Глава 8: Стыд

Леон отошёл в противоположный угол комнаты, к почти развалившемуся шкафу, а Грейс осталась на диване. Спина к спине. Несколько метров расстояния, которые сейчас ощущались как несколько километров, и каждый надеялся, что так будет легче. Её джинсы расстегнулись торопливо, и звук разошедшейся молнии показался оглушительным — красноречивым, как, впрочем, везде и всегда. Кончики ушей мгновенно загорелись, краска поползла на шею, и даже пальцы, стягивавшие плотную ткань вниз, стали горячими, будто их окунули в кипяток. За спиной отозвался металлический щелчок пряжки, а за ним шорох одежды. Как же неловко… Ладонь коснулась ластовицы трусов, и девушка закусила губу. Та уже была влажной — вирус постарался. Ткань прилипала к коже, пропитанная её собственной влагой, но на внутренней стороне проступало что-то ещё. Мутное, белёсое, с расплывшимися от сырости краями. Сперма. Этот след был доказательством того, что всё случившееся в церкви — реальность, что Леон действительно был внутри неё, и часть этого осталась как напоминание, от которого так просто не отмахнуться. Бельё полетело в сторону, будто обожгло её. Тонкие фаланги скользнули дальше, и первое прикосновение к набухающей плоти отозвалось почти болезненным разрядом, от которого стыд и жар вспыхнули одновременно, накрыв с головой. Сосредоточиться не получалось. Эшкрофт прикрыла глаза и двигалась быстро, надеясь поскорее снять давление, которое скручивало низ живота в тугой, пульсирующий узел. В памяти всплывали старые образы, прежде безотказно возбуждавшие: крупные мужские ладони, сжимающие бёдра, уверенная хватка на затылке, низкий голос, который не позволял отвернуться. Ей нравилось, когда партнёр брал инициативу на себя, но втайне мечталось и о другом — однажды самой оказаться сверху, заставить партнёра запрокинуть голову, почувствовать, как он дрожит под её ладонями, подчиняясь ей, а не наоборот. Впрочем, это были именно фантазии. В реальной жизни Грейс Эшкрофт не могла похвастаться ни раскованностью, ни большим опытом. Её интимная жизнь напоминала закрытую папку с пометкой «конфиденциально»: немногочисленные связи, осторожные и короткие, чаще всего оставлявшие после себя не столько удовлетворение, сколько вопрос, зачем всё это было. Она давно смирилась с тем, что тело откликается на выдуманные образы охотнее, чем на реальных людей. И это устраивало её. До тех пор, пока реальность не перестала спрашивать разрешения. Вместо привычных безликих фигур и тёмных силуэтов, которые годами рисовались в воображении, неожиданно возникло знакомое лицо. Леон. Грейс попыталась отогнать этот образ, но он возвращался вновь и вновь. Фантазия, которую хотелось оставить безопасной и безликой, вдруг обрела конкретную форму. И в этот момент через связь что-то просочилось. Кеннеди стоял сзади и пытался довести себя до разрядки чисто механически, без всяких вспомогательных образов, которые казались ему неуместными в их положении, но её картинки пробивались к нему, как радиоволна, которую невозможно заглушить. Ей вдруг показалось, что она чувствует его ответную реакцию. …Он понял? От самого факта, что Леон узнал, кого она представляет, по телу прошла судорога. Блондинка зажмурилась, надеясь, что он не станет ничего комментировать, оставит её оплошность незамеченной, сделает вид, будто ничего не было, и позволит ей отползти обратно в свою скорлупу. Но всё же внутри понимала: этот человек явно не из тех, кто оставляет такие вещи без внимания. — Кхм, ты слишком много думаешь. Проклятье. Мысленно она дала себе пощёчину за эту слабость. Взяла и выдала себя раньше, чем успела понять, что произошло. — Не делай этого. Так ты... не помогаешь. Я не хочу снова тебя напугать. — И-извини, это всё вирус пудрит мне мозги! — Я не злюсь. И мне не нужны извинения. — Он замолчал на секунду, подбирая слова, от паузы стало только тяжелее. — Просто хочу, чтобы ты понимала, что со мной происходит, когда ты... — Осёкся, качнул головой. — Когда я чувствую, что ты думаешь обо мне. Всё внутри сжалось в точку. — Леон, я... — Грейс, я держусь из последних сил, будь осторожней. Ты не оставляешь мне шансов. Сзади послышалось его тяжёлое, рваное дыхание, которое она слишком хорошо запомнила в церкви. Вся эта досадная ситуация отошла на второй план, потому что молодая женщина поймала себя на том, что прислушивается уже вовсе не к себе, а к самому Кеннеди: к тому, как иногда сбивается его ритм, как скрипит половица под ногами, когда мужчина переступает с пятки на носок. Чуть повернув голову — самую малость, — Грейс увидела, что агент стоит, упершись одной рукой в полку шкафа, а плечи его напряжены так, что рашгард буквально трещал по швам. Вторая рука двигалась быстро, с каким-то отчаянием, как будто он не столько получал удовольствие, сколько пытался вырвать его из своего тела силой, наказывая себя, изгоняя вирус через грубость и скорость. Она видела только край его профиля. Никогда не думала, что меня так заинтересует мужчина практически вдвое старше. Грейс никогда не смотрела на мужчин в возрасте. Ей казалось, что это чужие люди, из другой жизни, с другим опытом и взглядами. Но тело отзывалось на Леона так, как не отзывалось ни на кого раньше. Отвернувшись, она зажмурилась и попыталась выровнять дыхание, но не вышло. Рука остановилась совсем. Вместо того чтобы вернуться в ритм и скорее покончить с этим, Эшкрофт, как под гипнозом, сквозь полуопущенные ресницы снова посмотрела на агента. Мышцы на его предплечье перекатывались при каждом движении, мозолистые пальцы сжимались у основания, большой палец проходил по розовой головке — раз, другой, третий, и каждый раз плечи мужчины чуть вздрагивали. Он подавлял в себе любой звук, загоняя его обратно в горло. Эта картина заворожила её, и где-то на краю сознания ещё билась мысль, что так нельзя. Жертва насилия не должна так смотреть на своего насильника, но где-то ниже страха и здравого смысла пульсировало то, что заставляло остаться и наблюдать дальше. Плечи развернулись медленно, потом бедро и колено, которые теперь смотрели в его сторону. Изящные пальчики продолжили недавние движения, но теперь они были неспешнее и плавнее. Свободная рука потянула футболку вверх, поднимая её до груди, и прохладный воздух коснулся обнажённой кожи. Кеннеди почувствовал её взгляд спиной — просто понял, что сзади стало тише, звуки практически прекратились, и теперь его собственное дыхание казалось ему оглушительно громким. — Что-то не так? — спросил он, не оборачиваясь, и голос прозвучал как натянутый трос. Девушка не ответила, даже не услышала вопроса. Звук его голоса прошёл где-то на периферии сознания, не пробившись сквозь туман, в который она погрузилась. — Грейс? Тишина. Он осторожно обернулся, всё ещё надеясь, что она просто задумалась, и тут же понял, что надеяться было глупо. — Я не... — начал он и осёкся, потому что увиденное ударило его сильнее, чем он ожидал. Его ладонь замерла на полпути, пальцы сжались и разжались в воздухе, а взгляд упёрся в неё: в раскрасневшиеся щеки и приоткрытые губы, в обнажённую грудь под задранной тканью, во влажные пальцы между разведённых бёдер. Мужчина сглотнул, кадык дёрнулся вверх-вниз, и она услышала, как он сделал сдавленный выдох. — Боже, Грейс... — голос сорвался до шёпота, и он сам не узнал его. В нём было столько изумления и благоговения, будто он произносил молитву. Никто из них не отвернулся. Время замедлилось, свернулось кольцами, как старый кинематограф, где каждый кадр замирает на секунду дольше, чем нужно. Кеннеди развернулся полностью — тело принимало решение быстрее разума. Он сел на стул лицом к ней, не сводя с женщины глаз, и, расставив колени, открылся. Его ладонь всё ещё лежала на члене. Он давал ей рассмотреть и решить, что будет дальше. И аналитик приняла это решение, не раздумывая: откинулась на спинку дивана, позволила бёдрам разойтись ещё шире, и с губ сорвался первый тихий стон — как приглашение, как вызов и согласие на всё, что последует дальше. Леон был возбуждён так, что это выглядело почти неприлично: член стоял, упираясь в широкую ладонь, горячий и тяжёлый, и он вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз его тело отзывалось так быстро и остро. Как пацан, впервые увидевший голую девчонку, — подумал он, отчего стало немного смешно. — Мы точно скоро пожалеем об этом. — каждое слово давалось с усилием.

⋆༺♱༻⋆

Теперь, когда они сидели лицом друг к другу, стыд никуда не делся — он витал между ними, тёплый и липкий, как нагретая простыня, под которой оба оказались почти против воли. Но впервые за всё это происходившее безумие стыд не разделял, а притягивал, как общая тайна, которую не нужно было произносить вслух, потому что оба и так всё понимали. — Это... так странно. — Ага. Для меня это дико до сих пор. И в то же время... — Он не договорил, но она поняла. — Нет. Не совсем так, как должно быть. И вдруг, совсем некстати, Грейс подумала о том, в каком виде предстала перед агентом. Последние дни ей было совершенно не до депиляции, и мысль об этом сейчас проскочила так неуместно, что захотелось провалиться сквозь землю. Она тут же осадила себя: Леон уже видел её без всяких прикрас, так что стесняться было просто нелепо. Да и, судя по его неморгающим глазам, ему было глубоко плевать на её небритость. Вмиг она ощутила себя той самой богиней из холла. Потому что так на неё не смотрел ещё ни один мужчина в жизни. От переизбытка чувств Грейс накрыла левую грудь свободной рукой, сжала мягко, потом сильнее, задев подушечкой сосок, и тот напрягся мгновенно, отозвавшись короткой сладкой дрожью, пробежавшей по всему телу. Она почувствовала себя выставленной напоказ, пойманной этим пристальным взглядом, — и, Господи, как же ей это понравилось, как захотелось покрасоваться, прогнуться сильнее, показать себя ещё откровеннее. Ну просто с ума сойти. Невыносимо хотелось, чтобы он был ближе и между ними не осталось ни воздуха, ни расстояния, ни этой проклятой недосказанности. Желание было практически агрессивным, она не узнавала себя, но отступать уже не собиралась. Слова вырвались раньше, чем удалось подумать. — Ты мог бы сесть ближе и тоже поднять свой верх? — Произнесла это так искусно-жалобно, словно всю жизнь только и делала, что просила милостыню. И тут же пожалела. Ведь ещё недавно она шарахалась от его тени, а теперь просит раздеться. Вдруг он откажется или решит, что это очередной скачок вируса и она сама не понимает, чего хочет. И, наверное, в этом была бы доля правды, так как вирус делает с ними страшные вещи, но оправдываться этим не хотелось. Но когда он без вопросов поднялся и поставил стул напротив, так плотно, что их колени едва соприкоснулись, все эти размышления разом отступили, смятые простым фактом его близости. Он перехватил край водолазки и, не рисуясь, потянул вверх. Ткань задралась, открывая рельефный живот и грудь, которая была шире, чем она представляла: длинный шрам наискось грудной мышцы, второй звёздочкой внизу, несколько мелких, белых, почти незаметных, и тёмная дорожка волос, начинавшаяся между сосков и уходившая вниз. Как же он был прекрасен в своей естественности. — Так лучше? — спросил он, и только уголок рта дрогнул в намёке на улыбку. — Намного. — Она не узнала свой голос: хриплый, чужой, как будто она не говорила несколько часов. Он так и сидел, придерживая кофту у ключиц. В нём не было ничего лишнего — только эта грубая, почти пугающая мужская красота, от которой у неё пересыхало во рту, а в черепной коробке становилось пусто. И если уж сейчас он производил такое впечатление, то безумно было даже представить, каким он был в молодости. Она закусила нижнюю губу, неосознанно, по-девчоночьи, и Леон, конечно же, это заметил, как заметил и то, что её дыхание стало глубже, а ладонь на груди сжалась сама собой. Для него на её лице было написано всё большими буквами. — Если хочешь, можешь коснуться. — Он произнёс это тихо, почти равнодушно, но она видела, как напряглись мышцы на его животе. Она уже не стала отвечать, а просто медленно, как во сне, положила левую руку на его колено, а правую, всё ещё влажную от собственной смазки, протянула к его груди и кончиками пальцев провела по шраму. На мгновение она задумалась о том, сколько раз он был на грани, сколько отметин осталось невидимыми, но тут же выбросила эту мысль из головы — сейчас для неё не было места. Он не сдержал выдоха. Она не отвернулась, не поморщилась, не сделала вид, что не заметила. Просто касалась, будто имела на это право. Кожа под пальцами оказалась обжигающей. Казалось, под ней не кровь, а что-то расплавленное. Его сердце билось так, что отдавало в её ладони — часто и неровно, совсем не так, как должно быть у человека, привыкшего держать всё под контролем. Её ладонь змейкой пошла вниз — по каменному животу и тёмной дорожке волос, туда, где уже лежала его рука, обхватывающая член. Кеннеди, она слишком маленькая для тебя. Когда её пальцы легли выше его ладони, на открытый участок у самой головки, он вздрогнул всем телом, будто не верил, что она действительно это сделала. Он даже и не рассчитывал, что она притронется к нему там. Леон выдохнул сквозь сжатые зубы, но не остановил её — наоборот, чуть подался бёдрами вперёд, прося о продолжении. Пиздец, меня уже можно считать педофилом? Ей понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что чувствует. Она осторожно сжала его — кожа такая тонкая, податливая. Ладошка, как оказалось, была слишком маленькой для него: пальцы не смыкались вокруг, и это несоответствие почему-то заводило ещё сильнее. Он подумал, что это до чёртиков трогательно — и так же неправильно. Она должна была бояться его и ненавидеть. А она сидела напротив и трогала его так, будто он был не её насильником, а кем-то, кому можно верить. — Ты меня так в могилу сведёшь. — не было упрёка, только констатация факта. Его загорелая ладонь полностью накрыла её миниатюрную, бледную, и это было почти что мило — настолько, насколько вообще уместно в их положении. В этом не было власти или напора, он просто вёл, задавая темп, показывая, как ему нужно, и её пальцы повторяли за ним, запоминали, подстраивались под его. А потом он убрал руку, позволяя ей действовать самой, а себе — наконец расслабиться. Грейс впервые увидела его таким мягким и откровенно уязвимым. Всё его тело было как открытая книга, в которой она могла читать каждое движение. Он больше не контролировал себя, не сдерживал, и от этой беспомощности — такой редкой для него — у неё защемило под рёбрами. Она увлечённо перебирала пальцами, пробовала по-разному: то сжимала сильнее, то скользила ладонью вверх-вниз, то обводила большим пальцем головку, отчего он сбивался с дыхания и хватался за край стула. — Вот так. Продолжай. — Она почувствовала, как его бёдра дрогнули. И только тогда он потянулся к ней. Его ладонь легла на талию, придержала её, чуть подтянув ближе, а другая скользнула по молочному бедру вверх — медленно, тягуче, будто давая ей время отстраниться. Пальцы накрыли правую грудь, ту, что оставалась без внимания, и сжали на пробу. — Чёрт, Грейс, ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? — Мы просто помогаем друг другу. — Она сама не верила в это ни на секунду. Его ладонь заскользила ниже — по рёбрам, животу, туда, где её стройное тело было мокрым и горячим, и он провёл пальцами по внутренней стороне бедра, прежде чем замереть у самого края. — Можно? — В этом коротком слове было столько сдержанной силы, что она едва не застонала раньше времени. Сердце билось где-то в горле, громко и быстро, и он, должно быть, почувствовал её замешательство, потому что уже начал убирать руку. И тогда она перехватила его запястье. — Д-да. Пожалуйста, продолжай. — Она заикалась, и от этого становилось ещё невыносимее. И только после этого он начал двигаться — медленно, почти лениво, — двумя пальцами раздвинул её, так что она почувствовала, как прохладный воздух коснулся самого чувствительного места, а затем горячее скольжение вниз, к входу, и снова вверх, к клитору. Он обвёл его подушечкой, едва касаясь, будто рисовал круги, и Грейс застонала, прижимаясь лицом к его плечу, потому что больше не могла держаться. — Тише, — но сам уже дышал рвано и сбито, уткнувшись носом в её волосы. Между ними исчезло последнее расстояние. Теперь она прижималась губами к солёной коже его шеи, а он склонился ниже, к её виску, и рука его по-прежнему лежала на её бедре, придерживая, не давая соскользнуть. Её смазка выступила так обильно, что каждое прикосновение сопровождалось едва уловимым звуком. Мужчина надавил сильнее, уже не дразня, а целенаправленно, и вошёл одним пальцем внутрь — легко, без сопротивления, потому что тело уже давно было готово. Добавил второй, растягивая её, заполняя, и одновременно большим пальцем снова нашёл клитор. Девушка сжалась вокруг него, внутри было приятно тесно, жарко. И тогда он остановился. Грейс не сразу поняла, что случилось. Она приподняла голову с его плеча, глядя на него мутным от возбуждения взглядом, и увидела, что он не смотрит на неё. Его голова была повёрнута в сторону двери. Он слушал. Её бёдра дрожали, внутренние мышцы сжимались вокруг его неподвижных пальцев, ощущения были почти невыносимыми. Тело кричало, но она молчала, боясь даже пошевелиться. Секунда. Другая. Где-то в глубине здания снова что-то скрипнуло — тихо, протяжно, как старые балки, которые потревожил сквозняк. Леон выдохнул. Плечи опустились, челюсть расслабилась. Леон наконец взглянул на неё, и в его лице уже не было напряжения — только усталое осознание собственной паранойи. — Послышалось. — Он покачал головой, будто спрашивая себя, чего ещё можно было ожидать от разваливающегося здания. И тогда, не дожидаясь, пока он снова вернётся в нужный ритм, она двинула бёдрами сама. Насадилась на его пальцы так, что они вошли глубже, и уже не сдерживала стона. Агент не стал медлить. Пальцы согнулись внутри неё, и в следующую секунду он уже двигался вместе с ней — быстро, глубоко, без прежней тягучей осторожности. Каждый толчок приносил влажный и непристойный звук. Её тело было таким отзывчивым, таким мягким и податливым, будто разогретый пластилин, который принимал любую форму под его руками. Она чувствовала, как ладонь на её бедре сжалась крепче, как его дыхание стало громче и откровеннее. Они работали, как единый механизм: её бёдра подавались навстречу каждому его движению, а он входил глубже, точно зная, что ей нужно. Она прижималась к нему, вцеплялась в его плечи, и он отвечал тем же, выдыхая что-то неразборчивое ей в волосы. Её ладонь на его члене ускорилась, и он подался вперёд. Она чувствовала, как он дрожит, и от этого внутри у неё всё сжалось в тугой, сладкий ком. Он кончил первым. Резко, почти болезненно, уткнувшись лицом в её волосы. Его тело напряглось под её ладонью, горячее семя выплеснулось на живот и её руку. Она не остановилась, продолжая своё дело, пока он вздрагивал и почти проскулил ей на ухо. И это её добило. Её собственная волна накрыла через несколько мгновений: она выгнулась, запрокинув голову, и из горла вырвался долгий выдох, больше похожий на всхлип. Бёдра сжались вокруг его пальцев, и собственные соки потекли по ногам. Леон молчал. Тело всё ещё дрожало, а в голове было пусто — ни вины, ни страха, ни сожалений. Дыхание постепенно выравнивалось, а рука, лежавшая на её бедре, не двигалась — просто держала, как будто он боялся, что она исчезнет. И Грейс не знала, сколько они так просидели. Ей не хотелось двигаться первой.