Скрепя сердце

Он пришёл ровно в полночь. Айзава ждал на том же месте — на парапете, свесив ноги вниз, с термосом кофе и пачкой сигарет, которые купил на всякий случай. Не для себя. Для него. Малахит появился из вентиляционной шахты — бесшумно, как всегда. Но Айзава заметил: движения стали плавнее. Рука не висела плетью. Походка ровная. — Ты восстановился, — констатировал Айзава, не оборачиваясь. — А ты наблюдательный, Ластик. — Малахит устроился на парапете, оставляя между ними привычные три метра. — Прям Шерлок Холмс в обмотках. — Где ты был две недели? — Там, где лечился. — Где именно? — В таком месте, которого нет на картах. — Модулятор равнодушно перевёл слова в плоский металлический звук. — Не парься, Стёрка. Я жив. Рука цела. Могу снова бить морды. Всё в порядке. Айзава повернул голову. В красных линзах отражались огни города. — Ты не хочешь говорить. — Не хочу, — легко согласился Малахит. — И не буду. Давай просто посидим. Ты пьёшь свой ужасный кофе. Я покурю. Никаких драм. — У тебя перелом был. Открытый. Я видел кость. — Было. Зажило. — Линчеватель достал сигарету, прикурил от зажигалки с выцарапанным на корпусе иероглифом «тень». — У меня хорошая регенерация для безликого. Спасибо годам битой морды. Он замолчал. Айзава не давил. Они просидели так час — в тишине, нарушаемой только далёкими звуками города и щелчками зажигалки. Потом Малахит потушил сигарету о подошву ботинка и поднялся. — Мне пора, Ластик. Дела. — Какие дела? Ты две недели прятался. — А теперь выхожу из тени. — Он усмехнулся, и модулятор превратил смех в помехи. — Будь здоров, Эрасер-тян. Не скучай. И исчез. Айзава даже не пытался его удержать. Но он запомнил одну деталь: когда Малахит вставал, его правая рука дрогнула. Совсем чуть-чуть. Словно ещё болела. *«Зажило», — мысленно передразнил его Айзава. — «Конечно, зажило. Угу»*. --- Это случилось через четыре дня. Айзава узнал об этом не от полиции — ему позвонил перепуганный Ямада. — Шо! Твой тень-линчеватель попался! Его повязали у старых доков! Целая операция была, ты не в курсе?! Айзава выронил кружку с кофе. Керамика разбилась вдребезги, но он даже не заметил. — Когда? — Час назад. Сейчас везут в участок Камино. К Цукаути. Шо, ты где… Гудок. Айзава уже бежал. В участке было шумно — непривычно для полуночного времени. Айзава влетел в здание, игнорируя посты охраны, и сразу увидел Цукаути. Тот стоял в коридоре, мрачнее тучи, с папкой в руках. — Где он? — спросил Айзава, даже не поздоровавшись. — В кабинете для допросов. — Детектив кивнул на дверь в конце коридора. — Привели двадцать минут назад. Скрутили хорошо — анти-квирк наручники, блокираторы движения. Не сбежит. — Что с ним? Он ранен? — Неа. В этот раз обошлось. Но упрямый, как… — Цукаути запнулся, подбирая слово. — Как ты, в общем. Из-за двери донёсся глухой удар — словно ногой пнули стену. И голос. Искажённый модулятором, но Айзава узнал бы его из тысячи. — ...и этот стул можешь засунуть себе в… Допрос вы хотите провести? Тогда зовите того, кто умеет задавать вопросы. А вы, ребята, даже бумажку правильно в принтер засунуть не можете. — Он уже двоих послал, — устало сказал Цукаути. — В прямом смысле. Одному полицейскому сказал идти в известном направлении, другому… в общем, не будем о подробностях. — Пусти меня, — Айзава шагнул к двери. — Айзава-сан, ты не следователь. И ты слишком близок к объекту. — Я единственный, с кем он вообще разговаривает, Цукаути. Ты сам это сказал две недели назад. Или ты хочешь сидеть здесь до утра, слушая его остроты про родительницу? Детектив помолчал. Потом тяжело вздохнул и кивнул охраннику, который открыл дверь. Айзава вошёл. Кабинет для допросов был стандартным: стол, два стула, зеркало Гезелла (за которым, вероятно, уже толпились оперативники). Малахит сидел на стуле с закованными за спину руками. Наручники мерцали синим — блокираторы квирков, бесполезные против того, у кого квирка нет. Но поверх них были ещё и обычные стальные. Капюшон сбился, открывая спутанные тёмные волосы. Респиратор на месте. Линзы — красные, как всегда. — А, Ластик, — голос модулятора звучал почти весело. — Пришёл полюбоваться на клетку? Хороша, правда? Особенно вон та стена. Серый цвет. Мой любимый. Айзава сел напротив. Сложил руки на столе. — Малахит. — Точно. Это я. Тень. Линчеватель. Злодей, которого вы так долго ловили. — Он дёрнул руками, и наручники звякнули. — Может, снимешь? А то неудобно. Или вам нравится, когда я скованный? Фетиш такой? — Прекрати. — Что прекратить? Шучу. Вот вы, герои, совсем юмора не понимаете. — Он откинулся на спинку стула, насколько позволяли наручники. — Слушай, Ластик, сделай одолжение. Скажи этому своему детективу, что я ничего не скажу. Ни имени. Ни причуды (которой нет, ха). Ни адреса. Ничего. Пусть хоть всю краску из меня вытрясут. Я — пустышка. — Зачем ты пошёл на ту операцию? Ты знал, что это засада? Малахит замер на секунду. Потом пожал плечами — насколько позволяли скованные руки. — Знал. Но там были дети. Торговцы людьми. Ты же знаешь, Стёрка, я не умею проходить мимо. — Голос стал тише. — Это моя проблема. — Одна из многих. — Не учи меня жить, Ластик. У меня уже был учитель. Он умер. — В голосе промелькнуло что-то острое. — Допрос окончен? Я хочу в камеру. Там хотя бы стены не задают тупые вопросы. Айзава вышел через пять минут. Цукаути ждал в коридоре. — Ну? — Он не скажет ничего. Ты это знаешь. — Я знаю. — Детектив потёр переносицу. — Но есть новости. Хорошие и плохие. — Начинай с плохих. — Из Комиссии по надзору пришёл приказ. — Цукаути протянул Айзаве лист бумаги. — Малахита квалифицируют как «злодея, представляющего общественную опасность» из-за систематического насилия. И отправляют в Тартар. Айзава похолодел. — Тартар? Это тюрьма для серийных убийц и террористов. Он никого не убил. — Он искалечил двадцать семь человек. Многие — на всю жизнь. Это не игрушки, Айзава. — Цукаути убрал бумагу. — Хорошая новость: приказ вступает в силу через три дня. У тебя есть три дня, чтобы придумать, как его оттуда вытащить. — Ты же говорил про программу воспитания? — Говорил. Но для этого нужны его личные данные. Имя. Прошлое. Причина, по которой он стал линчевателем. Без этого Незу не подпишет. — Цукаути посмотрел прямо в глаза. — А он не говорит. Ты знаешь. — А если я узнаю? — Каким образом? — Не важно. Айзава развернулся и пошёл обратно к кабинету допросов. --- Он вошёл без стука. Сел на стул. Снял с шеи шарф и положил на стол — жест, который Малахит не мог не заметить. Без шарфа Айзава чувствовал себя голым. — Мне нужно твоё настоящее имя, — сказал он без предисловий. Модулятор издал короткий смешок. — Ах, вот как? Пришёл клещами вытягивать? Не выйдет, Ластик. Я и под пытками не скажу. — Дело не в пытках. Тебя отправляют в Тартар. Тишина. Впервые за всё время Малахит замолчал не для того, чтобы придумать колкость. Он просто… замер. — Тартар, — повторил он. Голос модулятора дрогнул. — Это… это тюрьма максимального уровня. — Да. Для тех, кого считают неисправимыми. — Но я никого не убил. — Ты искалечил двадцать семь человек. Закон не делает скидку на благородные мотивы, Малахит. — Айзава говорил ровно, но внутри у него всё кипело. — Три дня. Потом — пожизненное в бетонной клетке. Малахит смотрел в пол. Плечи опустились. Впервые он выглядел не как тень, не как линчеватель, не как зверь. Он выглядел как мальчишка. Испуганный. Сломанный. — И что ты предлагаешь? — спросил он тихо. — Чтобы я назвал имя? И меня посадили по-обычному? — Я предлагаю тебе другой путь. — Айзава подался вперёд, сокращая расстояние до двух метров. — Программа воспитания. Юэй. Ты будешь учиться на героя. Малахит поднял голову. В красных линзах отразилось непонимание. — Ты… ты издеваешься? — Ни капли. — Я — линчеватель. Я ненавижу героев. Я… — Он запнулся. — Я не могу стать героем. Это смешно. — Это единственный способ не оказаться в Тартаре, — жёстко сказал Айзава. — Или ты выбираешь бетонную клетку до конца жизни? Малахит дёрнулся. Наручники лязгнули. — Ты не имеешь права шантажировать меня! — Я имею право спасать тебя, даже если ты этого не хочешь. — Айзава встал. — Директор Незу согласился рассмотреть твою кандидатуру, но ему нужны данные. Полные. Имя, возраст, история. Без этого — отказ. И Тартар. — А если я не дам данные? — Тогда через три дня тебя увезут. И я ничего не смогу сделать. Малахит отвернулся. Айзава видел, как дрожат его плечи — мелкая, нервная дрожь, которую он не мог контролировать. — Уходи, — сказал линчеватель. — Оставь меня. — Нет. — Я сказал — уходи, Ластик! — Нет. — Айзава сел обратно. — Я буду сидеть здесь, пока ты не примешь решение. У меня есть три дня. И термос кофе. Я никуда не уйду. Они молчали час. Два. Три. В какой-то момент Малахит заговорил. Тихим, сломленным голосом, сквозь который модулятор пробивался с помехами. — Изуку. Мидория Изуку. Мне восемнадцать. Без причуды. Мать погибла при катастрофе в Хосу четыре года назад. Отца нет. — Пауза. — Всё. Остальное не твоё дело. Айзава записал. Не показывая, как колотится сердце. — Спасибо, — сказал он. И вышел. Цукаути ждал. Айзава протянул ему листок. — Вот. Держи. Но эти данные — только для Незу. Если они утекут в полицейскую базу, я лично сотру ваш участок с лица земли. Цукаути посмотрел на бумагу. Свернул. Убрал в нагрудный карман. — Договорились, — сказал он. — Я всё улажу с директором. --- Через два дня Айзава снова сидел напротив Малахита. В этот раз — без наручников. В обычной комнате для встреч. С двумя кружками чая, который линчеватель даже не тронул. — Незу согласился, — сказал Айзава. — Но с условиями. — Какими? — Голос модулятора был безжизненным. — Ты поступаешь в Юэй. На общих основаниях. Форма. Общежитие. Твоя личность — под грифом «секретно» до особого распоряжения. Преподаватели будут знать, кто ты. Студенты — нет. — И что мне это даст? — Лицензию героя через три года. Возможность легально применять силу. Защиту от закона. — Айзава помолчал. — И шанс перестать быть тенью. Малахит усмехнулся. Горько. — Ты правда думаешь, что я смогу сидеть за одной партой с этими… с теми, у кого есть причуды? Кто никогда не голодал? Кто не выцарапывал себе жизнь из грязи? — Думаю, ты сможешь всё, если захочешь. — Айзава посмотрел прямо в красные линзы. — Но выбор за тобой. Тартар или Юэй. Либо ты становишься тем, кем всегда должен был быть, либо гниешь в камере до конца дней. — Ты же знаешь, что я выберу, — тихо сказал Малахит. — Знаю. Но ты должен сказать сам. Линчеватель молчал минуту. Две. Потом снял капюшон — впервые при Айзаве. Открыл спутанные тёмно-зелёные волосы, бледное лицо, шрамы на скуле. — Я не хочу в Тартар, — сказал он. Уже без модулятора — Айзава впервые слышал его настоящий голос. Тихий. Хриплый от курения. Срывающийся. — Я не хочу умирать в бетонной коробке. И я… — он сглотнул, — я, кажется, устал быть один. — Тогда соглашайся. — Я ненавижу героев. — Я знаю. — И тебя буду ненавидеть за это. — Принимается. — И курить не брошу. — Не заставляю. Малахит — Изуку — посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом выдохнул. И кивнул. — Ладно, Ластик. Ты выиграл. — Он криво усмехнулся. — Но если я облажаюсь — это будет на твоей совести. — Не облажаешься. Я не дам. Изуку отвернулся к окну. За стеклом занимался рассвет — серый, туманный, городской. — Знаешь, Стёрка, — сказал он. — Ты странный. Все герои, которых я встречал, проходили мимо. А ты… ты влез. Влез в мою жизнь, в мою голову. И теперь я не знаю, как тебя оттуда выковырять. — А зачем выковыривать? — Айзава встал. — Может, я там и должен быть. Изуку ничего не ответил. Но когда Айзава вышел, он не убрал взгляд от окна. И впервые за много лет — не почувствовал желания сбежать. Он просто сидел. Смотрел на рассвет. И, кажется, впервые за долгое время — дышал. --- — Он разговаривал с тобой, — сказал Цукаути, глядя на монитор, где Изуку пил чай в комнате для встреч. Без масок. Без капюшона. Просто бледный парень со шрамами и усталыми глазами. — Три дня молчал как рыба. Послал всех. А с тобой… поговорил. — Потому что я не пытался его ломать, — ответил Айзава. — Я просто сел рядом. И ждал. — Ты влюбился в него, что ли? — буркнул детектив. Айзава посмотрел на него долгим, непроницаемым взглядом. — Не твоё дело, Цукаути. И вышел. Оставив детектива с открытым ртом. Потому что Айзава Шота не краснел. Никогда. Но сейчас его уши были подозрительно розовыми. А за стеклом Изуку Мидория — бывший линчеватель, будущий герой — сделал глоток чая и улыбнулся. В первый раз за четыре года. Никто этого не видел. Кроме камеры наблюдения. Но запись потом «случайно» стёрлась. Слишком личное.