Глава 22. Время взаймы

Во вторник больница встретила Гермиону тем самым ровным, выверенным шумом, который раньше почти успокаивал. Шаги в коридорах. Голоса за неплотно прикрытыми дверями. Шелест папок. Звон стекла в процедурной. Дежурная ведьма у стойки, не поднимая головы, что-то записывала в журнал, а рядом молодой стажёр пытался удержать в воздухе поднос с флаконами и одновременно не уронить собственное достоинство. Обычный день. По крайней мере, должен был быть обычным. Гермиона остановилась у доски назначений и несколько секунд смотрела на своё расписание. Пусто. Почти так же пусто, как на прошлой неделе, когда Скорпиус ещё лежал в палате, а её официально закрепили за его случаем и сняли с общей практики до стабилизации состояния. Тогда это имело смысл. Скорпиус был под её личным присмотром, и в случае чего она могла предпринять оперативное вмешательство. Гермиона понимала это лучше всех и ненавидела только то, что понимала. Но теперь он был дома. Не здоров. Нет. Даже близко нет. Но выписан. И где-то наивная, упрямая часть её сознания всё ещё рассчитывала, что больница после этого вернёт ей хотя бы видимость нормальной работы. Несколько пациентов. Обычные обходы. Чужие истории болезни, не отмеченные одной и той же фамилией. Вместо этого напротив её имени снова стояла только одна строка. Скорпиус Малфой. На неопределённый срок. Гермиона медленно закрыла папку с утренними записями. На этот раз она не хлопнула ею. Не позволила себе. Просто сжала пальцы на корешке так сильно, что кожа на костяшках побелела. Потом развернулась и пошла по коридору. Мистер Боллен, как назло, двигался быстро. Его тёмная мантия мелькнула у поворота к лестнице на второй этаж, и Гермиона ускорила шаг, догоняя его почти у самой двери кабинета. — Мистер Боллен. Он остановился не сразу. Конечно. — Артур, — произнесла она жёстче. На этот раз он обернулся. На лице у него было то выражение спокойной усталости, которое взрослые чиновники и больничные администраторы, видимо, получали вместе с должностью: вежливое, плотное, заранее готовое пережить чужое возмущение. — Гермиона. — Вы не можете держать меня отстранённой от остальных пациентов, — сказала она без приветствия. — Скорпиус выписан. Я всё успеваю. Боллен чуть заметно вздохнул. — Это не моя прихоть, поверь. — Тогда чья? Он посмотрел на неё так, будто ответ должен был быть очевиден. — Все вопросы — мистеру Малфою. Снова это имя. В голове тут же всплыл тот вечер, где не было ни расписаний, ни больничных распоряжений, ни чужих подписей на её рабочем времени. Только он. Слишком близко. Слишком тихо. Слишком живо. Гермиона заставила себя моргнуть. Коридор вернулся на место: стены, лестница, закрытая дверь кабинета Боллена, ровный больничный свет, чужие шаги где-то позади. — Понятно, — сказала она. Боллен устало потёр переносицу. — Гермиона… — Нет, всё в порядке. Это прозвучало так, что оба поняли: в порядке не было ничего. — Мне жаль, — сказал он после короткой паузы. — Но решение уже принято. Она кивнула. Очень спокойно. Слишком спокойно. — Конечно. И развернулась, не дав ему возможности добавить ещё что-нибудь разумное, сочувственное или окончательно бесполезное. Обратно по коридору она шла медленнее, чем прежде. Злость не исчезла. Она просто стала плотнее. Тише. Перестала искать немедленный выход и осела где-то под рёбрами горячим, тяжёлым комком. С каких пор Малфои стали вмешиваться в работу больницы? Вопрос возник почти автоматически. И почти сразу показался ей глупым. С каких пор? Наверное, давно. Отдельные палаты. Лучшие целители. Закрытые консультации. Срочные доступы, которые открывались слишком легко, стоило кому-то произнести нужную фамилию. Чары, бумаги, разрешения, исключения из общих правил. Гермиона видела всё это. Конечно, видела. Просто раньше она называла это не вмешательством, а возможностью. Шансом. Ресурсом. Пока этот ресурс не развернулся к ней самой и не сжал её рабочую жизнь до одной строки напротив собственного имени. В лаборатории было тихо. Здесь всегда было тише, чем в остальной больнице. Стекло, металл, аккуратные ряды флаконов, зафиксированные чары, защитные круги на рабочем столе. Место, где всё должно было подчиняться измерению, порядку и повторяемости. Гермиона оставила дверь открытой. Не из рассеянности. Скорее из упрямства. Ей вдруг стало невыносимо думать, что она сама закроет себя в комнате, где и без того всё уже было решено за неё. Она положила папку на стол, села и несколько секунд смотрела на расписание. Пустое. До неприличия аккуратное. Потом отодвинула его в сторону. Хватит. Она достала из ящика журнал наблюдений и флакон с сывороткой Скорпиуса. Понедельник всплыл в памяти почти сразу: холодные коридоры Мэнора, сдержанная вежливость домовиков, слишком ровный голос Нарциссы. Скорпиус выглядел хорошо. Настолько хорошо, насколько мог выглядеть ребёнок, которого выписали не потому, что он выздоровел, а потому что больничная палата больше не могла дать ему ничего нового. Он не жаловался на слабость. Не говорил о боли. Даже пытался держаться бодро, с тем суховатым достоинством, которое в шесть лет выглядело одновременно трогательно и невыносимо по-малфоевски. — Я чувствую себя прекрасно, правда, — сказал он тогда. Гермиона ответила что-то почти шутливое. Нарцисса улыбнулась. Почти. И всё равно между ними стояло знание. Не произнесённое. Не оформленное. Но достаточно ясное, чтобы Гермиона чувствовала его кожей. Нарцисса поняла. Может быть, не всю динамику. Не механизм. Но суть — да. Нарцисса Малфой слишком хорошо знала собственный род, чтобы не почувствовать неладное. Гермиона поставила флакон перед собой. Свет над столом дрогнул, затем выровнялся. Сыворотка была почти фиолетовой, но с явным оттенком в сторону синего. На первый взгляд — почти прежней. Такой, которую другой целитель мог бы записать как допустимое колебание. Гермиона подняла флакон на уровень глаз. Нет. Она видела. Цвет сместился. Немного. Совсем немного. На долю тона, на едва заметное изменение, которое можно было бы списать на освещение, температуру раствора, погрешность подготовки образца. Если очень хотелось списать. Гермиона не хотела. Она поставила флакон обратно, открыла журнал и сделала отметку. Понедельник. Сравнила с предыдущей пробой. С предыдущей неделей. С первыми показателями после выписки. Перо в её руке остановилось. Скорпиус не чувствовал себя хуже. А сыворотка всё равно уходила в синий. Не падала. Не срывалась. Не кричала о катастрофе. Просто двигалась. Тихо, почти вежливо, как будто даже приговор старался не мешать работе. Гермиона медленно выдохнула и опёрлась ладонями о край стола. Ей дали время. Убрали всё лишнее. Оставили лабораторию, записи, материалы, тишину, одного пациента и одну задачу. И ни одного ответа. Стук костяшек по косяку прозвучал коротко. Гермиона подняла голову. Драко стоял на пороге. Она не ожидала его увидеть. Не здесь. Не сейчас. Не после того, как его фамилия уже успела пройти по больнице раньше него, оставить распоряжение, стереть её надежды на обычный рабочий день и устроиться в расписании с безупречной наглостью. Он был в тёмной рубашке, идеально застёгнутой, но выглядел не так безупречно, как обычно. Под глазами лежали тени. Лицо казалось собранным слишком тщательно, будто он держал его усилием воли. Гермиона почувствовала, как злость, почти уложенная под кожу, снова подняла голову. — Что ты здесь делаешь? Драко чуть приподнял бровь. — Выгоняешь? Она медленно выпрямилась. — Это ты, по-моему, решил выгнать меня. Причём отовсюду и сразу. Он посмотрел на неё внимательнее. — Я не выгонял тебя из больницы. — Тогда что это? Гермиона взяла расписание и бросила его на стол перед собой. Лист скользнул по гладкой поверхности, задел край журнала и остановился рядом с флаконом. Драко даже не сразу опустил на него взгляд. Сначала смотрел на неё. И это злило ещё сильнее. — Это твоя месть? — спросила она. — Решил поиграть, Малфой? Его лицо стало холоднее. — Не неси ерунды. — Тогда объясни. — Я просто хотел, чтобы тебя ничего не отвлекало. Несколько секунд Гермиона молчала. Потом тихо рассмеялась. Без единой капли веселья. — Меня и так ничего не отвлекало. Драко вошёл в лабораторию, но остановился у стола, не приближаясь слишком близко. Хорошо. Значит, хотя бы инстинкт самосохранения у него ещё работал. — У тебя есть задача. — У меня была работа. — У тебя есть мой сын. — У меня есть пациент, — резко сказала Гермиона. — И это не даёт тебе права распоряжаться всей моей жизнью вокруг него. — Я распоряжался не твоей жизнью. — Правда? А чем? Моим временем? Моей должностью? Моим расписанием? Или это всё теперь тоже часть ресурсов семьи Малфой? Он едва заметно дёрнулся. Не от вины. От злости. — Осторожнее. — Нет, — сказала она. — Не сегодня. В его взгляде что-то потемнело. — Я пришёл не для этого. — А для чего? Снова решил показать, какой ты на самом деле? — Успокойся. Я пришёл узнать о Скорпиусе. — Мог бы спросить вчера, когда я была у вас. Или поговорить со своей матерью. — Я хотел поговорить лично. Он резко выдохнул. Она отвела взгляд к столу. — Мы, кажется, оба последние два дня делали вид, что нам есть чем заняться, кроме разговора. Гермиона сжала пальцы. — У меня действительно было чем заняться. — У меня тоже. — Прекрасно. — Замечательно. Тишина между ними вышла почти оскорбительной. Где-то за стеной хлопнула дверь. В коридоре раздались быстрые шаги, потом чей-то приглушённый голос. Жизнь больницы продолжалась с наглой невозмутимостью, будто в этой комнате не стояли два человека, которые слишком хорошо умели причинять друг другу боль и слишком плохо — говорить вовремя. Драко наконец опустил взгляд на стол. На флакон. И всё лишнее исчезло с его лица. — Насколько всё плохо? — спросил он. Гермиона закрыла глаза на секунду. Вот так. Без отрицания. Без попытки сделать вид, что он не понял. Без пустого вопроса, что означает этот оттенок. Он уже знал. — Ненамного, — ответила она. — Не лги мне. — Я не лгу. Ненамного — не значит неважно. Драко подошёл ближе. Не тронул флакон. Только смотрел на него так, будто мог заставить цвет измениться одной ненавистью. — Он чувствует себя хуже? — Нет. Вчера всё было спокойно. Внешне. — Внешне. — Температура в норме. Сердечный ритм тоже. Жалоб нет. Магический отклик слабый, но без резких провалов. — Но сыворотка ушла в синий. Гермиона кивнула. — Да. Драко молчал долго. Злость в нём не исчезла. Просто сменила форму. Перестала быть направленной на неё и снова стала тем, чем, вероятно, была с самого начала: страхом, слишком гордым, чтобы называться страхом. — Два года назад, — сказал он наконец, — ты провела ритуал для Лео. Гермиона напряглась. — Нет. Даже не хочу знать, к чему ты клонишь. — Я читал твой отчёт, Грейнджер. — Я знаю. — Там была кровь. Она медленно подняла на него взгляд. Вот оно. Не расписание. Не Боллен. Не их молчание после того вечера. Настоящий вопрос, с которым он пришёл. Драко стоял напротив неё — очень бледный, очень собранный, слишком злой для человека, который всё ещё надеялся. — Что именно ты сделала, Гермиона? Она не ответила сразу. Смотрела на него и впервые за всё утро чувствовала не злость. Усталость. Такую глубокую, что даже спорить стало почти невозможно. — Я думала, что спасаю Лео, — сказала она наконец. Драко не пошевелился. — Это не ответ. — Это единственный ответ, с которого можно начать. Он сжал челюсть. — Тогда начни. Гермиона опустила взгляд на флакон со скорпиусовой сывороткой. Холодный фиолетово-синий оттенок казался почти спокойным. Лживым в своей тишине. — Два года назад показатели Лео начали смещаться к синему, — сказала она. — Медленно. Неровно. Но достаточно, чтобы я поняла: процесс идёт не туда. — Ты решила, что он слабеет. — Я решила, что он умирает. В лаборатории стало тише. Драко смотрел на неё так, будто хотел возразить, но не нашёл, за что зацепиться. — Тогда я ещё не видела полной динамики, — продолжила Гермиона. — У меня был один ребёнок. Один показатель. Одно направление. И если бы оно дошло до пика, я могла потерять его. — Но не потеряла. — Потому что вмешалась. — Ритуалом. — Да. Драко медленно обошёл край стола. Не приблизился к ней, но оказался ближе к журналу наблюдений. К флакону. К тому месту, где лежали её записи, будто если встать рядом с ними, можно было понять больше. — Где ты его нашла? — В старом закрытом исследовании был описан принцип. Я уже рассказывала тебе о нём. Не готовый ритуал. Не инструкция. Только принцип кровного связывания и основа раствора. Гермиона взяла перо, хотя писать больше не собиралась. Просто нужно было занять пальцы. — Раствор сам по себе ничего не лечил. Он только делал магию в крови видимой и управляемой. Замедлял реакцию. Давал возможность увидеть, есть ли отклик. — И ты добавила кровь. — Да. — Чью? Гермиона подняла на него глаза. Вот теперь. Он знал, что вопрос важен. Конечно, знал. Слишком внимательно смотрел. Слишком тихо дышал. — Кесси. Драко не изменился в лице. По крайней мере, не сразу. Только взгляд стал неподвижным. — Кесси, — повторил он. — Да. — Ты взяла кровь Кесси. — Каплю. Из пальца. Как для обычного анализа. — Для ритуала. — Для ритуала, — не стала спорить она. Он отвернулся на секунду, будто ему понадобилось посмотреть куда угодно, только не на неё. На полки с флаконами. На защитные круги. На холодный больничный свет. На всё, что не отвечало ему взглядом. — Она знала? — Не всё. Он закрыл глаза. — Она знала, что я беру кровь для анализа, — сказала Гермиона. — И это было правдой. — Какая удобная правда. — А что ты хотел, чтобы я ей сказала? — резко спросила она. — Что её брат умирает? Драко посмотрел на неё. Молча. Жёстко. Но без ответа. — Она пострадала? — спросил он наконец. — Нет. — Гермиона. — Нет, — повторила она твёрже. — Она не могла пострадать, потому что не была частью проклятия. Она не наследник. — Но её кровь была частью ритуала. — Её кровь, Драко. Не она. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было столько всего сразу, что Гермиона почти пожалела о собственной резкости. Почти. — Объясни, — сказал он. Уже не приказом. Хуже. Просьбой, которую он ненавидел. Гермиона медленно выдохнула. — Нужна была не просто кровь Малфоя. Не твоя, не Нарциссы. Нужна была кровь того же поколения. Максимально близкая к Лео, но не включённая в выбор. Драко молчал. — Кесси была его близнецом. Та же кровь. Та же родовая сигнатура. Но проклятие не могло выбрать её как наследника. Она была вне системы. — И поэтому подошла. — Поэтому она была единственной, кто мог подойти. Он медленно опустил взгляд на стол. — Почему не моя кровь? Гермиона уже знала, что он спросит. И всё равно вопрос прозвучал больнее, чем должен был. — Потому что это не твоё поколение. Драко поднял голову. — Что? — Проклятие работает на поколение наследников. Тогда выбор шёл не через тебя. Он уже прошёл через тебя к детям. Его лицо стало жёстче. Не от злости. От понимания. — Значит, я бы не подошёл. — Нет. — Даже если бы был рядом. Она помолчала. — Нет. Ответ ударил сильнее, чем она хотела. Драко отошёл на шаг и остановился у края стола. Рука легла на спинку ближайшего стула, пальцы сжались так, что костяшки побелели. — Прекрасно, — сказал он тихо. — Даже здесь я бесполезен. — Я этого не говорила. — Нет. Но смысл я уловил. — Драко… — Продолжай. Она не стала спорить. Сейчас спор был бы проще. А правда — нужнее. — Кровь Кесси дала родовую сигнатуру без участия в наследовании, — сказала Гермиона. — Когда я связала её с кровью Лео, магия перестала двигаться в одну сторону. Она замкнулась. — На ней? — Нет. Не на ней. На самой себе. Драко посмотрел на неё. Гермиона медленно подбирала слова, потому что любое неверное слово могло превратить объяснение в обвинение. А она не хотела обвинять Кесси даже случайно. Не хотела делать из дочери инструмент там, где она была спасением просто потому, что существовала. — Кесси была не якорем, — сказала она. — Не сосудом. Не тем, кто что-то принимает. Она была отражением. Магия Лео натыкалась на ту же кровную частоту, но не могла перейти в неё, потому что Кесси не была частью выбора. — И теряла направление. — Да. — Поэтому Лео стабилизировался. — Поэтому процесс завис. Драко медленно кивнул, будто складывал это в голове по частям и каждая часть ему не нравилась. — Ты не удержала магию. — Нет. — И не вернула её. — Нет. — Ты заставила её ждать. Гермиона посмотрела на него. — Да. Драко выпрямился. — Тогда сделай это снова. Гермиона покачала головой. — Нет. Он не взорвался. И от этого стало хуже. — Почему? — Потому что со Скорпиусом это не сработает. — Ты не можешь знать наверняка. — Могу. — Гермиона. — Могу, — повторила она жёстче. — Именно потому, что теперь вижу динамику. Тогда у меня был только Лео. Фиолетовый, уходящий в синий, и я думала, что он умирает. Потом появился Скорпиус, и я увидела оба направления сразу. У Лео показатель начал смещаться к красному. Его магический потенциал изначально был сильнее, просто я не знала тогда об этом. А у Скорпиуса показатель до сих пор уходит в синий. Это значит, что ритуал не отменяет выбор родовой магии. Драко отвернулся. Совсем немного. Но она заметила. — Не говори так, будто я этого не знаю. — Я не пытаюсь. — Пытаешься. Гермиона сжала пальцы на краю стола. — Я объясняю, почему нельзя повторить Ligatio Sanguinis. — Нет. Ты говоришь, что магия всё равно выберет Лео. — Потому что это правда. Он резко посмотрел на неё. — Я знаю. Слова прозвучали тихо. Почти спокойно. И от этого Гермиона на мгновение потеряла продолжение. Драко стоял напротив неё, бледный, неподвижный, с таким выражением лица, будто каждое слово уже давно было произнесено внутри него, но только сейчас стало слышно вслух. — Я знаю, что значит синий, — сказал он. — Я знаю, что значит красный. Я знаю, куда уходит показатель Скорпиуса. Мне не нужно объяснять это так, будто я всё ещё делаю вид, что это погрешность. Гермиона молчала. — Я спрашиваю не о том, что происходит, — продолжил он. — Я спрашиваю, как это остановить. Вот оно. Не злость. Не отрицание. Не гордость. Отчаяние. Гермиона опустила взгляд на свои руки. — Не тем же способом. — Почему? — Потому что в Лео было что удерживать, — сказала она. — Ритуал сработал именно поэтому. Драко не двинулся. — А в Скорпиусе? Она заставила себя посмотреть ему в глаза. — В Скорпиусе магия уже уходит. Он побледнел ещё сильнее, хотя казалось, больше уже нельзя. — Значит, если провести ритуал… — Может стать хуже. — Насколько хуже? — Я не знаю. — Это не ответ. — Это честный ответ. Ритуал может дать краткое улучшение. На час. На день. Может быть, на несколько дней. А потом система вытолкнет вмешательство обратно. И в его случае — сильнее, чем до него. — Ты предполагаешь. — Я считаю риски. — Ты боишься. — Да. Он замолчал. Гермиона кивнула, не отводя взгляда. — Да, Драко. Боюсь. Я боюсь провести ритуал, увидеть облегчение, дать тебе надежду, дать её Нарциссе, дать её самой себе, а потом смотреть, как Скорпиусу становится хуже быстрее, чем до него. Драко сжал пальцы в кулак. — Не говори так. — Я должна говорить так. Потому что кто-то в этой комнате должен думать не о том, как вырвать у магии ещё один день любой ценой, а о том, чем этот день закончится. — Он мой сын. — И я понимаю тебя как никто другой. Она резко вдохнула. — Но риск слишком велик. — Я не хочу тебя слушать. — Не веди себя как ребёнок. — Ради него я бы проводил сотню таких ритуалов ежедневно, если это поможет сохранить ему жизнь. — Или отнял бы её быстрее уже после первого. Очнись. Он шагнул ближе. — Нет, Грейнджер. Проблема в том, что ты уже однажды нарушила все правила, когда решила, что можешь потерять Лео. А теперь говоришь мне о рисках, потому что речь не о нём. Гермиона застыла. На мгновение у неё действительно пропал воздух. Драко понял, что сказал, почти сразу. Это мелькнуло у него в глазах — не раскаяние ещё, нет. Сначала ужас от собственной точности. Потом злость на себя. Потом попытка удержать лицо, потому что отступать Малфои учились хуже, чем разрушать. Гермиона медленно выпрямилась. — Повтори. — Гермиона… — Нет. Повтори. Он молчал. — Скажи ещё раз, что я не хочу рисковать Скорпиусом, потому что он не Лео. — Я не это имел в виду. — Именно это. — Я зол. — И это, как всегда, твоё единственное оправдание всему. — И напуган. Эти слова остановили её. Не полностью. Но достаточно, чтобы следующий удар не сорвался с языка. Драко смотрел на неё уже без привычной холодной защиты. Или почти без неё. — Я напуган, — повторил он тише. — И я не знаю, что с этим делать. Гермиона молчала. В лаборатории снова стало слышно всё: далёкие шаги в коридоре, едва заметный звон стекла на полке, собственное дыхание, слишком неровное для человека, который всю жизнь гордился контролем. Он посмотрел на неё. Два года назад она стояла в такой же невозможности. Не с тем же ребёнком. Не с тем же знанием. Но с тем же ужасом, от которого хотелось сделать хоть что-нибудь, лишь бы не ждать. — Просто скажи мне, что делать, — тихо сказал он. Слишком просто. Почти беззащитно. Гермиона закрыла глаза. Вот этого она боялась больше всего. Не его злости. Не распоряжений. Не фамилии Малфой в расписании. А того, что однажды Драко перестанет требовать и просто попросит. И ей всё равно будет нечего дать. — Я не знаю, — честно ответила она. Он молчал. Она открыла глаза. — Пока не знаю. Это была жалкая добавка. Почти бессмысленная. Но без неё фраза была бы слишком похожа на конец. Драко смотрел на флакон. — А если времени нет? Гермиона тоже посмотрела на сыворотку. Фиолетовый. Синий. Тонкая граница, которая ещё держалась. — Тогда нам нельзя тратить его на ошибку. Драко провёл ладонью по лицу. Жест вышел резким, почти злым, будто он хотел стереть не усталость, а саму возможность услышанного. — Значит, всё, — сказал он. — Мы просто ждём. — Нет. Он посмотрел на неё. — Тогда что? Гермиона медленно выпрямилась. Спина болела от напряжения, пальцы замёрзли, хотя в лаборатории было тепло. — Мы перестаём хвататься за то, что уже не работает. — Прекрасно. Великолепный план. — Это начало плана. — Начало плана — признать, что плана нет? — Начало плана — не убить его неправильным решением. Он резко отвернулся к окну, хотя за стеклом был только узкий больничный двор, серый декабрьский свет и мокрые камни под стеной. Гермиона смотрела на его спину. На напряжённые плечи. На слишком ровную линию затылка. На человека, который всю жизнь умел выбирать действие, даже если этим действием было разрушение. Ждать для него было хуже боли. Боль хотя бы можно было ненавидеть. — Я не прошу тебя ничего не делать, — сказала она тише. Драко не обернулся. — Ты именно это и говоришь. — Нет. Я говорю, что не позволю тебе делать первое, что похоже на выход. Он усмехнулся. — Как благородно с твоей стороны. — Драко. — Что? — Посмотри на меня. Он не сразу подчинился. Ещё несколько секунд стоял у окна, будто проверял, хватит ли ему гордости не обернуться. Не хватило. И слава Мерлину. Когда он посмотрел на неё, на лице у него снова была злость. Но уже не такая острая. Больше похожая на усталую рану, которую слишком долго трогали. — Я понимаю, почему ты хочешь попробовать, — сказала Гермиона. — Правда понимаю. Если бы два года назад кто-нибудь сказал мне, что есть хоть один шанс удержать Лео, я бы ухватилась за него, даже если бы этот шанс был написан на обрывке пергамента кровью и безумной надеждой. Драко молчал. — Но тогда я не знала того, что знаю сейчас. — А если ты всё равно ошибаешься? Вот он. Настоящий страх. Не что она права. Что она может ошибиться — и отказаться от единственной возможности. Гермиона закрыла журнал наблюдений. Аккуратно. Медленно. Потому что руки всё ещё хотели дрожать, а она не собиралась позволять им такую роскошь. — Тогда это будет моя ошибка. — Нет, — сказал он сразу. — Не только твоя. Она подняла взгляд. Драко смотрел на неё почти сердито. — Не делай этого. — Чего? — Не забирай это себе. Не сейчас. Не после всего. Гермиона не нашла ответа. Это было неожиданно. Не потому что он сказал что-то мягкое. Слова мягкими не были. Скорее грубыми, неровными, почти раздражёнными. Но за ними стояло не обвинение. И не требование. Попытка разделить вес. Очень плохая. Очень малфоевская. Но попытка. — Ты только что сказал, что я не хочу рисковать им, потому что он не Лео, — напомнила она. Он поморщился. — Я знаю, что сказал. — Хорошо. — И я знаю, что был не прав. Гермиона замерла. Драко тоже, кажется, не ожидал, что произнесёт это вслух. На секунду на его лице мелькнуло почти оскорблённое удивление собственной честностью. Она могла бы воспользоваться этим. Могла бы ударить. Сказать, что это было низко. Жестоко. Слишком похоже на старого Малфоя, который всегда умел попасть туда, где больнее всего. Но не сказала. Не потому, что он не заслужил. А потому что сил снова превращать лабораторию в поле боя больше не было. — Да, — сказала она только. — Был. Он кивнул. Принял. Не оправдался. И от этого почему-то стало тяжелее. — Я не думаю так, — сказал он. — Не на самом деле. — Но всё равно сказал. — Да. Гермиона опустила взгляд на свои записи. — Тогда в следующий раз думай лучше. На его лице дрогнуло что-то почти похожее на усмешку. — Постараюсь. Тишина больше не была оскорбительной. Она оставалась тяжёлой, но уже другой. Не пустотой между двумя ударами, а чем-то, что могло выдержать дыхание. Драко медленно подошёл обратно к столу и остановился напротив неё. Этот взгляд она уже знала. — Скажи, что у тебя есть план. Гермиона не ответила сразу. Она посмотрела на флакон. Потом на журнал. Потом снова на флакон, будто там мог появиться ответ, если смотреть достаточно долго. Не появился. — Не совсем план, — начала она и замолчала. Драко напрягся. — Расскажи. Гермиона медленно выдохнула. — Тогда, два года назад, у меня была одна мысль. Ещё до ритуала. Когда я думала, что теряю Лео. Он не перебил. И это почему-то оказалось хуже. — Я пыталась найти способ не трогать родовую магию напрямую, — продолжила она. — Не удерживать её. Не связывать. Не вмешиваться в сам выбор. Просто поддержать ребёнка достаточно долго, чтобы его собственный резерв не просел вместе с ней. Драко смотрел на неё слишком внимательно. — И? — И это не решение. На его лице не дрогнул ни один мускул, но Гермиона всё равно увидела, как эта фраза ударила. — Гермиона. — Нет, послушай. Это важно. Такой состав не удержит родовую магию. Не остановит синий сдвиг. Не заставит магию вернуться туда, откуда она уже уходит. В долгосрочной перспективе он не поможет. — Тогда зачем ты говоришь об этом? Она сжала пальцы на краю стола. — Потому что он может снизить нагрузку на собственный резерв Скорпиуса. Драко замер. На этот раз совсем. — Что это значит? — Что если родовая магия уходит, его личная магия пытается компенсировать провал. Тело тоже. Сердечный ритм, сон, температура, отклик — всё начинает работать на износ. Буферный раствор не удержит родовую магию. Но может снизить нагрузку на то, что у Скорпиуса остаётся своим. Он молчал. Гермиона продолжила тише: — Это не спасение. Не лечение. Не выход. Это поддержка. Временная. Неполная. Возможно, очень слабая. — Но хоть что-то. Она подняла на него глаза. — Да. Слово вышло почти неохотно. — Хоть что-то. Пока мы не найдём другое решение. Драко медленно кивнул, будто боялся сделать это слишком быстро и тем самым выдать, насколько сильно ему нужно было услышать хотя бы это. — Ты можешь приготовить это? — Да. — Сколько времени потребуется? — Если начать сейчас, к утру раствор будет готов. Он немного расслабился. — И? Он просто это выпьет или что? — Если простым языком, то да. Но только в экстренном случае. Если он будет пить его по утрам, как тыквенный сок, зелье перестанет быть эффективным. Драко замер. — Почему? — Потому что с Лео это не сработало. Он посмотрел на неё внимательнее. — Так это всё-таки не просто мысль. — К сожалению, да. Поэтому я знаю, о чём говорю. Гермиона устало потёрла переносицу. — Если давать его постоянно, организм привыкает к поддержке. Резерв перестаёт отвечать сам. Раствор теряет эффективность. А потом, когда действительно понадобится, может уже не сработать. Драко отвёл взгляд. На секунду ей показалось, что он снова начнёт спорить. Но он только сказал: — Хорошо. Она не сразу поверила. — Хорошо? — Ты сказала, что это может помочь. Пусть и ненадолго. — Да. — Значит, хорошо. — И только если его самочувствие ухудшится. — Я понял. — Нет, — сказала она жёстче. — Не просто кивай. Мне нужно, чтобы ты понял. Это не отменит того, что происходит. Если реакция будет нестабильной, я вообще не дам его Скорпиусу. — Я понял. — И ты не будешь давить. Драко посмотрел на неё. — Я понял, Грейнджер. Она удержала его взгляд ещё несколько секунд. Потом кивнула. — Тогда я начну. Драко кивнул. — Начнём, ты хотела сказать. Гермиона медленно подняла на него взгляд. — Даже не думай. — Я не собираюсь мешать. — Все так говорят перед тем, как начинают мешать. — Я могу быть полезен. — В лаборатории? — Я умею читать, молчать и не трогать то, что может взорваться. — Два из трёх уже спорно. — Шутишь, значит, всё не так плохо. — Не сильно радуйся. Я не забыла тот вечер у твоей матери. Драко напрягся. Не резко. Не так, чтобы это было заметно кому-то постороннему. Но Гермиона заметила: как чуть изменилось его дыхание, как пальцы на краю стола замерли, как взгляд на мгновение стал слишком неподвижным. Он тоже не забыл. Конечно, не забыл. Но открывать этот ящик Пандоры сейчас не хотел. И, судя по тому, как Гермиона отвела взгляд к журналу наблюдений, она тоже. — Тогда сегодня я ограничусь тем, что не буду трогать взрывоопасное, — сказал он. — Очень на это надеюсь. Тишина снова вернулась между ними, но теперь в ней было слишком много невысказанного. Вечер у Нарциссы. Его руки. Её собственная слабость. То, как быстро злость тогда перестала быть только злостью. Гермиона заставила себя открыть журнал. — Если ты остаёшься, — сказала она, не поднимая глаз, — будешь делать то, что я скажу. — Знакомая фраза. Она всё-таки посмотрела на него. — Даже тогда ты этого не делал, так что не обольщайся. — В то время у меня были и другие таланты. Щёки Гермионы потеплели. — Сомнительные таланты. — Не помню, чтобы ты жаловалась. За это он получил гневный шлепок папкой по плечу. — Вот поэтому я и не хотела, чтобы ты оставался. Ты уже мешаешь рабочему процессу. Драко посмотрел на папку в её руке. Потом на неё. — Если это был удар, то крайне неубедительный. — Я могу повторить как на третьем курсе. — Поверь, мой нос так до конца не оправился. — Очень на это надеюсь. — Ты всегда такая злая, когда работаешь. Она бросила на него предупреждающий взгляд. — Всё. Молчу. Он даже поднял руки, будто сдавался. Гермиона скептически относилась к его помощи, но спорить дальше не стала. Времени действительно было мало, а он, как ни раздражающе это признавать, мог хотя бы подавать ингредиенты быстрее, чем она будет каждый раз отходить к шкафу сама. — Нижний шкаф у окна, — сказала она, открывая журнал на нужной странице. — Третий ящик слева. Корень асфоделя. Высушенный, не порошок. Драко развернулся к шкафу. — Я знаю, как выглядит корень асфоделя. — Значит, ты не так безнадёжен. Он открыл ящик, нашёл нужный контейнер почти сразу и поставил его на стол. Гермиона подняла глаза. Быстро. Слишком быстро. — Не выгляди такой поражённой, Грейнджер. — Ничего не могу с собой поделать. Привыкай. — Ты выглядишь так, будто думала, что я принесу белладонну. — Не преувеличивай. — Белладонна в верхнем шкафу, в тёмном стекле, потому что свет портит вытяжку. Гермиона замолчала. Драко позволил себе небольшую, очень довольную паузу. — Что? — Ничего. — Это было не “ничего”. — Одна удачная встреча с асфоделем ещё не делает тебя зельеваром. — Вообще-то, — сказал он, доставая мерную ложку без её указания, — я был лучшим у Снейпа на курсе. Гермиона фыркнула. — Разумеется. Он был твоим крёстным. Драко медленно повернул голову. — Я почти оскорбился. Ты действительно считаешь, что это единственная причина? — И всё-таки ты не отрицаешь этого. — Грейнджер. — Что? — Ты просто злишься, что это был единственный курс, где ты не была лучшей. Она резко подняла на него взгляд. Попал. Судя по тому, как у него дрогнул уголок рта, он это понял. — Я была достаточно хороша. — Кто ж спорит? — Ты. — Я просто наслаждаюсь исторической справедливостью. — Исторической? — Да. Наконец-то у нас есть официальный повод признать, что в кабинете зельеварения Драко Малфой был полезнее Гермионы Грейнджер. Она посмотрела на него так, будто всерьёз выбирала между папкой, чернильницей и стеклянной мешалкой. — Продолжай в том же духе, и ты будешь полезен здесь только как ингредиент. — Для буферного раствора? — Для чего-нибудь с более неприятным запахом. Он тихо усмехнулся. — Не думаю, что это возможно. У меня слишком изысканный парфюм. Гермиона закатила глаза. — Лунная роса. Вторая полка. Маленький флакон с серебряной пробкой. Драко нашёл его безошибочно. — Валериановая настойка? — После росы. — Значит, нужна будет. — Ты читаешь через плечо? — У тебя ужасный почерк, когда ты злишься. Но да. Гермиона забрала у него флакон. — Какой ты милый. — И умный. — А самое главное, скромный. — Рад, что ты заметила. Она не удержалась. Почти улыбнулась. Почти. И тут же отвернулась к столу, потому что улыбаться рядом с ним сейчас было совершенно неуместно. Непрофессионально. Опасно. Драко, к счастью, промолчал. Иногда он всё-таки умел учиться. Гермиона поставила на стол небольшой котёл, провела палочкой по краю, активируя защитный контур, и только после этого позволила себе снова стать целителем, а не женщиной, которая слишком хорошо помнила чужие руки у себя на талии. — Слушай внимательно, — сказала она. — Если я говорю “подай”, ты подаёшь. Если я говорю “не трогай”, ты не трогаешь. Если я говорю “отойди”… — Я отхожу. — Если ты споришь… — Ты бьёшь меня папкой. — Я зову стажёра и велю вывести тебя из лаборатории. Драко посмотрел в сторону открытой двери. — Того, который чуть не уронил поднос? — Именно. — Бедняга. — Драко. Он кивнул, уже серьёзнее. — Хорошо. Гермиона всыпала первую щепоть измельчённого асфоделя в тёплую основу. Раствор на дне котла дрогнул, потемнел, потом медленно посветлел до мутного серого. Драко молча наблюдал. Слишком молча. Она покосилась на него. — Что? Я просто смотрю. — Не надо так пристально смотреть на котёл. Он начнёт нервничать. — Я не на котёл. Рука Гермионы с мерной ложкой на мгновение застыла. Очень короткое мгновение. Недостаточное, чтобы он мог сделать из этого вывод. Хотя, зная Драко, он уже сделал. — Валериана, — сказала она сухо. Он подал флакон. Без комментариев. Гермиона добавила три капли. Раствор изменил цвет. Серый ушёл в бледно-голубой. Драко сразу напрягся. — Так и должно быть? — Для этой стадии — да. — Ты уверена? — Малфой. — Молчу. И, что было совершенно невероятно, действительно промолчал. Молчание оказалось полезным ровно до того момента, пока Гермиона не посмотрела на часы. И застыла. Драко заметил сразу. — Что? Она медленно закрыла журнал. — Раствор придётся держать до утра. На его лице почти сразу мелькнуло понимание. Дети. — Лео и Кесси должны вернуться домой после школы, — сказала Гермиона. Драко недолго думая отошёл чуть дальше. — Тинки! Эльфийка появилась почти сразу, с тихим хлопком и встревоженным лицом. — Мистер Малфой звал Тинки? — Мисс Грейнджер остаётся в больнице на ночь, — сказал Драко. — Когда дети вернутся из школы, собери им вещи и отведи их в дом моей матери. Скажешь, что у Гермионы дела в больнице. Без подробностей. Тинки быстро закивала. — И передай Нарциссе, что Лео и Кесси переночуют у неё, — продолжил он. — Утром их нужно отправить в школу. — Тинки всё сделает, сэр. Она исчезла. Гермиона несколько секунд смотрела на место, где только что стояла эльфийка. — Вот так просто? — Да, — сказал Драко. — Но на этот раз исключительно в интересах зелья. Гермиона бросила на него взгляд и хотела возразить, но потом посмотрела на котёл. Раствор светлел быстрее, чем должен был. — Температура? Драко сразу повернулся к столу. — Держится. Она кивнула. — Тогда продолжаем. И они продолжили. Первые часы прошли почти без разговоров. Гермиона отмеряла, смешивала, записывала изменения цвета и времени реакции. Драко подавал ей флаконы, менял температуру под котлом, молча сверялся с её пометками и, что раздражало особенно сильно, почти ни разу не ошибся. Почти. Один раз он всё-таки потянулся не к тому стеклянному сосуду, и Гермиона успела только поднять взгляд. — Не тот. Он замер. Посмотрел на флакон. Поставил обратно. — Я и сам это понял. Гермиона тактично промолчала, но уголок её губ всё же дрогнул. — Ты ведь наслаждаешься этим. — Немного. — Это мелочно, ты знаешь? — Стараюсь. После этого он ошибаться перестал. К вечеру больница стала другой. Шум за дверью поредел, шаги в коридоре звучали реже, голоса стали ниже и мягче. Дневная суета осела где-то внизу, на дежурных постах, а лаборатория будто отрезалась от остального мира тонкой стеной усталости, пара и тусклого света. Раствор наконец вошёл в долгую стадию выдержки. В котле он стал почти прозрачным, с едва заметным серебристым отливом по краю. Постоянного вмешательства больше не требовалось — только контроль температуры и редкая корректировка через равные промежутки. Гермиона записала последнее изменение, отложила перо и только тогда поняла, насколько сильно устала. Плечи ныли. Глаза жгло. Пальцы пахли валерианой, асфоделем и чем-то металлическим, въевшимся под кожу. — Следующая проверка через час, — сказала она. Драко посмотрел на часы. — Можем пока перевести дух. Он отошёл первым и сел в кресло. Гермиона помедлила ещё несколько секунд, будто одно только движение в сторону дивана означало капитуляцию, потом всё-таки сдалась и опустилась на край больничного дивана, обитого тёмной, давно выцветшей тканью. Несколько минут они молчали. Не так, как утром. Не с острыми краями. Просто молчали, потому что оба слишком устали, чтобы заполнять тишину словами. Драко сидел, откинувшись на спинку кресла, но не расслаблялся до конца. Даже сейчас в нём оставалось это напряжение — будто тело не верило, что ему разрешили остаться. Гермиона смотрела на котёл. Потом на свои руки. Потом снова на котёл. — Я должен извиниться, — сказал он вдруг. Она не сразу подняла голову. — Список будет длинным? Драко тихо выдохнул. Не усмешкой. Скорее признанием, что он заслужил этот удар. — Вероятно. Он немного помедлил. — Для начала — за кабинет. Гермиона застыла. Очень незаметно. Но он заметил. — Я был груб, — сказал Драко. — И омерзителен. Она медленно посмотрела на него. — Для начала неплохо. — Я не должен был говорить то, что сказал, и поступать так, как поступил. Она кивнула. И он продолжил, хотя каждое слово, казалось, давалось ему с усилием. — И за Лео, — чуть понизив голос, произнёс он. — Не так я хотел рассказать тебе об этом. Гермиона молчала. — Про то, что я знал. Про то, что виделся с ним. Я хотел сказать это нормально. Не в ссоре. — Но всё вышло так, как всегда. — Да. Он не отвёл взгляд. Это было новым. Непривычным. И оттого почти опасным. — Я знал, что ты разозлишься, — сказал он. — Предполагал. Но всё равно… часть меня решила, что если я скажу первым, если сделаю больнее, то хотя бы не буду стоять и ждать, когда ты сделаешь это сама. — Очень зрелая стратегия. — Да, — сказал он сухо. — Я уже оценил её эффективность. Гермиона устало прикрыла глаза. Вечер в кабинете снова встал между ними. Не весь. Только кусками. Его голос. Её злость. Слова про Лео. Тайны были у всех. — Ты не должна была узнать об этом вот так, — сказал Драко. — И я не должен был заставлять тебя чувствовать, что ты последняя узнала о собственном сыне. Она открыла глаза. — А я была последней? Он поморщился. — Да. Вот это “да” было хуже любых оправданий. Потому что спорить с ним было не о чем. — Кесси знает, я права? Драко едва заметно напрягся. Гермиона усмехнулась без веселья. — Я догадывалась. Разговор шёл тяжело. — Лео сам выбрал не говорить, — сказала она после паузы. — Да. Но Кесси догадалась сама. И он не стал отрицать, когда она прижала его. — Очень на неё похоже. Драко ухмыльнулся. Совсем коротко. Потом Гермиона села ровнее. — Но ты взрослый, Драко. — Я знаю. — И ты должен был быть умнее ребёнка. — Знаю. Гермиона посмотрела на него. — Тогда к чему всё это? Она всплеснула руками. — Разве это изначально не был твой план? Тайна за тайну. Чтобы наказать меня за девять лет молчания? Она отвернулась. Драко подался ближе. — Изначально — да, — ответил он уже тише. — Но потом я хотел сказать тебе. Много раз. И каждый раз думал, что если скажу, потеряю и его тоже. Гермиона не ответила сразу. Эта правда была неприятной. Не оправдывающей. Но понятной. — И поэтому решил, что лучше оставить всё как есть, — сказала она. — Просто потому что идеальный момент никогда не наступит. Драко вспомнил, как она уже говорила эти слова. Тогда. В тот вечер у неё дома. Только они тогда относились к девяти годам молчания. Драко устало выдохнул. — Да. Он покачал головой. — Я тянул. А потом всё рухнуло само. Гермиона смотрела на него долго. В тусклом свете лаборатории он выглядел старше, чем утром. Не красивее, не мягче — именно старше. Как человек, который слишком долго держал в руках сразу несколько неправильных решений и теперь наконец видел, сколько всего они успели испортить. — Я тебя понимаю. Она откинулась на спинку дивана и прикрыла глаза. — Ты злишься на него? — спросил Драко. Гермиона замерла. Вопрос прозвучал тихо. Осторожно. Почти не по-малфоевски. — На Лео? — Да. Ты… ругала его? Она поняла, что он спрашивал не за себя. Он переживал за Лео. — Немного злюсь, — сказала она после паузы. — Но нет. Не ругала. Драко почти незаметно выдохнул. — Почему? — Потому что теперь я его понимаю. — Что это значит? — Мы поговорили. Он сам всё рассказал. — Всё? — Да. — И про Скорпиуса? — Всё значит всё, Малфой. На его лице мелькнуло что-то болезненное и почти тёплое одновременно. Гермиона опустила взгляд на свои руки. — Он боялся не только за меня или Скорпиуса. Он боялся, что если скажет правду, то разрушит то единственное, что у него получилось удержать между вами. Драко молчал. Очень неподвижно. — Я не могла ругать его за это, — продолжила Гермиона. — Я могла злиться. И злилась. На тебя. На себя. На всю эту ситуацию. Но не на него. Он опустил взгляд. — Хорошо. Всего одно слово. Но в нём было слишком много облегчения. Гермиона смотрела на него и вдруг поняла: он, возможно, всё это время боялся именно этого. Не её злости на себя. И даже не её ненависти к нему. А того, что Лео заплатит за их молчание. — Я не наказываю детей за ошибки взрослых, — сказала она. Драко поднял глаза. — Справедливо. Она едва заметно усмехнулась. А Драко снова стал серьёзным. — Мне жаль, Гермиона. Она молчала. Потому что “мне жаль” было слишком маленьким для всего этого. Но, возможно, впервые прозвучало не как попытка закрыть разговор. А как начало. — Я знаю, — сказала она наконец. Драко не выглядел прощённым. И правильно. Он просто выглядел так, будто услышал: дверь ещё не закрыта. Пока. За их спинами тихо дрогнул котёл. Гермиона повернула голову первой. Серебристый край раствора стал ярче. — Проверка, — сказала она, поднимаясь. Драко встал следом. — Что подать? Гермиона посмотрела на него. Усталого. Бледного. Невыносимого. Всё ещё виноватого. Всё ещё рядом. — Ничего, — сказала она. — Пока рано. Драко опустил руку. — Тогда зачем ты поднялась? — Потому что котёл дрогнул. Она подошла ближе, провела палочкой над защитным контуром и несколько секунд молча следила за тонким серебристым кругом у края раствора. Свечение не потускнело. Не осело. Не ушло в мутный серый. Хорошо. Пока — хорошо. — В пределах нормы, — сказала Гермиона. — Следующая корректировка через двадцать минут. Драко кивнул. И уже хотел что-то сказать, но в этот момент посреди лаборатории раздался тихий хлопок. Тинки появилась между стеллажом и рабочим столом, прижимая к груди аккуратно сложенную салфетку. — Тинки докладывает, мисс Гермиона. Гермиона резко обернулась. — Дети? — Дети у миссис Малфой. Вещи собраны. Форма на завтра собрана. Учебники тоже. Мисс Кесси пыталась доказать Тинки, что тетрадь по арифметике сама не хотела ехать в дом миссис Малфой, но Тинки была непреклонна. Драко тихо кашлянул. Гермиона даже не посмотрела на него. — Мастер Лео спросил, вернётся ли мисс Гермиона утром. Тинки сказала, что у мисс Гермионы срочные дела в больнице. Гермиона почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. — Он испугался? Тинки замялась ровно на одно мгновение. Слишком честная эльфийка. — Мастер Лео был серьёзен. Конечно. Гермиона прикрыла глаза. — Но он не спорил, — быстро добавила Тинки. — А мисс Кесси сказала, что если мисс Гермиона работает всю ночь, то ей обязательно нужно поесть, потому что голодная мисс Гермиона становится страшнее горного тролля. Драко медленно повернул голову к Гермионе. Она даже не глядя могла угадать выражение на его лице. — Даже не начинай. Тинки подняла салфетку, и только тогда Гермиона заметила под ней поднос: чайник, две чашки, тарелку с тостами, сыром, холодным мясом, фруктами и небольшую миску супа под крышкой. — Тинки, — поражённо произнесла она. — И когда ты всё только успеваешь? Эльфийка смущённо отвела взгляд. Драко всё-таки усмехнулся. — Для неё организовать званый ужин на сто человек — как раз плюнуть, а ты удивляешься обеду. Гермиона посмотрела на него, затем на Тинки. — Он всегда такой неблагодарный? — спросила она, указав большим пальцем в сторону Малфоя. Уголок губ эльфийки слегка дрогнул, но она тактично промолчала. — Тинки мой личный эльф, если ты не забыла, Грейнджер. Конечно, она не станет обсуждать с тобой степень моей благодарности. — Рада узнать, что ты считаешь, будто у этого есть степень, Малфой. Значит, не всё ещё потеряно. Драко фыркнул. Гермиона посмотрела на котёл. Потом на поднос. — Поставь на стол у дивана. — Тинки всё сделает. Эльфийка расставила еду с таким видом, будто выполняла поручение государственной важности, затем повернулась к Драко. — Миссис Малфой велела передать, что с детьми всё в порядке. И чтобы мистер Малфой не мешал мисс Гермионе. Драко застыл. — Именно так и сказала? — Тинки не смеет искажать слова миссис Малфой. — Ну конечно. Гермиона улыбнулась. — Спасибо, Тинки, — сказала она. — Пока этого достаточно. Эльфийка поклонилась. — Тинки будет рядом, если понадобится. И исчезла. Некоторое время они оба смотрели на поднос. Затем запах еды стал настолько соблазнительным, что оба не удержались и сели за стол. Они ели почти молча. Не потому, что разговоров больше не осталось, а потому, что оба слишком устали, чтобы снова доставать из себя слова. Через двадцать минут котёл снова тихо дрогнул. Гермиона встала первой. Драко сразу отложил чашку. — Теперь что? — Теперь смотри. Он подошёл ближе, но остановился там, где она велела раньше. Гермиона провела палочкой над раствором, сняла тонкий слой пара и дала ему осесть на плоское контрольное стекло. Пар собрался в прозрачную плёнку, потом медленно стянулся к центру и исчез, не оставив осадка. — Основа не распадается, — сказала она. — Это хорошо? — Это значит, что мы не начинаем заново. Драко посмотрел на котёл. Дольше, чем нужно. Но ничего не сказал. Гермиона отметила результат в журнале. Дальше время стало распадаться на короткие отрезки. Проверка. Запись. Ожидание. Корректировка температуры. Ещё одна запись. Раствор не требовал постоянного вмешательства, но не позволял уйти далеко. Каждые полчаса Гермиона снимала пробу пара, проверяла контур, следила за серебристым краем и записывала малейшие изменения. Драко переписывал её черновые пометки начисто, потому что к полуночи её почерк окончательно превратился в злую вязь. — Здесь написано “не вводить при стабильном резерве” или “не вводить при стабильном мерзавце”? — спросил он, щурясь над пергаментом. Гермиона протянула руку. — Это ты о себе? — лукаво склонила она голову. — Дай сюда. — Нет, теперь мне интересно. — Малфой. — Ни слова. Она забрала у него пергамент, взглянула на строку и устало поморщилась. — Резерв. — Жаль. — Тебе было бы приятно видеть здесь слово “мерзавец”? — Рад слышать, что тебя всё ещё заботит, что мне приятно, а что нет. Гермиона посмотрела на него. — Не смешно. — Немного смешно. — Мерзавец. Уголок её губ дрогнул, а в глазах зажглись искорки. Но оба вовремя отвернулись, делая вид, что ничего не происходит. Ночь тянулась медленно. Тинки ещё дважды появлялась в лаборатории: сначала принесла кофе и чистую воду, потом молча оставила на диване два сложенных пледа, притворившись, что это абсолютно случайное совпадение. К трём часам они говорили только по делу, стараясь не переходить черту и не обсуждать личное. Это была скользкая дорожка, и оба это понимали. К четырём часам раствор окончательно перестал капризничать. Серебристый отлив стал тонким и ровным, почти незаметным, как след лунного света на воде. Гермиона долго смотрела на него, не позволяя себе радоваться раньше времени. — Стабилизировался? — тихо спросил Драко. — Пока держится. Он кивнул. Не потребовал большего. И это, пожалуй, было самым полезным из всего, что он сделал за ночь. Это не было победой. Не лечением. Не ответом. Просто к утру у них появится то, что лучше бы никогда не понадобилось. Гермиона внесла последнюю запись, поставила защитные чары на контур и зачаровала маленький серебряный колокольчик рядом с котлом. — Если температура сдвинется хотя бы на четверть градуса, он зазвенит. Она хотела сказать что-то ещё, но вместо этого вдруг поняла, что стоит, держась рукой за край стола, потому что иначе пол под ногами начинает вести себя подозрительно. Драко заметил. Конечно, заметил. — Сядь. — Я в порядке. — Ты сейчас споришь с мебелью взглядом, Грейнджер. — Она начала первой. — Сядь. Она посмотрела на него с раздражением, но спорить не стала. До дивана дошла медленно и опустилась на край, собираясь закрыть глаза всего на минуту. Драко сел рядом — не вплотную, на другом конце, оставляя между ними расстояние, поднос, сложенный пергамент и все те границы, которые они пока не умели правильно называть. Несколько минут они молчали. В лаборатории тихо мерцал защитный контур. Колокольчик молчал. За окнами темнота уже начала редеть, но до утра оставалось ещё немного. То самое короткое, зыбкое время, когда ночь почти закончилась, а день ещё не успел потребовать решений. Гермиона сидела, откинув голову на спинку дивана. Драко рядом молча смотрел на котёл. — Не спи, — пробормотала она, не открывая глаз. — Я не сплю. — Врёшь. — Возможно. Она хотела усмехнуться, но сил не хватило. — Если колокольчик зазвенит… — Я услышу. — Малфой… — Я услышу, Гермиона. Она кивнула. И почему-то поверила. Не во всё. Не в него целиком. Только в это. В то, что если серебряный колокольчик зазвенит, он услышит. Драко ещё какое-то время держался. Сидел прямо, скрестив руки на груди, упрямо не позволяя усталости взять верх. Потом его плечи всё же опустились. Голова склонилась к спинке дивана. Между ними оставалось расстояние. Ничего романтичного. Никаких объятий. Никаких случайных ладоней, переплетённых во сне. Просто двое взрослых, измученных людей на старом больничном диване, слишком уставших, чтобы продолжать держать оборону даже против собственного тела. Когда Тинки снова появилась в лаборатории ближе к рассвету, она застыла на месте. Котёл стоял спокойно. Серебряный колокольчик молчал. Гермиона спала, поджав под себя ноги и неловко уронив голову на спинку дивана. Драко спал рядом, на другом краю, всё ещё нахмуренный, будто даже во сне пытался спорить с миром. Тинки осторожно подошла, очень тихо подняла один из пледов и накрыла сначала Гермиону, потом Драко. Потом посмотрела на котёл. На журнал. На двух людей, которые наконец перестали говорить, требовать, винить, защищаться и хотя бы на несколько минут просто замолчали. — Тинки присмотрит, — шепнула она. Колокольчик не звенел. Раствор держался. И впервые за эту ночь никто не пытался делать вид, что способен выдержать ещё немного.