Глава 3. О человеческих желаниях

Район, где жил Сакакибара Такэру, не назывался трущобами только потому, что для трущоб здесь было слишком мало людей. Дома стояли вперемежку с пустырями, заросшими бурьяном. Заборы кренились, крыши просели, а асфальт на дороге кончился ещё лет десять назад. Одна из немногих вывесок, ещё сохранивших яркость, гласила: «Закусочная», а ниже виднелась. замусоленная пластиковая табличка с часами работы. Перед входом стоял ржавый велосипед с пристёгнутым к багажнику картонным ящиком — всё, что осталось от чьей-то утренней доставки. Где-то в глубине квартала монотонно, на одной ноте, работал старый кондиционер , дребезжащий вентилятор выплёвывал в воздух струю нагретого воздуха. Из открытого окна на втором этаже доносилось звуки, включенного телевизора — ведущие говорили о чём-то бодрым голосом, но слова тонули в помехах. Иногда эхо подхватывало далёкий лай собаки — два-три хриплых лая, и снова тишина. Где-то в пустыре ветер шелестел жёсткими стеблями бурьяна, заставляя их тереться друг о друга с сухим, скребущим звуком. Пахло здесь сыростью, откуда -то тянуло жареным маслом и дешёвым соусом ,из водосточной трубы доносился сладковато-приторный запах застоявшейся воды. Редкие прохожие — молчаливые мужчины в рабочей одежде — оставляли за собой шлейф дешёвого табака и пота. Ветер с пустыря приносил горьковатый аромат полыни и жженного мусора. — Миленько, — заметил Годжо, выходя из машины. Акира скептически приподняла бровь на это замечание. Яга сверился с блокнотом.— Дом номер семь. Дом Сакакибары Такэру стоял в самом конце узкого проулка, где дорога превращалась просто в тропу, протоптанную между корнями разросшихся сорняков. Здание когда-то было частью дешёвого дома, но половину квартир заколотили ещё до того, как Такэру сюда въехал. Фасад выглядел так, будто его никто никогда не красил: серая, шершавая древесина, кое-где залатанная кусками фанеры. Окна на первом этаже закрывали грязные ставни, на втором — стекла были заклеены газетами в несколько слоёв, пожелтевшими от времени и влаги. Водосточная труба проржавела насквозь и отвалилась от стены, повиснув под углом, как сломанная кость. Над входом висела табличка с фамилией — «Сакакибара», выведенная чёрным маркером на куске картона и приклеенная скотчем, который уже не держался на одном углу Они постучали, но никто не открыл. На второй стук было тоже самое, сплошная тишина. — Может, никого нет, — засомневалась Акира. — Есть, — ответил Яга, кивнув на щель под дверью. — Свет горит. Он постучал в третий раз, громче. За дверью послышались шаги — тяжёлые, шаркающие, будто человек волочил ноги. Кто-то приближался не спеша, словно преодолевал длинный коридор. — Чего надо? — Голос из-за двери был хриплым, уставшим и недовольным, как будто он спал, и его сейчас разбудили. — Сакакибара Такэру? — ровно спросил Яга.— Мы из колледжа. Расследуем смерть вашего брата. — Не знаю я ничего, — отрезали из-за двери. — Идите к матери. Она вам всё расскажет. Дверь дёрнулась — Такэру попытался закрыться изнутри на щеколду. Акира услышала металлический лязг, похожий на засов, который никак не попадал в паз. — Нам нужно задать вам несколько вопросов, — настаивал Яга. И тихо добавил, уже для своих: — Держи. Годжо не дожидался уточнений. Он молча упёрся ладонью в дверь снаружи, прямо на уровне лица. Акира увидела, как его пальцы побелели от усилия. Дверь снова дёрнулась, но приоткрылась только на пару сантиметров — ровно настолько, чтобы в щель пахнуло перегаром, смешанным с дешёвым табаком и застарелым потом. Пьёт, — поняла Акира. — Даже не с утра, а с прошлого вечера, а может, с позапрошлого. — А мне нужно, чтобы вы ушли, — голос стал злее, напряжённее. — Я ничего не знаю. Ни про брата, ни про его дела. Отстаньте меня. Он пытается закрыть дверь, но сил не хватило, руки у него продолжали дрожать. — А ты торопишься куда-то? — спросил Годжо лениво. — Пожар? Землетрясение? Или просто пиво в холодильнике греется? Мы быстро, не переживай. И тут же Акира заметила, как Годжо чуть надавил сильнее на дверь. — Не заходил он ко мне, — буркнул Такэру, и в голосе прорезалась усталость. — Месяца три. А может, и больше. Я его не видел. Какое мне дело что там с ним произошло? Я тут сижу, никого не трогаю. Идите к матери, я всё сказал. — У вас есть другие родственники? — спросила Акира. — Есть ещё сестра. Её адрес знаете, если да, то отстаньте вы уже от меня. Годжо вздохнул, громко и театрально, как будто ему надоел плохой спектакль. Потом постучал костяшками по двери — на этот раз вежливо, почти ласково. — Спасибо за помощь. Ты прям кладезь информации. Может, ещё что вспомнишь без напоминаний? Нет? Ну ладно. Яга молча достал визитку, и просунул ему в щель Такэру.— Если вспомните что-то важное, позвоните. В ответ — молчание. Потом щеколда всё-таки клацкнула. Шаги быстро-быстро удалились. Они вышли от Такэру. Акира молчала, переваривая его грубость. — Доброжелательный тип, — заметил Годжо, отряхивая ладонь о джинсы. — Прям захотелось остаться на чай. Яга уже открыл дверцу машины.— Следующая по списку мать. А потом началась возня. Повозились ремень безопасности — дзиньк, щелчок, клацанье пластмассы. Потом ещё раз. Потом какой-то металлический звук, будто Годжо пытался ключом открыть консервную банку. Акира медленно повернула голову назад. — Сатору, — мягко сказала Акира. — Мм? — Годжо сидел, неестественно вывернувшись, и воевал с ремнём. — Пристегнись. — Я пытаюсь. — Он дёрнул лямку так, что она со свистом проехала по плечу. — Что значит «пытаюсь»? — Акира почувствовала, как в виске запульсировала жилка. «Неужели он даже пристегнуться нормально не может?» — Ремень заело. «Его что, в детстве не учили»? Акира вздохнула — протяжно, с надрывом, показывая, как она устала от этой жизни. Вылезла на улицу, обошла машину по холодному асфальту, открыла заднюю дверь. Годжо сидел с самым невинным видом, ремень был нормально вставлен в замок. Ничего не заедало. Всё было идеально. — Он вставлен, — сказала Акира, показывая пальцем на замок. — Да ладно? — Годжо уставился на замок с таким выражением, будто видел его впервые в жизни. — А я думал, там пружина сломалась. — Какая пружина? — Акира прищурилась. — Внутренняя. Ты её не видишь, она там, глубоко. — Он постучал пальцем по пластику. — Говорю же, заело. «Он издевается. Он точно издевается. Я сейчас ему что-нибудь сделаю». Акира сжала кулак. Потом разжала. — Годжо. — Что? — Нажми на красную кнопку. — А если не сработает? — удивленно спросил он. — Сработает. Он нажал — медленно, с трагической торжественностью, будто запускал ядерный реактор. Ремень щёлкнул и отстегнулся — обычный, нормальный, рабочий ремень. — Сработало, — сказал Годжо с таким видом, будто это было чудо. Будто он только что выиграл в лотерею. Будто ремень сам осознал свои ошибки. Акира посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Смерила от макушки до коленей — хотя ей пришлось для этого опустить взгляд, потому что она стояла на улице, а он сидел в машине. — Ты притворялся, — сказала она безапелляционно. — Я? — Он прижал руку к груди, изобразив оскорблённую невинность. — Я бы никогда. «Врёт. Даже не краснеет. Профессиональный лгун. Ему бы в театре играть, а не проклятия уничтожать». Акира вздохнула, провела рукой по лицу и уже собралась возвращаться на своё место, как Годжо подался вперёд — насколько позволял всё ещё не пристёгнутый ремень. — Кстати, когда закончим, давай сходим за моти. Акира замерла на полпути. — За моти? — Она переспросила так, будто он предложил ей купить живого крокодила. — Ты любишь сладкое. Я видел. — Он кивнул, уверенный в своём открытии, как учёный, доказавший теорию относительности. — У тебя взгляд меняется, как только ты слышишь сладкое. Как у кота, который увидел сметану. «Я что, настолько предсказуема?» — Акира почувствовала, как к щекам приливает тепло. — Сейчас не время для моти. — Для моти всегда время, — парировал Годжо. — Моти — это универсальная константа. Наравне со скоростью света. «Скорость света тут вообще при чём? Он несёт какую-то чушь, но... моти действительно хочется». Акира покачала головой — и поймала себя на том, что уголок рта предательски ползёт вверх. — Ладно. Как только закончим всё дела. — Как закончим, — повторил её слова Годжо с такой уверенностью, будто он уже видел будущее. А может, и видел — кто его знает. Она закрыла дверь — аккуратно, без хлопка. Яга, который всё это время терпеливо ждал за рулём, наблюдая за сценой через зеркало заднего вида, медленно выдохнул. Так выдыхают люди, которые привыкли к абсурду и уже не борются. — Теперь все пристегнуты? — спросил он голосом, не предвещавшим ничего хорошего, если ответ будет «нет». — Да, — ответила Акира. — А я — нет, — раздалось с заднего сиденья. Яга закрыл глаза, медленно, будто призывал всё ками на помощь своему терпению. — Сатору. — Шучу. — В голосе Годжо слышалась широкая, довольная улыбка. — Пристегнут. Честное слово. Можете проверить. — Не будем, — сказала Акира. Яга завёл двигатель. Машина тихо заурчала и тронулась с места. Акира отвернулась к окну. Она не улыбалась, честно-честно. Спиной чувствовала взгляд Годжо, который, наверное, смотрел в затылок — или просто пялился в окно, но Акира готова была поклясться, что он смотрит именно на неё. «Придурок, — подумала она. — Какой же он придурок». Краем губ — тем самым, предательским уголком — действительно было что-то похожее на улыбку. Но она быстро спрятала её, сделав вид, что разглядывает облака. *** Дом матери Сакакибары стоял в более благополучном районе, но тоже чувствовалось запустение — краска на ставнях облупилась, палисадник зарос сорняками, дорожка к крыльцу потрескалась. Аккуратные домики соседей выглядели ухоженными, а этот — как выпавший зуб в ровном ряду. Сакакибара Харуко встретила их на пороге — пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок на затылке, и жёсткими глазами. В глазах её глазах была вселенская усталость, будто вместе с сыном умерла и частичка её. Она держалась прямо, даже слишком прямо, будто каждую минуту напоминала себе: «Не раскисай». — Вы по поводу Кэна? — спросила она сухо, без лишних приветствий. Она даже не посторонилась, не пригласила войти. Просто стояла на пороге, перекрывая проход, и смотрела на них — сначала на Ягу, потом на Акиру, потом на Годжо. Руки её были скрещены на груди, одна ладонь сжимала локоть. Кофта с растянутыми манжетами сползла с плеча, но она не поправила. — Да, — сказал Яга. — Мы хотели бы задать несколько вопросов. Он выдержал паузу. Харуко помедлила, затем чуть качнулась вперёд — будто проверяла, не отшатнутся ли они. Не отшатнулись. Тогда она медленно, неохотно, отступила на шаг внутрь. Дверь придержала ногой — не то чтобы приглашала, скорее разрешала. — Задавайте, — бросила она через плечо и развернулась к ним спиной. Пошла по коридору, не оборачиваясь. Ступала тяжело, сбито, хотя пол был ровный. В какой-то момент споткнулась о собственный порог — повела плечом, удержалась, но не замедлилась. Акире показалось, что Харуко идёт так, будто всё время куда-то опаздывает — или от кого-то убегает. Она свернула в гостиную и села на жёсткий стул у окна, не приглашая их сесть рядом, Акире показалось, будто она упала в него, её ноги сами подкосились. Руки безвольно легли на колени. Она не смотрела на них. Смотрела куда-то в стену, в щель между шкафом и обоями, где давно никто не протирал пыль. — Сын ко мне не заходил, — сказала она тихо, почти без интонации. — Не звонил. Не интересовался. А теперь... — она замолчала. Губы дрогнули, но она не заплакала. Только провела ладонью по лицу — медленно, будто стирала что-то невидимое. — Теперь я даже похоронить его не могу нормально. — Он не оставлял вам никаких вещей? — спросила Акира. Харуко долго молчала. Потом чуть шевельнула плечом — то ли пожала, то ли просто вздохнула. — Ничего. — Пауза. — Только... для внучек. Для дочкиных девочек. Она сказала, что он привёз им подарки. Харуко произнесла это так, будто говорила не с ними, а сама с собой, вспоминала. — Для внучек? — переспросил Яга. — У дочери две девочки. Химари и... — Харуко запнулась. На секунду замерла, потом махнула рукой — устало, без раздражения. — Мидзуки. Они обычные девочки, но младшая очень обидчивая. Вечно завидует сестре. Она сказала это без осуждения. Просто констатировала факт, как то, что сегодня вторник и на улице ветер. — Он ничего не говорил о ком-то ещё? — уточнил Яга. Харуко медленно повернула голову в его сторону. Глаза у неё были мутные, невыспавшиеся, с красными прожилками. — О ком? — переспросила она. Голос не стал громче. — У него никого не было. Работа, дом, иногда к сестре заезжал. И всё. Она снова уставилась в стену. — Вы не знаете, он с кем-то встречался? — тихо поинтересовалась Акира. Харуко помолчала. Потом медленно, очень медленно покачала головой — не отрицая, а скорее отмахиваясь от самой мысли. — Встречался? — повторила она, будто слово было слишком тяжёлым. — Если и встречался, мне не говорил. Да и некогда ему было. Он всё в этом вашем колледже пропадал. А теперь вот так вышло… Она замолчала. Веки её отяжелели, и на секунду Акире показалось, что Харуко сейчас просто закроет глаза и уснет — прямо на этом жёстком стуле, не дождавшись, когда они уйдут. Яга кивнул, поблагодарил, и они вышли. На улице воздух показался свежим, хотя пахло всё той же пылью и сухой травой. — Она не знает, — сказал Годжо. — Или не хочет знать, — ответила Акира. Она оглянулась на дом. За занавеской мелькнула тень — Харуко всё ещё сидела на стуле, глядя в стену. *** Дом сестры стоял в пригороде, где улицы уже утопали в сумерках, когда они наконец добрались. То, что днём казалось аккуратным и зелёным, теперь выглядело размытым и чужим. Фонари горели через один, и тени от деревьев ложились на дорогу длинными, дрожащими полосами. Сам дом был небольшим, с маленьким садом перед фасадом — кусты роз, давно не стриженные, детские качели на цепи, которые чуть поскрипывали на ветру. Окна горели тёплым жёлтым светом, за занавесками угадывались движения. Внутри кто-то был. Акира заметила велосипед, брошенный прямо на газоне, — розовый, с погнутым колесом, и пару резиновых сапог у крыльца: маленькие и чуть побольше. — Похоже, дети ещё не спят, — заметил Годжо. Яга постучал. Дверь открылась не сразу. Сначала за занавеской мелькнула тень, потом щёлкнул замок, и на пороге появилась Сакакибара Мидори — женщина лет тридцати с небольшим, в простом сером свитере и длинной юбке. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице — усталость и тревога. Она нервно теребила край фартука, хотя на ней не было никакого фартука — просто привычный жест, когда пальцам нужно чем-то заняться. — Да, — сказал Яга. — Можно войти? Мидори помедлила. Потом отступила, пропуская их, и быстро, почти бесшумно закрыла дверь. — Только тихо и быстро, — сказала она. В гостиной было душно и тесно. Массивный диван, обитый потёртым велюром, тяжёлые шторы, ковёр с длинным ворсом. На журнальном столике — недопитая кружка чая и раскрытая детская раскраска и цветные карандаши. На стенах — рисунки, приколотые кнопками. Вот криво нарисованная кошка с огромными глазами — под ней подпись: «Кошка Мидзуки». Вот что-то похожее на замок, раскрашенное фломастером в розовый и фиолетовый, с башнями, которые заваливаются набок. Рядом — семейный портрет: четыре фигурки, держащиеся за руки, у одной из них волосы закрашены чёрным, плотно, так, что проглядывают дыры в бумаге. «Мама и мы», — написано сверху печатными буквами. Папы нет. А на отдельном листе, приколотом в самом углу, почти у пола, нарисован мужчина. Глаза у него зелёные, большие, с длинными ресницами — наверное, девочке показалось, что так красивее. Рот растянут в широкую, немного неровную улыбку. На щеках — розовые кружочки румянца. Под рисунком корявая подпись: «Дядя Кэн». Мидори усадила их на диван, сама села на стул напротив. Сжала колени ладонями. — Он заходил ко мне неделю назад, — сказала она. — Привёз подарки Химари и Мидзуки, и сразу ушёл. — Вы не заметили ничего странного в его поведении? — спросила Акира. Мидори опустила глаза. — Он был таким, как бы сказать, слишком весёлым, наверное. Слишком улыбчивым. — Она замолчала. Пальцы сцепились в замок. — Он говорил, зачем ездил в то святилище? — спросил Яга. — Нет. — Мидори покачала головой. — Я спрашивала, но он отмахнулся. Сказал, что это неважно. — Вы не знаете, были ли у него отношения с кем-то? Женщина? Мужчина? Может он состоял где-то? В каком-то клубе? — спросила Акира. Мидори покачала головой, не поднимая глаз. — Никого. Он никого не приводил. И не рассказывал. Она говорила ровно, даже слишком ровно. Но пальцы, сцепленные на коленях, сжимались и разжимались — белые костяшки, потом снова розовые. Акира заметила: Мидори не смотрит на них. Взгляд скользил по стенам, по ковру, по своим рукам — куда угодно, только не в лица гостей. Яга сделал паузу. Потом спросил:— Он говорил с кем-то о деньгах? О долгах? — Нет. — О работе? — Нет. — Мидори дёрнула плечом, будто отгоняла муху. — Я уже сказала: он ничего мне не рассказывал. Мы виделись раз в месяц. Он привозил подарки девочкам, пил чай и уходил. Мы не разговаривали о серьёзном. — А о чём вы разговаривали? — вклинился в разговор Годжо. — Не о чем серьезном, о погоде, о детях, о том, что мать снова жалуется на давление. Её голос звучал устало, но всё так же гладко. Слишком гладко. Акира посмотрела на Годжо, похоже он тоже это слышал. В этот момент наверху что-то громко упало. За спиной Мидори, в глубине коридора, послышался детский плач — сначала тихий, потом громче. — Проклятье, — выдохнула Мидори и сорвалась с места. — Мидзуки! Я же сказала лежать! Она вскочила так резко, что стул качнулся и чуть не опрокинулся. Даже не взглянув на гостей, она выбежала из гостиной. Шаги её загрохотали по лестнице — быстро, тяжело, а в гостиной в этот момент стало тихо. Акира подождала несколько секунд. Потом встала. — Осмотримся, — сказала она тихо. Годжо уже стоял у серванта. Он открыл верхнюю дверцу — ничего примечательного. Нижнюю— старые журналы, сложенные стопкой. — Она нервничает не просто так, — сказал он, листая один из них. — Либо знает больше, либо боится. — Или и то, и другое, — ответила Акира. Она подошла к стене с фотографиями. Семейные снимки в дешёвых рамках: вот Мидори с мужем на свадьбе — мужчина с жёстким лицом, стоит с ней рядом, не обнимая. Вот она с двумя девочками — Химари и Мидзуки, совсем маленькими. Химари — серьёзная, с большими тёмными глазами и туго заплетёнными косичками, сжимала в кулачке край маминой юбки. А Мидзуки, пухлощёкая и вихрастая, сидела у матери на коленях и радостно таращилась в объектив, будто только что увидела что-то очень смешное. Вот старый снимок: двое детей — мальчик лет четырнадцати и девочка лет десяти. Кэн и Мидори. Акира внимательно всмотрелась в лицо брата — обычный парень, ничего особенного. — Смотри, — сказал Годжо. Он стоял у маленького столика в углу, где под телефоном лежал блокнот для записей. Акира подошла. Блокнот был дешёвый, с оторванным уголком. На первой странице чей-то небрежный почерк — не Мидори, скорее детский, печатными буквами: «тётя Мисато. телефон 080-...» — Мисато? — тихо перечитала Акира. — Это имя ещё не всплывало. — И Яга его не называл, — заметил Годжо. — Откуда оно в блокноте, если Мидори «никого не знает»? Акира достала телефон и сфотографировала страницу. Годжо тем временем открыл ящик столика — внутри лежали скомканные чеки, старая ручка, конфетный фантик и сложенный вчетверо листок. Он развернул его. — Список вещей, — сказал он. — Игрушки, одежда, детское питание. И внизу — «отвезти Юкитеру». —Хороший вопрос, — Годжо повернул листок к ней. Акира наклонилась, заглянула через его плечо. Почерк был торопливый, но аккуратный — не детский, скорее женский, уверенный. Список занимал полстраницы: «кукла, пазлы, тёплая кофта, витамины». И в самом низу, чуть отступив, — «отвезти Юкитеру». — Имя незнакомое, — сказала Акира, не отрывая глаз от листка. — И не из их семьи. — Значит, кто-то на стороне, — усмехнулся Годжо. Он сунул листок обратно в ящик, но перед этим Акира быстро сфотографировала и его на телефон. Акира выпрямилась и посмотрела на лестницу, откуда всё ещё доносился приглушённый плач. — Она знает, кто это. И не хочет говорить. — Тогда мы спросим у того, кто не привязан к семейным секретам, — сказал Годжо, кивая в сторону двери. — Например, у старшей девочки. Она вышла из гостиной и уже взялась за перила, чтобы подняться, как сверху послышался быстрый топот. — Я не могу спать! — закричала Мидзуки, выбегая в гостиную босиком. — Мама сказала, папа приедет, но папа не приехал! Девочка была растрёпанная, в сбившейся пижаме с енотиками, и смотрела на Ягу с Годжо круглыми глазами. — Мидзуки, вернись! — послышался сверху голос Мидори. Годжо наклонился к девочке. — Привет, — сказал он мягко. — А ты, наверное, Мидзуки? Мне твои рисунки очень понравились. Особенно тот, где дядя Кэн с зелёными глазами. Девочка заулыбалась.— Это я нарисовала. А дядя Кэн приносил мне шоколадку. И Юкитеру тоже приносил. В комнату вбежала запыхавшаяся Мидори.— Мидзуки, иди наверх сейчас же! — Юкитеру — это кто? — как бы невзначай спросил Годжо, не глядя на Мидори. — Мой друг, — гордо сказала девочка. — Он живёт у тёти Мисато. Мы с ним играли, когда дядя Кэн приезжал. — Мидзуки! — голос Мидори сорвался на крик. — Что? — девочка надула губы. — Ты же сама сказала, что дядя Кэн их любит. Мидори закрыла лицо руками. Плечи её тряслись. Акира поравнялась рядом с Ягой. — Мы видели ваш блокнот, — сказала она тихо. — Имя Мисато и телефон. И список вещей для ребёнка по имени Юкитеру. — Вы знаете эту женщину? — спросил Яга у Мидори. Та молчала. — Мама ни в чем не виновата, — вдруг сказала Химари, которая незаметно спустилась следом и стояла в дверях. — Химари, замолчи! — крикнула Мидори. — А что? — Химари посмотрела на мать холодно. — Дядя Кэн говорил, что Юкитеру — не сын того мужчины. И что тётя Мисато плачет, потому что не может его забрать и сбежать. Я слышала, как вы с ней говорили по телефону. Ты ей сказала: «Кэн бы не хотел, чтобы ты страдала одна». Мидори опустилась на стул, закрыв лицо руками, и давясь слезами. Затем Мидори резко подняла голову. В глазах её стояли слёзы, но голос, когда она заговорила, был громким, почти выкриком — в нём прорвалось всё, что она сдерживала. — Кэн не говорил! — выкрикнула она. — Он просто сказал, что она попала в беду, что у неё плохой муж, что ей нужна помощь. А потом... потом он стал к ней ездить. Часто. Подарки привозил. И Юкитеру... он называл его «мой хороший папа». Она всхлипнула. — Грязная история, — прошептала она. — Я не хотела, чтобы мать знала. Она бы умерла от стыда. И вы не должны были... не здесь, не при детях... — Вы сказали, что не знаете никакой Мисато, — холодно заметила Акира. — А вы бы стали рассказывать чужим людям, что ваш брат путался с замужней женщиной с ребёнком, которая даже не развелась? — Мидори подняла на неё заплаканные глаза. — Это позор. На всю семью. Вы понимаете? — Не говори так, мама, — тихо сказала Химари. — Дядя Кэн был хороший. Он никого не бросал. Мидори замерла. Потом медленно опустилась на стул, закрыв лицо ладонями. Плечи её вздрагивали, но она уже не плакала — просто сидела, обессиленная, и молчала. Мидзуки, которая всё это время стояла в стороне, подошла к матери и обняла её за плечи. — Юкитеру мой друг, — сказала девочка. — И дядя Кэн приносил мне шоколадку. Он хороший. И тётя Мисато тоже хорошая. Мидори не ответила. Яга тяжело вздохнул. — Где живёт Мисато? Яга записал названный адрес. Повисла тишина. И в этот момент Годжо опустился на корточки перед девочками. — Слушайте, — сказал он, и голос его стал мягким, почти шёпотом. — А можно я посмотрю на те подарки, которые дядя Кэн вам привёз? Я ничего не возьму. Просто... это же последнее, что он вам подарил. Правда? Такие вещи надо запоминать. Мидзуки тут же сорвалась с места и побежала к лестнице. — Сейчас! — крикнула она на бегу. — Я принесу! Она взбежала на второй этаж, и оттуда послышался топот, потом скрип кровати. Химари осталась сидеть на диване, обняв колени. Рядом с ней лежала детская книга с яркой обложкой. Девочка положила на неё руку, но не отдала. — А у тебя что? — мягко спросил Годжо. — Книга, — сказала Химари. — Я уже прочитала. — Можно посмотреть? Химари помедлила, потом взяла книгу и протянула ему. Годжо открыл её. Перелистал первую страницу, вторую. Дошёл до конца. На последней странице кто-то нарисовал фломастером улыбающееся солнце и подписал корявыми буквами: «Для Химари и Мидзуки. От дяди Кэна». Он аккуратно провёл пальцем по рисунку. Потом закрыл книгу и вернул. — Хорошая книга, — сказал он. — Ты правильно сделала, что читаешь. Сверху снова послышался топот — Мидзуки бежала вниз, прижимая к груди мягкую игрушку. Заяц с длинными ушами был как новый — пушистый, аккуратный, даже бантик на шее не помялся. — Вот! — девочка подбежала к Годжо и сунула зайца ему прямо в лицо. — Смотри! — Красивый, — серьёзно сказал Годжо. — Очень. Ты с ним спишь? — Да! — Мидзуки прижала зайца к щеке. — Он меня охраняет. И никому не даю. — Правильно, — кивнул Годжо. — Такие подарки надо беречь. Он протянул руку, Мидзуки на секунду заколебалась, потом дала ему зайца. Годжо осторожно, двумя пальцами взял игрушку, осмотрел. Потом вернул. — А какой он был? — как бы невзначай спросил Годжо. — Дядя Кэн. В последнее время. Мидзуки нахмурилась. — Странный, — сказала она. — Улыбался всё время. Но не как раньше. — А как? — мягко спросила Акира. — Зло, — вдруг сказала Химари. — Как будто он знал что-то, чего мы не знаем. И ему было... весело. Но не по-доброму. Как будто он с кем-то играл, и знал, что выиграет. Мидори дёрнулась, но ничего не сказала. — Не надо так, — тихо сказала Мидзуки. — Он был добрый. — Был, — согласилась Химари. — Но потом стал другим. Мама, ты же сама говорила. Мидори закрыла глаза и просто покачала головой. Годжо поднялся. — Спасибо, девочки, — сказал он. — Берегите подарки. — Мы уходим, — попрощался Яга. — Вы не в чем не виноваты. На пороге Акира обернулась. Химари стояла на лестнице, обняв колени, и смотрела на них с робкой надеждой, будто ждала, что они смогут что-то исправить, то, что с чем маленькие справятся не могут. — До свидания, — сказала Акира. — Передайте Юкитеру, что я по нему скучаю, — ответила девочка. Они вышли на крыльцо. Сумерки сгустились, воздух стал холодным. Машина ждала у тротуара. Яга сел за руль и завел двигатель. Акира села в машину и закрыла глаза. — Адрес у нас есть, — сказал он. — Мисато живёт недалеко. Успеем до темноты. — Ну? Что там? — спросила Акира, поворачиваясь к Годжо, когда они отъехали. — Книга чистая. Заяц тоже. Абсолютно. — Он помолчал. — Но на подписи — очень слабый след. Сами предметы не прокляты. Аманодзяку касался их, но не заразил. Просто отпечаток. Как если бы он взял книгу грязными руками — след остался, но сама книга чистая. Он не хотел навредить девочкам. Он вообще не выбирал их в жертвы. — Откуда такая уверенность? — удивилась Акира. — Если бы выбирал, след был бы сильнее. И агрессивее. А здесь — просто присутствие. Как будто он зашёл, оставил подарки и ушёл, без злого умысла. — Очень странно для того, кто украл чужое лицо, — заметила Акира. — Странно, — согласился Годжо. — Но факт: девочкам ничего не угрожает. Он прошёл мимо. — Или для того, кто ещё не до конца стал монстром, — сказала Акира. — А может, — тихо сказал Годжо, — он сам не понимает, кто он теперь. И проверяет границы. Что можно, а что нельзя. Странная мораль. — Тварь с остатками совести, — бросил Яга, не оборачиваясь. — Такие самые опасные, — добавила Акира. — Потому что непредсказуемые. Сумерки сгущались, превращая улицы пригорода в размытые пятна — серые, синие, фиолетовые. Фонари ещё не зажгли, и дома казались плоскими, нарисованными на картоне. Акира откинулась на спинку сиденья, переложила косу на другое плечо, чтобы не мешала, и посмотрела в окно. О чём он думал? Когда шёл в это святилище, когда касался камня, когда понимал, что тьма входит в него? Она представила себе Сакакибару — взрослого мужчину, который работал в колледже, коллекционировал старые карты и ездил к любовнице по выходным. Обычный человек, совсем не герой, не маг. Что заставило его пойти туда? Она знала ответ. Вопрос был в том, хочет ли она его признавать. Он хотел помочь и ей, и ребенку. Думал, что сможет вытащить их из этого дерьма. Думал, что рискнуть — это нормально, потому что на кону не его жизнь, а чья-то чужая, более важная. — Акира усмехнулась. — Идиот. Однако она сама была такой же. Тоже рисковала. Тоже лезла туда, где можно было не лезть. Тоже оправдывала это тем, что «так надо». Но ему — зачем? Он не маг. Он не был обязан. Он мог просто отмахнуться, сказать «это не мои проблемы», и жить дальше. Что его толкнуло? Она представила лицо Мисато. Уставшее, затравленное. Женщина, которая боялась собственного мужа и мечтала сбежать. Она просто жаловалась. Просто надеялась. А он... Он хотел быть героем. Акира поняла это внезапно, с какой-то холодной, неприятной ясностью. Ему надоело быть просто сотрудником. Сидеть в колледже, перебирать бумаги, делать то, что скажут. Он хотел почувствовать, что может что-то изменить. Что его жизнь — не зря. И он поверил, что может рискнуть, ухватиться за эту возможность. И возможность дала ему иллюзию силы. А потом забрала всё. Акира провела рукой по лицу. Она подумала о себе. А я? Почему я здесь?Дядя попросил. Это было правдой. Но не всей. Я же не хотела приезжать, но всё равно поехала? Потому что я тоже хочу что-то изменить. Или потому что мне просто нравится рисковать? Или потому что я, как и он, не умею сидеть на месте? Она усмехнулась. Какая разница. Я здесь. Я сделаю то, что должна. Акира закрыла глаза и прислонилась к холодному стеклу. — Приехали, — сказал Яга, останавливаясь у небольшого дома. Маленький дом в конце улицы. Акира ожидала увидеть что-то такое же унылое, как и всё вокруг, — но ошиблась. Особняк был сложен из светлого камня, с большой дубовой дверью, коваными элементами на окнах и аккуратной черепичной крышей. Палисадник ухожен: низкий самшитовый бордюр, подстриженные кусты азалии, даже маленький фонтан — правда, не работающий. В одном окне горел тусклый жёлтый свет, в другом было темно. Внутри, за плотными шторами, угадывалось богатство — дорогая штукатурка, широкие подоконники, может быть, даже камин. Никто из окружающих соседей так не жил. Всё здесь, каждая деталь в этом доме, всё дышало деньгами. — Ух ты, — присвистнул Годжо. — И это живёт женщина, которая боится своего мужа? — Пугающий контраст, — тихо сказала Акира. Вечер был прохладным, и Акира пожалела, что не взяла куртку потолще. Где-то лаяла собака, потом замолкла. Яга постучал, и Мисато открыла дверь сама. На ней был дорогой шёлковый халат цвета бордо, волосы уложены в сложную причёску, на пальцах — кольца с камнями. Выглядела она ухоженно, даже роскошно, но в глазах не было ни боли, ни скорби. Только холодное раздражение. Интересно, — подумала Акира. — Она выглядит так, будто мы пришли не по поводу смерти, а по поводу просроченного счёта. — Вы по поводу Кэна? — голос ровный, без приветствий. — Заходите, раз приехали. — Вы Мисато? — уточнил Яга. Она кивнула, коротко, без лишних эмоций. Мельком глянула на машину, потом на них, потом на дорогу — будто проверяла, не приехал ли кто ещё. — Только сразу к делу, меня жалеть не нужно. — Она прошла в гостиную, не оборачиваясь, села в кресло, закинула ногу на ногу. Внутри было роскошно: мраморные полы, большая люстра, дорогая мебель — и ни одной личной вещи. Ни фотографий, ни книг, ни цветов. Пахло дорогим парфюмом и различными благовониями, как будто не смогли решить какие нравятся, и решили использовать все сразу. Яга сел напротив. Годжо пристроился на подлокотник дивана, всем видом показывая, что это не допрос, а так, светская беседа. — Вы знали Кэна? — спросил Яга. — Знала. — Мисато взяла с журнального столика пачку тонких сигарет, закурила, не спросив разрешения. — Он был очень удобный, глупый, но добрый. Думал, что любит. — А вы? — спросила Акира. Мисато выпустила струю дыма в потолок. — А я хотела уйти от мужа. Кэн обещал помочь. Сказал, что скоро у нас всё получится. Найдёт деньги, купит дом, мы начнём новую жизнь. — Она усмехнулась. — Какая глупость всё-таки, муж не отпустил бы просто так. Но Кэн верил. Она не любила его, — поняла Акира. — Она его использовала. И даже не стыдится этого. — Как вы узнали про святилище? — спросил Яга. Мисато стряхнула пепел в хрустальную пепельницу. — Я нашла старую историю. — Она встала, подошла к письменному столу в углу, выдвинула ящик и достала сложённый лист бумаги. — Вот. Мне дала одна знакомая. Сказала, что там, в горах, есть место. Говорят, там живёт дух, который исполняет желания. Нужно только принести ему что-то важное. Она протянула лист Акире. Это была копия старого текста, перепечатанная на современном принтере. «В старой горе, где сосны шепчутся с ветром, живёт Хо-но-Ками — дух встречного огня. Говорят, в ночь полнолуния он выходит из своего жилища и бродит меж камней. Тот, кто принесёт ему дар от чистого сердца, получит желаемое. Но трижды подумай, прежде чем просить: огонь не различает, где правда, а где ложь. Он сжигает всё». Акира вчиталась в строчки. «Огонь не различает, где правда, а где ложь». Звучит как предупреждение. Но она его не услышала. Или не захотела. — Глупая сказка, — сказала Мисато, возвращаясь в кресло. — Но Кэн почему-то поверил. Сразу загорелся. Сказал, что съездит, посмотрит, а если повезёт — попросит для нас. — Вы отправили его туда, — тихо сказала Акира. Это был не вопрос. Акира сказала это тихо, почти без интонации, но Мисато всё равно дёрнула плечом. — Я просто дала ему бумажку. Он сам решил. И знаете, он вернулся другим. Улыбался всё время. Говорил, что скоро всё наладится. А потом... она помолчала, но не дрогнула. — умер. — Что он принёс оттуда? — спросил Яга. Мисато посмотрела на потолок, вспоминая. — Какую-то фигурку, а точно, тануки: маленького, деревянного. Сказал, что это подарок для Юкитеру. Что она будет приносить удачу. — Где ваш сын? — спросила Акира. — Наверху. В своей комнате. — Мисато затушила сигарету. — Но я не хочу, чтобы вы его пугали. Он и так молчит целыми днями. — Мне нужно только взглянуть на него, — сказала Акира. — Я пойду одна, не буду у него ничего выпытывать. Мисато долго смотрела на неё, потом нехотя кивнула.— Только ты. И недолго. Он боится чужих. — Яга-сан, Годжо-сан, вам придется остаться здесь, — сказала Акира и направилась к лестнице. Комната мальчика была на втором этаже, в конце длинного коридора. Акира тихо постучала. — Юкитеру? Тишина. Она осторожно толкнула дверь. Комната была большой, светлой, с дорогой мебелью, кроватью под балдахином и стеллажами, полными игрушек. Но мальчик сидел на полу в углу, обняв колени. Лет девяти, русые волосы падали на лицо, в руках он сжимал маленькую деревянную фигурку — тануки, пузатого енота с большими глазами. Акира сразу почувствовала знакомую пульсацию. Сердце забилось быстрее. Она сделала медленный вдох, заставляя себя успокоиться, и опустилась на корточки — не слишком близко, на расстоянии вытянутой руки, что не пугать ребенка. —Привет. Меня зовут Акира. Я пришла поговорить. Мальчик не поднял головы. Только крепче сжал фигурку — пальцы побелели, костяшки выступили буграми. Тануки смотрел на Акиру своими круглыми деревянными глазами, и в полумраке комнаты его улыбка казалась не весёлой, а какой-то... пустой. — Это тануки, да? — Акира кивнула на игрушку. —Очень красивый, это же дядя Кэн подарил? — Не трогай, — голос мальчика был глухим, почти враждебным. — Это моё. Защищается. Как зверёк, который загнан в угол и готов укусить. — Я и не трогаю. Просто смотрю. Можно мне его рассмотреть поближе? — Нет! — Юкитеру дёрнулся, вжался спиной в стену. Фигурка оказалась зажатой между его грудью и подбородком.— Уходи. Я тебя не знаю. Акира подняла руки в примиряющем жесте. — Хорошо, хорошо. Я не подойду. Просто... эта фигурка, она не простая, да? Дядя Кэн говорил тебе что-то про неё? — Он сказал, что она исполняет желания, — выпалил мальчик. — Что если я буду верить — мы уедем от папы. Что мама будет счастливая. — И ты веришь? Юкитеру поднял голову. Глаза у него были большие, тёмные, но не испуганные — злые. Очень злые для девяти лет. В них горело что-то тяжёлое, взрослое. Обида. Или голод по чему-то, чего он никогда не получал. — Дядя Кэн умер, — сказал он глухо. — Значит, не поверил достаточно. Или не загадал правильно. А я загадаю. Я всё сделаю правильно. Он не сомневается. Он уже решил. И чем больше я буду спорить, тем сильнее он закроется. — Юкитеру… — Акира протянула руку вперёд, ладонью вверх, медленно, как подзывают осторожного котёнка. — Ты только послушай... — Уходи! — Не договорив, он вскочил на ноги, резко, как пружина, и отшатнулся к стене. Фигурка в его руках качнулась, и на секунду Акире показалось, что тануки моргнул. Показалось. Должно было показаться. Акира медленно выпрямилась, держа ладони на виду, стараясь не делать резких движений. — Юкитеру, эта фигурка опасна. Она не исполняет желания. Она забирает. — Врёшь! — закричал мальчик. Голос его сорвался на фальцет, но в крике было не испуг, а ярость.— Ты врёшь, как все! Дядя Кэн не врал! Он метнулся к двери — не глядя, наотмашь толкнул створку, и та с грохотом ударилась о стену. Акира ринулась следом.В коридоре, в самом конце, она заметила ещё одну дверь — маленькую, неприметную, почти сливающуюся со стеной. Служебный выход. Чёрная лестница. Юкитеру уже дёргал ручку, повис на ней всем телом,мальчик был быстрым, как испуганный зверёк. — Стой! Пожалуйста, стой! Мальчик выскочил в темноту. Дверь хлопнула, оставив за собой холодный сквозняк. Акира бросилась следом, не раздумывая. Короткий коридор, несколько ступенек вниз — ноги сами несли её, перила мелькнули под рукой и остались позади. Ещё одна дверь, на этот раз приоткрытая, и она вылетела на задний двор. Холодная ночь ударила в лицо. Пахло сырой землёй и увядшей листвой, прелью и холодом. Фонарей не было — только луна, прятавшаяся за рваными облаками, и редкие звёзды, слишком далёкие, чтобы давать свет. Юкитеру стоял посреди двора, прижимая к себе тануки. Он тяжело дышал, плечи ходили ходуном, но шага назад не сделал. Не убегает дальше. Почему? Боится? Или... ждёт чего-то? Вокруг мальчика воздух начал меняться. Акира почувствовала это сразу — знакомое, тошнотворное покалывание, от которого волосы на руках встали дыбом. Сердце колотилось где-то у горла, как испуганная птица в клетке. Он здесь. — Юкитеру, — Акира сделала осторожный шаг вперёд, стараясь не смотреть на фигурку — смотреть на мальчика. — Отдай мне её. Пожалуйста. Я помогу тебе. Мальчик не ответил. Только крепче сжал тануки и поднял на неё глаза. В них больше не было злости. Только пустота. Слишком поздно? Или ещё нет? Акира выдохнула и сделала ещё один шаг. Вокруг мальчика поднимался серый туман. Не такой, как обычный утренний — тяжёлый, липкий, он стелился по земле, будто живой. Трава под ногами Юкитеру почернела и скрутилась, превращаясь в пепел. Фигурка в его руках засветилась тусклым, болотным светом — зелёным, нездоровым, как гнилушка на болоте. — Ты не заберёшь, — сказал Юкитеру. Голос его изменился — стал глубже, ниже, будто говорил не один человек. Мальчик поднял голову, и Акира увидела, что глаза его стали пустыми. Не злыми, не испуганными — просто пустыми. Как у куклы, у которой вынули душу. — Никто не заберёт. Дядя Кэн обещал. — Юкитеру, отдай фигурку! — крикнула Акира, делая шаг вперёд. — НЕТ! Тьма вырвалась из тануки. Серый туман взвился столбом, разбегаясь во все стороны. Мир вокруг померк — погасли звёзды, луна исчезла, даже дом позади растворился в серой мгле. Акира поняла: территория раскрылась. Она снова стояла на земле Аманодзяку. Пустошь под ногами, серая трава, сухие деревья с чёрными ветвями, которые тянулись к небу, как сломанные пальцы. Вдалеке — никаких огней, только бесконечная, давящая пустота. Юкитеру замер посреди этого мёртвого пейзажа. Фигурка в его руках пульсировала размеренно, как сердце, впитывая тусклый свет луны — той самой луны, которая была здесь, на территории, чужой и холодной. — Дурак, — сказал кто-то из темноты. Не мальчик. Другой голос — знакомый, насмешливый, злой. Акира узнала его сразу. Тот самый, что звучал на поляне, когда горел костёр и воздух плавился от жара. — Думал, они не придут? Думал, спрячешься? Думал, я не найду? Тьма сгустилась в одном месте. Серая мгла расступилась, выпуская фигуру. Аманодзяку вышел из тумана, и Акира впервые разглядела его по-настоящему. Он был высоким — слишком высоким для человека. Несколько метров, наверное, хотя точно определить было невозможно: его тело словно не подчинялось законам перспективы. Худой, до жути худой — длинные тонкие руки, длинные тонкие ноги, пальцы, похожие на корни деревьев, с узловатыми суставами. Он двигался как-то ломано, неестественно — не шёл, а перетекал, будто у него не было костей. Лицо было страшным не потому, что уродливым. А потому, что слишком знакомым. Черты Кэна Сакакибары — те же скулы, тот же разрез глаз, те же губы. Но растянутые, искажённые.Глаза — огромные, жёлтые, с вертикальными зрачками, как у змеи. Они светились в темноте тусклым, голодным светом. На нём была старая, выцветшая куртка, когда-то синяя, а теперь серо-грязная, местами порванная. Из-под куртки виднелось что-то чёрное — может быть, одежда, может быть, сама его кожа, покрытая чешуёй или корой, Акира не могла разобрать. Ноги босые — длинные, неестественно бледные ступни с слишком длинными пальцами, которые шевелились сами по себе. Он стоял и улыбался. Та самая улыбка, о которой говорили девочки. Злая. Безумная. И в ней не было ни капли того Кэна, которого знали люди. — Аманодзяку, — выдохнула она. — Здравствуй, Акира, — Голос был низким, вибрирующим — голос Кэна, искажённый, усиленный, будто кто-то говорил одновременно в нескольких тональностях. В нём слышалась насмешка. И удовольствие.— Соскучилась по мне? Он наклонил голову. Длинные волосы, грязные и спутанные, упали на лицо, но глаза продолжали светиться из-под их толщи. — А я так ждал. Знал, что ты придёшь. Ты же не можешь оставить ребёнка в беде, правда? Такая правильная. Такая... — он облизнул губы слишком длинным языком, — вкусная. Юкитеру стоял между ними, не шевелясь. Фигурка в его руках пульсировала всё быстрее. Акира сжала кулаки. Не смотреть на мальчика. Смотреть на него. Не дать ему уйти. Не дать забрать ребёнка. — Отпусти его, — сказала она тихо, но твёрдо. Аманодзяку рассмеялся. — Отпустить? А он хочет уходить? — Он посмотрел на Юкитеру. Мальчик не ответил. — Видишь? Он мой. Как и тот дурак, который принёс мне игрушку. Как и все, кто приходит с желаниями. Они думают, что получат что-то бесплатно. А получают... меня. — Широко развёл руками. — Добро пожаловать домой, Акира. Акира оказалась в сером, безликом пространстве —здесь не было неба, земли, только туман и голоса. Это его территория, — подумала Акира, сканируя пространство. — Но она не идеальная. Не закрытый купол, а скорее... набросок. Проекция. Он не создал отдельное пространство — он наложил своё поверх реального. Где-то здесь есть граница. Где-то — слабое место, где его контроль тоньше. Она застыла на месте, готовая отреагировать на малейшее движение. Её техника была готова выстрелить в любой момент. Она с напряжением следила за каждым шорохом и вслушивалась в окружающие звуки, болели глаза и уши. Коса растрепалась, пряди волос лезли в разные стороны, облепили потный лоб, однако не было и речи о том, чтобы их убрать. Шевельнёшься лишний раз — утратишь концентрацию, и тогда пиши пропало. Аманодзяку материализовалось перед ней — не тьма, не голос, а почти живое существо. Обезумевшее, голодное, оно смотрело прямо на неё, скалясь. В одиночку я могу биться долго, но мальчик не выдержит. Мне нужно не победить — мне нужно успеть вытащить его, пока он не рассыпался. И стоило срочно придумать план спасения, пока оно изучает открывшуюся мизансцену и у неё остались эти последние секунды… Оно словно даже не спешило. Осматривалось, пожалуй, неторопливо, отмечая каждую деталь. Его взгляд — если у тьмы вообще был взгляд — скользил по деревьям, по траве, по Акире. — Чего ты хочешь? — спросила Акира, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Твоего желания, — прошептал голос. — Твоей боли. Твоей тоски. — Не дождёшься. Она бросилась вперёд — ускоряя себя, разгоняя кровь, сжимая время вокруг. Но Аманодзяку не стало ждать. Оно исчезло — и появилось за её спиной. Как он это делает? — мелькнула мысль. — Перепрыгивает через время? Уходит в разрывы? Акира развернулась, но опоздала. Тьма ударила её в плечо, разрывая рукав и кожу. Акира вскрикнула, отлетела в сторону, но удержалась на ногах. Боль обожгла плечо, по руке потекла кровь, горячая и липкая. — Быстро, — прошептал голос. — Но недостаточно. Оно исчезло снова. Куда? Куда?! — Акира закрутилась на месте, пытаясь угадать, откуда придёт удар. Справа? Слева? Сзади? Она чувствовала его везде и нигде одновременно. Время вокруг неё пульсировало, техника требовала выхода, но она не знала, куда бить. В следующий миг почти у самых её ног из земли выстрелили гибкие чёрные щупальца, которые попытались обвиться вокруг её лодыжек. Акира от неожиданности подлетела, и это её спасло — ей хватило скорости и реакции, чтобы замедлить время и уйти из-под удара. Она отскочила, щупальца сомкнулись впустую, с силой ударив друг о друга. — Увернулась, — усмехнулся голос. — В следующий раз — нет. Дыхание. Нужно просто дышать. Акира глубоко вдохнула, чувствуя, как горят лёгкие. Новый шаг дался ей с трудом — она провалилась по щиколотку в землю, которая вдруг стала вязкой, как после недели проливных дождей. При этом земля под ногами оставалась сухой — Акира чувствовала это отчётливо, но бежать становилось невозможно. Вторая нога увязла точно так же. — Что за... — прошипела она, пытаясь вырваться. — Твоё время, — прошептал голос. — Оно не спасает тебя от земли и неба. Ведь они старше твоего времени. Твоя техника — ничто перед ними. Акира рванулась вперёд, ускоряя себя до предела, и выдернула ноги из ловушки — в самый последний момент, когда корни уже скрежетнули по подошве. — Чёрт, — выдохнула она сквозь зубы. Отскочила на несколько шагов, чувствуя, как под ногами хрустят шишки и острые ветки. Внутри всё кипело от злости. Она бросилась за Аманодзяку, которое снова исчезло в глубине леса. Акира выбежала на поляну, хромая на одну ногу, тяжело дыша. Кровь из плеча заливала рукав, нога саднила от каждой ветки, но она не останавливалась. Аманодзяку ждало её там, в центре, пульсируя тьмой, перетекая из формы в форму. Успеть. Нужно успеть. Если я не достану его сейчас, он уйдёт. Или убьёт меня. Или Юкитеру. Она выбросила руку вперёд, сосредоточилась — высасывание времени. Она чувствовала, как техника работает, как время течёт сквозь неё, направляясь к нему. Но Аманодзяку дёрнулось — резко, неестественно, как сломанная марионетка. Оно скользнуло в сторону, и техника прошла мимо, лишь содрав кору с ближайшего дерева. Оно засохло на глазах, рассыпалось в труху — за секунду прожив тысячу лет. — Не так быстро, — прошептал голос. Снова промах. Снова. Акира стиснула зубы. Боль в плече пульсировала, отдаваясь в шею, в голову, в каждую клетку тела. Тьма ответила ударом — не физическим, нет. Она ударила по сознанию. Акира почувствовала, как перед глазами поплыло, как воспоминания смешались с реальностью. Она увидела отца, которого помнила смутно — тёплые руки, низкий голос. Увидела мать — ту, которая улыбалась, а потом перестала. Ту, которая сходила с ума на её глазах. Увидела приют, затем наступил холод, чужой злой смех, чужие лица. — Нет, — прошептала она, отгоняя видения. — Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. Он бьёт по самому больному. Он читает меня. Она ускорила себя ещё раз. Мир вокруг замедлился — капли пота повисли в воздухе, языки пламени на ветках застыли. Она бросилась вперёд, создавая временных дубликатов — две копии из прошлого и будущего атаковали с двух сторон. Почти. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Почти достала. Почти. Аманодзяку двигалось рывками, перепрыгивая через время, уходя от ударов в те мгновения, когда Акира уже думала, что попала. Её кулак прошёл сквозь тьму, как сквозь воздух. Дубликаты рассыпались, не причинив вреда. — Ты не можешь достать меня, — шептал голос. — Твои копии — это ты. А я — не ты. Я — то, что было до тебя. Я — то, что будет после. Тьма ударила в ответ. Акира не успела уклониться — её отбросило к дереву, и она услышала треск. Ребро? Ключица? Она не знала. Знала только, что больно так, что темнеет в глазах. Боль пронзила грудь, и она потеряла дыхание на несколько секунд. Не могу дышать. Ребро сломано. Точно сломано. Она стиснула зубы и, игнорируя адскую боль, запустила «Обратный ход». Её собственная техника времени работала против неё, сращивая разорванные ткани, замедляя кровь и заставляя кости становиться на место. Но это было не мгновенное исцеление. Процесс был мучительным и медленным, и каждую секунду Акира чувствовала, как её тело буквально штопает само себя. Обратная техника работала, но не мгновенно, как хотелось бы. Слишком много повреждений за раз. Она поднялась, вытирая кровь с разбитой губы. Перед глазами всё плыло, но она заставила себя сфокусироваться на Аманодзяку. — Надо было взять меч, — прошептала она. Пальцы сжались в кулак. — Чёрт. Надо было взять меч. Аманодзяку переключилось на Юкитеру. Мальчик кричал в углу поляны, и тьма питалась его страхом. — Ты хочешь, чтобы мама была счастлива, — прошептал голос. — Ты хочешь, чтобы папа ушёл. Ты хочешь, чтобы дядя Кэн вернулся. — Не слушай! — крикнула Акира, делая шаг вперёд. Боль в груди отозвалась новой вспышкой. Тьма обвила Юкитеру, поднимая в воздух. — Заморозка, — прошептала Акира, выбрасывая руку вперёд, несмотря на боль в плече. Пространство вокруг щупалец тьмы застыло. Они остановились на пять драгоценных секунд. Акира рванула вперёд, забыв о боли, забыв о сломанном ребре. Она схватила Юкитеру за руку и выдернула из объятий проклятия. — Беги к матери! Живо! — крикнула она. Юкитеру побежал к дому. Аманодзяку взвыло от ярости. Оно бросилось на Акиру, разрывая заморозку. — Ты заплатишь, — прошептал голос. — Уже, — ответила Акира и улыбнулась окровавленными губами. — Временной щелчок. Она замедлила локальное время вокруг щупальца, тянувшегося к ней, а затем резко «щёлкнула» его обратно. Последствия были жестокими. Локальное пространство щупальца столкнулось с неизменённым временем — тьма разорвалась, рассыпалась на куски, которые зашипели и исчезли. Но плата оказалась чудовищной. Техника выжигала её изнутри, вытягивая последние силы. Обратная техника не успевала за повреждениями — она работала, но медленно, слишком медленно для такого темпа. Акира почувствовала, как кровь течёт из носа, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Голова раскалывалась, перед глазами плясали чёрные точки. Не отключайся. Не смей отключаться. Аманодзяку закричало. Впервые за бой — не насмешливо, не издевательски, а по-настоящему больно. Оно сжалось, попыталось уйти, перепрыгнуть через время. Не уйдёшь. Я не дам тебе уйти. Акира бросилась за ним, хромая, истекая кровью, едва держась на ногах. Аманодзяку сменило тактику. Оно поняло, что физическая боль не останавливает её. Перед Акирой встала мать. Живая, настоящая, с пустыми глазами и чужой улыбкой — такой же, как у Аманодзяку, когда оно надевало чужую кожу. — Ты уродка, Аки, — сказала она голосом, который Акира помнила слишком хорошо. — Из-за тебя он ушёл. Из-за тебя я сошла с ума. Акира замерла, словно её ударили. Ноги перестали слушаться. — Это не ты, — прошептала она, чувствуя, как слёзы смешиваются с кровью на лице. — Я. Твоя мать. Ты всегда это знала. Образ шагнул вперёд. Акира отступила, ударившись спиной о дерево. Боль в сломанном ребре вспыхнула с новой силой. — Ты никому не нужна, — продолжала мать. — Дядя взял тебя из жалости. Он не хотел тебя. Никто не хотел. Никогда. — Замолчи! Акира ударила — Разложением. Образ рассыпался в пыль, состарившись за секунду до состояния многовекового праха. Но он оставил след. Глубокую, кровоточащую рану в душе. Акира пошатнулась, прислонилась к дереву, чувствуя, как дрожат колени. — Хватит, — прошептала она. — Хватит. Аманодзяку пыталось восстановиться. Оно слизывало свои раны, собирало разорванные куски, затягивало щупальца. — Не так быстро, — прошептала Акира, выпрямляясь. Она бросилась вперёд, несмотря на боль, несмотря на сломанные рёбра, несмотря на кровь, застилавшую глаза. Нарушение регенерации. Она «заморозила» способность проклятия исцеляться. Раны Аманодзяку перестали затягиваться. Оно забилось в конвульсиях, не понимая, почему не может восстановиться. — Что ты сделала? — прошипел голос, в нём впервые послышался страх. — Запретила тебе лечиться, — ответила Акира, тяжело дыша. — Теперь ты уязвим. Она собрала остатки сил. — Разложение, — сказала она, касаясь фигурки, брошенной Юкитеру. Тануки состарился на глазах. Дерево рассыпалось в труху, краска облупилась, лаковые покрытия отслоились. Камень внутри треснул, почернел и превратился в пыль. Аманодзяку закричало в последний раз — зная, что это конец. Тьма схлопнулась, исчезла, растворилась в воздухе, оставив после себя только тишину и запах грозы. А дальше произошло то, чего Акира не ожидала. Вокруг неё взорвалось время — не остаточное, а её собственное, вырванное из последних сил. Поляна вокруг задрожала, небо над головой раскололось, будто стекло. Она видела, как на землю падают обломки реальности — от совсем мелких, похожих на пепел, до крупных, которыми и до смерти могло пришибить. Что происходит? Это не я. Это не моя техника. Совсем близко что-то затрещало и взорвалось — это схлопнулась одна из временных петель, которые Акира создала, чтобы поймать проклятие. Взрыв произошёл прямо перед ней. Акиру с её небольшим весом швырнуло по воздуху, как пушинку — так, что она пролетела всю поляну насквозь и всем телом впечаталась в дерево. Кажется, она услышала хруст и треск ломаемых костей, в глазах заплясали звёздочки, в ушах громко зазвенело. Боль пришла в следующую секунду — острая, разрывающая, и от неё перехватило дыхание. Из глаз посыпались искры, а тело заливала горячая кровь. Где-то рядом загорелась трава — от взрыва рассохшиеся ветки вспыхнули. Телефон выпал из кармана куртки и упал на камень. Экран разбился вдребезги. — Чёрт, — прошептала Акира, глядя на осколки. — Сейчас я не смогу восстановить и телефон. Она лежала, глядя в небо — то самое, чужое, серое небо территории Аманодзяку, которое уже начало трещать по краям. Краски мира медленно возвращались, но сознание уплывало вместе с ними. «Что это было?» — подумала она. — «Не я. Кто-то другой...» Вспышка. Синий цвет. Он пробился сквозь серую мглу, мягко обвил её. «Откуда?» — мелькнула последняя мысль. Потом мир почернел окончательно, и Акира с каким-то облегчением потеряла сознание Она очнулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Жёстко, настойчиво, но не больно — так будят человека, который может не проснуться, если не дёрнуть как следует. Акира открыла глаза и увидела над собой лицо Годжо. Бледное, непривычно серьёзное — без обычной нахальной усмешки. — Знаешь, ты сейчас похожа на чучело, — сказал он тихо. — Ты похож на чучело каждый день, — прохрипела Акира. Губы потрескались, язык прилипал к нёбу. — Я похож на произведение искусства. Она попыталась улыбнуться, но вместо улыбки получился кривой болезненный оскал. — Спорное заявление. Но в одном ты прав... сегодня не мой день. — Цела? Акира мысленно провела ревизию: сломанные рёбра, разодранное плечо, вывихнутая лодыжка — кажется, да. И ещё где-то глубоко внутри ныло так, будто её перемололи в мясорубке и собрали заново. — Бывало и лучше, — ответила она. Годжо осторожно подхватил её под спину и помог сесть. Земля под ладонями была холодной и мокрой — роса. Они всё ещё на поляне, но серый туман исчез. Территория Аманодзяку схлопнулась. Вместо мёртвых деревьев — обычный лес, чёрный от ночной темноты, с редкими звёздами над головой. Рядом, в свете фонарика, который держал Яга, стоял Юкитеру. Бледный, как полотно, с огромными тёмными кругами под глазами, но живой. Мальчик сжимал в руке разбитую деревяшку — то, что осталось от тануки, теперь уже это просто щепка. — Он прибежал к матери, — сказал Годжо. — Ворвался в дом как ошпаренный, закричал, что ты там одна дерёшься с монстром. Мисато побелела, мы бросились на поляну. Акира перевела взгляд на дом. В дверях стояла Мисато, всё в том же шёлковом халате, но теперь уже взъерошенная , с красным от слёз лицом. Она стискивала плечи сына так крепко, будто боялась, что его снова вырвут. Она не смотрела на Акиру. «Проклятия больше нет, — подумала Акира. — Но я не скажу ей это сейчас. Она сама поняла. Или не поняла. Мне всё равно». — Идём, — сказал Годжо, поддерживая её под руку. Акира попыталась встать. Ноги дрожали, перед глазами поплыли чёрные точки. Годжо тут же подхватил её, не давая упасть, и она с неожиданной благодарностью привалилась к его плечу. — Ты похожа на лису после драки, — вдруг сказал он, помогая ей сделать первый шаг. — Знаешь, у лис в брачный период самцы так громко орут, что их слышно за несколько километров. Представляешь? Сидит такая лиса в норе, вся в крови, а вокруг неё волки... тьфу, проклятия. А она — раз! — и победила. Акира фыркнула, и это отозвалось болью в сломанных рёбрах. — Ты когда-нибудь говоришь по делу? — Это и есть дело, — серьёзно ответил Годжо. — Я тебя отвлекаю, чтобы ты не думала о том, как тебе больно. Работает? Акира промолчала. Годжо вздохнул — театрально, с преувеличенным страданием, но руку с её плеча не убрал. — Ладно, молчи. Но лиса была классная и очень гордая. Акира покачала головой — и вдруг поймала себя на том, что уголки губ сами собой ползут вверх. «Сволочь, — подумала она с теплотой. — Настоящая сволочь. Но... приятно». Они двинулись к машине. Яга нёс фонарь, освещая дорогу. Мисато и Юкитеру остались стоять как и стояли. Акира не обернулась. Когда они добрались до машины, в этот раз Годжо молча отворил переднюю дверь и скользнул на пассажирское сиденье. Акира даже не нашла сил удивиться. Она кое-как забралась на заднее сиденье, привалилась к двери и закрыла глаза. Усталость навалилась так, что она не могла даже огрызаться. Тело болело, голова гудела, а обратная техника всё ещё медленно затягивала раны, оттягивая остатки сил. Каждое движение отдавалось тупой пульсацией в сломанных рёбрах. Яга завёл двигатель. Машина тихо заурчала, тронулась с места, и в салоне повисла тяжёлая, усталая тишина. Единственным звуком было мерное жужжание колёс по асфальту и редкое дыхание Акиры — прерывистое, неглубокое. И затем Годжо включил радио. Не просто включил — он выкрутил громкость на полную, прямо посреди какой-то старой поп-песни с синтезаторами восьмидесятых. А потом он запел. Фальшиво. Очень фальшиво. Он не просто пел — он выводил рулады, закрыв глаза и откинувшись на спинку кресла, будто давал концерт в филармонии. Он тянул ноты, которых в оригинале не было, подвывал на высоких частотах и срывался на хрип на низких. Его голос метался по салону, как раненый зверь, отражаясь от стёкол и умножаясь в динамиках. Яга, который вёл машину с каменным лицом, медленно повернул голову. Он посмотрел на Годжо долгим, тяжёлым взглядом — таким, каким смотрят на внезапно заговорившего мёртвого родственника. Акира приоткрыла один глаз. Сквозь пелену боли и усталости она увидела Годжо: растрёпанного, счастливого, совершенно уверенного в своём таланте. Он дирижировал сам себе свободной рукой, покачивая головой в такт музыке, которой на самом деле не было — потому что он пел мимо ритма. Она не поверила своим ушам. «Он серьёзно? Он сейчас серьёзно поёт? После всего?» Акира медленно моргнула. Приоткрыла второй глаз. Приподняла голову от дверцы, чтобы убедиться, что это не галлюцинация от потери крови. — Сатору, — сказал Яга. Голос его был ровным, как сталь. Годжо не услышал. Или сделал вид. — САТОРУ, — повторил Яга громче. На этот раз в голосе прорезались нотки стали, он уменьшил громкость радио. — Что? — Годжо повернул голову, не переставая подпевать— само воплощение невинности. — Замолчи. — Я вдохновляю Акиру на подвиги, — объяснил Годжо, тыча пальцем в заднее сиденье. — Акира, ты вдохновлена? Акира приоткрыла рот, чтобы ответить что-то уничтожающее, но вместо этого просто покачала головой. — Ты сводишь её с ума, — сказал Яга, возвращая взгляд на дорогу. — Это одно и то же, — пожал плечами Годжо и снова закрыл глаза, готовясь ко второму куплету. Акира закрыла глаза. «Если он запоёт снова, я выйду из машины. Даже со сломанными рёбрами. Даже если придётся ползти». Но Годжо почему-то замолчал. Может быть, заметил, что она на грани. Может быть, Яга сделал ему знак. А может быть — хотя Акира в это не верила — он просто устал. Усталость накрыла её тёплым, тяжёлым одеялом. Боль ушла куда-то на второй план, звуки стали приглушёнными, краски — мягкими. Она провалилась в сон, так и не услышав обещанного второго куплета. Или услышала — но уже во сне, где Годжо пел фальшивые серенады настоящим лисам в брачный период.