Глава 23. Тот, кто помнит

На третий день британских поисков Гарри Поттер выглядел так, будто готов был лично арестовать архив. Не весь. Только те его части, которые молчали слишком упорно. На столе перед ним лежали пергаменты, копии старых реестров, выписки из миграционного отдела, два маггловских справочника, карта юго-западного Лондона, три чашки давно остывшего чая и список фамилий, который за последние сутки стал выглядеть почти оскорбительно бесполезным. Эшборн. Эшборн-Макриди. Эшфорд. Эшбери. Эшберн. Эшборн с ошибкой в третьей букве, Эшборн с зачёркнутой строкой, Эшборн в списке прибывших, Эшборн в списке выбывших, Эшборн в архивной копии, где чернила расползлись так, будто сама бумага пыталась забыть, кого на ней записали. И ни одного живого следа. Агнесс сидела напротив, уткнувшись взглядом в карту, и уже несколько минут молчала так выразительно, что Марк начинал всерьёз опасаться за ближайшую мебель. — Скажи это, — наконец произнесла она. Гарри поднял глаза. — Что именно? — Что это тупик. Марк откинулся на спинку стула и устало провёл ладонью по лицу. — Мы уже говорили это вчера. — Вчера это было предположение, — сказала Агнесс. — Сегодня это факт. Гарри посмотрел на лежащую перед ним папку. Три дня назад он был уверен, что британский след даст хоть что-то. Не ответ. Нет. Ответы в старых делах так просто не лежали. Обычно они прятались под подписями, служебными ограничениями, семейными договорённостями и чужими попытками сделать вид, что ничего никогда не происходило. Но хоть что-то. Старый адрес. Брачную запись. Упоминание в реестре палочек. Отметку о посещении Мунго. Жалобу соседей на несанкционированное применение чар. Школьный список. Налоговый след. Похоронное уведомление. Любую мелочь, за которую можно было зацепиться. Вместо этого семья Эшборн исчезала из документов так аккуратно, будто её не потеряли. А убрали. — Это не тупик, — сказал Гарри. Агнесс медленно подняла на него взгляд. — Поттер. — Это дыра. — Восхитительно. Мне сразу стало легче. — Я серьёзно. — Я тоже. Марк молча взял один из пергаментов и развернул его к себе. Последняя подтверждённая запись. Австралия. Восемнадцатое сентября тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года. После этого — ничего достаточно надёжного. Не смерть. Не официальный отказ от рода. Не смена фамилии, которую можно было бы подтвердить. Не новая регистрация. Только обрывки, косвенные упоминания и слишком много похожих фамилий, каждая из которых вела в другую стену. — Они могли не вернуться в Британию, — сказал Марк. — Могли, — согласился Гарри. — Могли сменить фамилию. — Почти наверняка. — Могли уйти в маггловский мир. — Тоже возможно. — Могли умереть. Агнесс бросила на него резкий взгляд. Марк не отвёл глаз. — Мы обязаны учитывать и это. — Если бы они умерли, — сказал Гарри, — где-то осталась бы запись. — Не обязательно. — Для обычной семьи — нет. Для старого магического рода — почти всегда. Особенно если речь о крови, наследовании и родовой магии. Агнесс медленно выпрямилась. — Значит, ты тоже думаешь, что их скрыли. Гарри не ответил сразу. За окном шёл мелкий дождь. Не сильный, не шумный — просто висел в воздухе серой мокрой пылью, забираясь под воротник, в щели старых рам и, кажется, даже в настроение. Лондон в такие дни выглядел так, будто сам не хотел вспоминать ничего старше вчерашнего утра. — Я думаю, — наконец сказал Гарри, — что семья не исчезает так чисто сама по себе. Марк опустил пергамент на стол. — Тогда кто? — Вот это уже хороший вопрос. — У нас нет ответа. — Зато у нас есть три дня потраченного времени, — мрачно сказала Агнесс. — И это не считая поисков в Австралии. Гарри устало усмехнулся. Она ему нравилась. Не в том смысле, конечно. Просто в Агнесс было что-то очень знакомое: способность смотреть на катастрофу так, будто она лично оскорбила её профессиональную компетентность. Гермиона делала почти так же. Только Гермиона при этом ещё успевала составить таблицу, написать три отчёта и морально уничтожить любого, кто предложил “немного отдохнуть”. Мысль о Гермионе неприятно кольнула. Гарри посмотрел на часы. По времени в Австралии у неё уже должен был начаться день. Или закончиться ночь. Или, что более вероятно, она снова не спала и делала вид, что это не имеет значения. Он не написал ей. Пока. Писать “мы искали, но ничего не нашли” было бессмысленно. Писать “держись” — почти оскорбительно. Гермиона терпеть не могла слова, которые ничего не меняли. А у него пока были только они. Слова. И пустые бумаги. — Ещё раз, — сказал Гарри, подтягивая к себе карту. — Изначально у вас была наводка на Ричмонд. — И ни один из них не был тем Ричмондом, — сухо напомнила Агнесс. — Он мог быть тем на момент записи. — Или архивист мог перепутать округ. — Или запись была намеренно неполной. Марк поднял глаза. — Намеренно? Гарри постучал пальцем по краю пергамента. — Здесь нет штата. Только адрес. Четырнадцать, Church Street, Richmond. Для медицинского дела это странно. Не невозможно, но странно. — Ты думаешь, кто-то урезал запись? — Я думаю, что слишком много всего выглядит так, будто оно должно было быть точнее. Агнесс с шумом выдохнула. — Прекрасно. То есть мы три дня бегаем по всей Британии не за семьёй, а за тенью семьи. — Добро пожаловать в старые дела, — сказал Гарри. — Ненавижу старые дела. — Все ненавидят старые дела. — Гермиона бы не ненавидела. Гарри посмотрел на неё. Агнесс поморщилась. — Ладно. Она бы ненавидела, но продуктивнее. Марк тихо фыркнул. Гарри всё-таки улыбнулся, впервые за несколько часов. Улыбка вышла короткой и усталой. Потом дверь в гостиную открылась. — Вы всё ещё здесь? — спросила Пэнси Паркинсон с таким видом, будто застала их не за расследованием, а за особенно жалкой формой добровольного самоуничтожения. Гарри поднял голову. — Тебе тоже добрый вечер. — Вечер был добрым три часа назад. Сейчас он умирает на полу моей гостиной под грудой чужих пергаментов. Она вошла, закрыла за собой дверь и смерила взглядом стол. Пергаменты. Карты. Чашки. Марк, который выглядел так, будто мысленно спорил с каждым документом по отдельности. Агнесс, которая явно была в шаге от того, чтобы начать спорить вслух. Гарри, которому давно следовало хотя бы поужинать, но который, судя по лицу, собирался умереть прямо здесь, в обнимку с архивной папкой. Пэнси сняла перчатки и положила их на спинку кресла. — Мило, — сказала она. — Я оставила вас на четыре часа, а вы превратили дом в филиал Министерского архива. Опять. — Это временно. — Ты говорил это вчера. — Вчера это тоже было временно. — Поттер, если что-то лежит на моём обеденном столе третий день подряд, оно больше не временно. Оно пытается получить право собственности. Марк осторожно отодвинул от края стола одну из папок. — Простите. — Не извиняйтесь, — сказала Пэнси. — Это не ваша вина. Гарри плохо воспитан в вопросах горизонтальных поверхностей. Прозвучало двусмысленно. Марк отвёл взгляд первым. Агнесс вдруг слишком внимательно заинтересовалась краем карты. Уши Гарри предательски потеплели. — Горизонтальных поверхностей? — Столов. Подоконников. Диванов. Однажды кресла. Не делай вид, что не помнишь папку по делу Флетчера. — Это было важное дело. — Очень. Агнесс медленно перевела взгляд с Пэнси на Поттера. — Вы живёте с этим человеком добровольно? — Уже два года пытаюсь понять, почему, — сухо ответила Пэнси. — Пока рабочая версия: временное помутнение рассудка, перешедшее в хроническую форму привязанности. Гарри почти улыбнулся. Почти. Пэнси это заметила, но комментировать не стала. Вместо этого подошла к каминной полке, где лежала небольшая папка с зелёной лентой. — Кстати, Джинни прислала сегодня. Что-то по старым школьным спискам. Сказала, что ты поймёшь. Она взяла папку и положила её на край стола. — Я не спрашивала зачем, потому что у меня ещё остались остатки инстинкта самосохранения. Гарри потянулся к папке. — Спасибо. — Не благодари. Просто потом убери это всё до того, как наш стол окончательно признает себя частью следственного отдела. Пэнси уже собиралась отойти, но её взгляд скользнул по верхнему пергаменту. И остановился. Не резко. Не театрально. Просто на долю секунды дольше, чем должен был. Гарри заметил это сразу. — Что? Пэнси не ответила. Она наклонилась ближе и взяла список двумя пальцами, будто бумага могла быть заразной. — Что это? Агнесс подняла голову. Марк тоже. — Где? — спросил Гарри. Пэнси ткнула ногтем в одну из строк. — Вот же фамилия. Гарри медленно повернул пергамент к себе. — Эшборн. Пэнси нахмурилась. — Ещё раз. — Эшборн. Она молчала. Слишком долго. Гарри выпрямился. — Ты знаешь эту фамилию? — Нет. — Пэнси. — Я сказала, что не знаю. Но я её слышала. Агнесс отложила перо. — Где? Пэнси раздражённо посмотрела на неё. — Если бы я помнила, я бы уже сказала. Она снова пробежала глазами список похожих фамилий и чуть сильнее нахмурилась. — Или не совсем эту. Что-то рядом. Эшборн. Эшбурн. Эшби. Салазар, как же… — Вспоминай, — сказал Гарри. — Спасибо, Поттер. Без этой гениальной команды я бы, конечно, просто стояла в собственной гостиной и наслаждалась бесполезностью. Он поднял руки. — Молчу. — Поздно. Марк осторожно подался вперёд. — Это могло быть связано с медициной? С родовой магией? С Австралией? — Нет, — сказала Пэнси почти сразу. Потом замолчала. — То есть… не знаю. Не думаю. Она посмотрела куда-то мимо них, будто пыталась вытащить фамилию не из памяти, а из другого времени. Из гостиной, где взрослые разговаривали поверх детских голов. Из обедов, на которых детям велели молчать. Из фамилий, которые звучали не как люди, а как часть старого списка: кто приличен, кто нет, кто обедал у кого, кто разорился, кто женился ниже, кто исчез из общества достаточно тихо, чтобы никто не задавал вопросов. И вдруг её лицо изменилось. Не стало мягче. Пэнси Паркинсон вообще редко становилась мягче. Скорее опаснее в более тихой форме. — Отец, — сказала она. Гарри моргнул. — Что? — У отца был кто-то с похожей фамилией. Не друг. Скорее знакомый. Или человек, о котором он говорил. Я была маленькой, но помню, что фамилия звучала похоже. Агнесс оживилась. — Он может помнить точнее? Пэнси медленно посмотрела на неё. — Мой отец помнит точнее всё, что может использовать против кого-нибудь за обеденным столом. — Отлично, — сказал Гарри. — Это не “отлично”. Это мой отец. — Но он может знать. — К сожалению, да. Марк уже собирал пергаменты. Пэнси посмотрела на него с явным неодобрением. — Вы не пойдёте к нему в таком виде. Марк остановился. — В каком? — В виде людей, которые три дня спали лицом в архивной пыли и теперь готовы напасть на первого старика с фамильной памятью. Агнесс посмотрела на свои рукава. — Всё настолько плохо? — Хуже. Я вообще не уверена, что он станет говорить с вами. — А что с ними не так? — В чистокровных домах? Почти всё. Гарри устало провёл рукой по волосам. Пэнси проследила за жестом и скривилась. — А ты вообще не трогай голову. Уже поздно что-либо спасать. — Пэнси. — Что? — Мы можем поговорить с твоим отцом сегодня? Она хотела ответить сразу. Судя по лицу — отказать. Но потом снова посмотрела на фамилию. Эшборн. И в этот раз не отвернулась. — Я предупрежу его, — сказала она. — Но говорить буду я. — Почему? — Потому что если начнёшь ты, он решит, что это официальное расследование, оскорбится, начнёт требовать ордер, фамильного поверенного и право не отвечать на вопросы, заданные человеком с ужасной причёской. Гарри открыл рот. Пэнси подняла палец. — Не спорь. Причёска действительно ужасная. Марк вдруг кашлянул. Очень неудачно похоже на смешок. Гарри посмотрел на него. — Простите, — сказал Марк. — Пыль. — Конечно, — сухо сказала Агнесс. — Архивная. Пэнси закатила глаза. — Мерлин, вы все невыносимы. Она забрала список с фамилией, аккуратно сложила его пополам и посмотрела на Гарри. — И ещё, Поттер. — Да? — Если отец скажет, что не знает, это не значит, что он не знает. Гарри медленно кивнул. — А что это значит? Пэнси улыбнулась. Холодно. Почти по-слизерински. — Это значит, что он ещё не решил, достаточно ли вы отчаялись, чтобы услышать правду. Гарри посмотрел на неё внимательнее. — Ты думаешь, он будет играть? — Он всегда играет, — сказала Пэнси. — Обнадёживает. — Я не обещала, что он всё нам сразу расскажет. Я сказала, что он может знать. Агнесс уже закрывала папку с картой, но Пэнси остановила её одним взглядом. — Нет. — Что “нет”? — Не тащите к нему весь этот погребальный костёр из бумаг. Он решит, что вы пришли с допросом. Марк посмотрел на стол. Потом на Пэнси. — Разве это не улучшит наши шансы? — Если только ваша цель — чтобы он выпроводил вас через камин ещё до первого вопроса. Гарри кивнул на сложенный лист у неё в руке. — Тогда что берём? Пэнси протянула ему список. — Это. И только это. — Один лист? — Один лист, Поттер. Старые чистокровные мужчины лучше воспринимают информацию, если она выглядит как нечто, что можно презирать без усилий. Агнесс медленно моргнула. — У вас очень специфическая семейная дипломатия. — У нас очень специфическая семья. Пэнси подошла к камину, взяла щепоть летучего пороха из серебряной чаши и на мгновение задержалась. Не из-за сомнений. Скорее потому, что уже заранее устала от предстоящего разговора. Гарри заметил. За два года он научился замечать в Пэнси такие вещи: не очевидную злость, не отточенную насмешку, не холодную улыбку, которую она надевала на себя, как дорогие перчатки. А вот эти короткие паузы перед тем, как ей приходилось снова становиться дочерью своего отца. Он подошёл ближе. — Мы можем сделать это не сегодня. Пэнси повернула к нему голову. — Можем. А Гермиона может подождать ещё день? Или Драко? Возможно, Скорпиус может. Гарри промолчал. Ответ был слишком очевиден. — Поэтому, не говори ерунды. Чем больше мы тянем время, тем меньше шансов найти ответы. Пэнси бросила порох в огонь. Пламя вспыхнуло зелёным. — Отец. Огонь зашипел, потемнел, потом вытянулся вверх, складываясь в резкие черты мужского лица. Мистер Паркинсон выглядел так, будто даже из камина умел смотреть на людей сверху вниз. — Пэнси, — произнёс он. — Уже поздно. — Я знаю. — Тогда надеюсь, это не очередная просьба Поттера воспользоваться моими связями. Гарри закрыл глаза. На секунду. Пэнси даже не обернулась. — Не совсем. — Значит, всё-таки Поттер. — Отец. В этом слове было предупреждение. Сухое. Привычное. Пламя чуть дрогнуло. — Что случилось? — Мне нужно спросить тебя об одной фамилии. — Сейчас? — Да. — Полагаю, это срочно. — Если бы это было не срочно, я бы наслаждалась тем, что мой вечер испорчен только одним Поттером, а не ещё и тобой. Из камина донеслась пауза. Потом мистер Паркинсон сказал: — Приходи. — Я буду не одна. — Я уже это понял. — И будь вежлив. — Пэнси. — Хотя бы первые пять минут. Пламя недовольно зашипело. — Я постараюсь. Связь оборвалась. Пэнси выпрямилась. — Он в хорошем настроении. Гарри посмотрел на неё. — Это было хорошее? — Он нас не послал. В нашей семье это почти радушие. Агнесс поднялась. — Мне начинать бояться сейчас или подождать до прибытия? — Сейчас можете размяться. Основное впечатление будет позже. Гарри убрал список во внутренний карман. Марк повернулся к Пэнси. — Нам нужно представляться как-то по-особенному? Пэнси посмотрела на него. — Коротко. Вежливо. Без подробностей. И не говорите “мы ищем правду”. — Почему? — Потому что в чистокровных домах правда обычно считается дурным тоном. Гарри взял мантию со спинки кресла. — А мне? — Тебе, Поттер, лучше вообще первое время молчать. Отец ещё не смирился с нашими отношениями и всё ещё на стадии отрицания. — Понял. Она посмотрела на его воротник, поморщилась, шагнула ближе и резким движением поправила ткань. Гарри замер. Не потому что это было неожиданно. Пэнси постоянно так делала: поправляла воротники, убирала складки, оценивала его внешний вид с выражением женщины, которая решила связать жизнь с катастрофой и теперь вынуждена хотя бы придать этой катастрофе форму. Но при Марке и Агнесс этот жест вдруг стал слишком домашним. Слишком их. Пэнси, кажется, тоже это поняла. — И не смей выглядеть благодарным, — сказала она тихо. — Всё как обычно. Она фыркнула. Через несколько минут зелёное пламя поглотило их по очереди. Дом Паркинсонов встретил их тишиной, отполированным тёмным деревом и холодным светом настенных бра. Здесь не было мрачной тяжести Малфой-мэнора и не было старой, почти больной памяти дома Блэков. Всё выглядело сдержаннее. Суше. Так, будто поколения Паркинсонов не столько жили в этих стенах, сколько поддерживали в них правильную температуру для хранения фамильного превосходства. Марк вышел из камина последним и едва успел отряхнуть рукав, как один из портретов на стене открыл глаза. — Пэнси привела Поттера, — сообщил портрет соседнему. — Опять? — возмутился второй. Гарри медленно повернул голову. Пэнси даже не посмотрела на портреты. — Молчать. Оба портрета с видом глубочайшего оскорбления закрыли глаза. Агнесс проследила за ними взглядом. — Удобно. — Не очень, — сказала Пэнси. — Они делают вид, что спят, но всё равно слушают. Из глубины коридора появился пожилой эльф и поклонился так низко, что кончики его ушей почти коснулись пола. — Мисс Пэнси. — Добрый вечер, Спритт. Отец в кабинете? — Да, мисс. Мистер Паркинсон ожидает вас. — Разумеется, ожидает. Он же не мог просто пригласить нас в гостиную, как нормальный человек. Домовик сделал вид, что ничего не слышал. Пэнси пошла первой. Гарри — рядом, но на полшага позади. Не потому, что так требовал этикет. Просто в этом доме она знала каждый поворот, каждую скрипучую половицу и каждую старую семейную ловушку, даже если ловушки давно были только эмоциональными. Кабинет мистера Паркинсона оказался почти таким, каким Гарри его помнил: высокий потолок, зелёные шторы, книжные шкафы, тяжёлый письменный стол, серебряный поднос с графином и два кресла напротив, больше похожих на испытание, чем на мебель. Сам мистер Паркинсон стоял у окна с бокалом в руке. Седина у висков делала его лицо не мягче, а только строже. Он был не старым в привычном смысле. Скорее хорошо сохранившимся доказательством того, что некоторые люди десятилетиями питаются исключительно контролем, недовольством и приличным виски. — Пэнси, — сказал он. — Отец. Его взгляд скользнул к Гарри. — Поттер. — Мистер Паркинсон. — Всё ещё живёшь в моём семейном кошмаре? — Если вы о вашей дочери, то да. Пэнси резко повернула голову. Гарри понял ошибку почти сразу. Мистер Паркинсон медленно поднял бровь. — Смелее обычного. — Глупее, — сказала Пэнси. — Не путай. Марк кашлянул. Агнесс сделала вид, что заинтересовалась книжной полкой. Пэнси выдохнула через нос. — Мы пришли не обсуждать Гарри. — Жаль. Это один из немногих вопросов, где я почти уверен в собственных убеждениях. — Отец. Он наконец перевёл взгляд на Марка и Агнесс. — Ваши спутники? — Марк и Агнесс. Они из Австралии. При слове “Австралия” в лице мистера Паркинсона не изменилось ничего. Он поставил бокал на стол. — Ты говорила о фамилии. Гарри достал сложенный лист и протянул его. Мистер Паркинсон не взял сразу. Сначала посмотрел на Гарри. Потом на Пэнси. Только после этого развернул пергамент. Он прочитал список без выражения. Один раз. Потом второй. На третьей строке его взгляд задержался. Фамилия была обведена в круг. Эшборн. — Откуда у вас это? — спросил он. Гарри выпрямился. — Из старого медицинского дела. — Мунго? — Не совсем. Мистер Паркинсон поднял глаза. — “Не совсем” — отвратительная формулировка. Обычно она означает либо незаконный доступ, либо Министерство. — Иногда и то и другое, — сухо заметила Пэнси. — Я заметил, что твой вкус к компаниям стал хуже после школы. — Мой вкус к компаниям сидит у тебя перед носом уже два года. Пора перестать изображать удивление. Губы мистера Паркинсона дрогнули. Едва заметно. Почти не улыбкой. — И всё же, — сказал он, снова посмотрев на лист. — Почему вас интересуют Эшборны? Марк ответил раньше Гарри. — Потому что родовое проклятие Эшборнов слишком похоже на то, что происходит сейчас. — Сейчас? — Да, — сказала Агнесс. — Оно тоже связано с ребёнком. В кабинете стало тише. Это слово изменило воздух быстрее, чем любые объяснения. Мистер Паркинсон не стал мягче, не нахмурился сочувственно, не проявил ничего такого, что можно было бы назвать участием. Но перестал играть. Пэнси заметила это и чуть расслабила плечи. — И чей же это ребёнок? — спросил он. Гарри помедлил. Не потому, что не знал, можно ли произнести фамилию. Фамилию как раз можно было. В их мире о подобных вещах не говорили вслух, но почти всегда знали. Особенно если речь шла о чистокровных семьях. — Малфоя. Мистер Паркинсон слегка удивился. — Драко? — уточнил он. — Да. — Скорпиус. Гарри не ответил. Мистер Паркинсон медленно откинулся на спинку кресла. — Значит, слухи всё-таки были не совсем слухами. Пэнси напряглась. — Какие слухи? — Что мальчик нездоров. Что Мунго слишком часто произносит его имя тише, чем принято произносить имена здоровых детей. Что Нарцисса стала ещё осторожнее, чем обычно. — Ты знал? — спросила Пэнси. — Я слышал, — поправил он. — Это разные вещи. Гарри смотрел на него жёстко. — Тогда вы понимаете, почему мы здесь. — Нет, Поттер. Я понимаю только, что кто-то решил связать болезнь ребёнка Малфоя со старым медицинским делом Эшборнов. А это либо отчаяние, либо очень неприятное совпадение. — Мы думаем, что у них один тип семейного проклятия. Мистер Паркинсон впервые изменился в лице. Совсем немного. Но достаточно, чтобы Пэнси заметила. — Это невозможно. — Возможно, — сказал Гарри. — Нет. — Мы бы не пришли сюда, если бы речь шла о красивой теории. Мистер Паркинсон медленно перевёл взгляд на Марка и Агнесс. — Австралийцы, старое дело, Эшборны и ребёнок Малфоя. День становится всё интереснее. Он снова посмотрел на Гарри. — Почему же Драко не пришёл сам? Гарри выдержал паузу. И солгал ровно настолько, насколько было необходимо. — Потому что если Малфой начнёт ходить по старым чистокровным домам и спрашивать об Эшборнах, через час об этом будет знать половина Британии. Мистер Паркинсон усмехнулся. — А если это делает Поттер, никто не замечает? — Если это делаю я, все считают, что я снова сунулся туда, куда не следует. Это не новость. Пэнси сухо добавила: — И, к сожалению, не редкость. Гарри не посмотрел на неё. Мистер Паркинсон некоторое время молчал. — У Драко есть ещё дети? В комнате стало тихо. Не так, как раньше. Хуже. Вопрос прозвучал слишком спокойно, будто мистер Паркинсон не спрашивал, а проверял уже сложившуюся догадку. Гарри не ответил. Марк тоже. Агнесс едва заметно напряглась. Пэнси медленно подняла на отца взгляд. — Бастарды, — протянул мистер Паркинсон. — Занятно. Всегда знал, что мальчишка Люциуса весьма слаб на… — Так ты поможешь или как? — перебила Пэнси. Резко. Без улыбки. Мистер Паркинсон повернулся к ней. — Пэнси. — Нет. Ты сейчас не будешь заканчивать эту фразу. — Я ещё ничего не сказал. — И не скажешь. Гарри впервые за весь разговор был ей благодарен так сильно, что почти забыл, как дышать. Мистер Паркинсон смотрел на дочь долго. Потом медленно поставил бокал на стол. — Ты слишком много переняла у Поттера. — А ты слишком мало — у приличных людей. Но мы не об этом. Губы мистера Паркинсона дрогнули. Едва заметно. Почти не улыбкой. Потом он снова посмотрел на лист. — В таком случае, — сказал он тише, — если у Малфоя действительно больше одного ребёнка, тогда ваша теория становится менее глупой. Гарри напрягся. — Почему это меняет дело? Мистер Паркинсон отошёл от окна и сел за стол. Одним жестом велел им тоже садиться. Пэнси села первой. Гарри рядом. Марк и Агнесс напротив, оба слишком напряжённые для людей, которым предстояло просто слушать старого чистокровного аристократа. Мистер Паркинсон положил лист перед собой. — Потому что официальные архивы вам не помогут. Агнесс чуть подалась вперёд. — Почему? — Потому что вы ищете фамилию, — сказал мистер Паркинсон. — А что нам ещё искать? Он посмотрел на обведённую строку. Эшборн. И на этот раз в его лице что-то изменилось. Не сильно. Не настолько, чтобы это можно было назвать эмоцией. Но Пэнси знала отца достаточно хорошо, чтобы заметить: это была уже не пустая фамилия из чужого списка. — Человека, — сказал он наконец. — Не фамилию. Гарри напрягся. — Значит, вы знаете их. — Знал. Слово прозвучало сухо. Но в нём было больше, чем в любом длинном объяснении. Пэнси медленно выпрямилась. — Отец? Он не сразу посмотрел на неё. — Алистер Эшборн, — произнёс мистер Паркинсон. — Его звали Алистер. В комнате стало тихо. Марк и Агнесс переглянулись. Гарри почувствовал, как внутри что-то холодно опустилось вниз. Они три дня искали след семьи, которая будто растворилась в архивах. А отец Пэнси произнёс имя так, будто оно никогда никуда не исчезало. — Вы были знакомы? — спросил Гарри. Мистер Паркинсон поднял на него взгляд. — Больше, чем знакомы. Пэнси медленно вдохнула. — Насколько больше? — Достаточно, чтобы помнить его голос. Его манеру держать палочку. И то, как он смеялся, когда считал, что остальные слишком медленно понимают очевидное. Он замолчал. Потом поставил бокал на стол. — Алистер был моим другом. Если в те годы это слово вообще ещё что-то значило. Гарри не отвёл глаз. — Во время войны? Мистер Паркинсон усмехнулся. Без веселья. — Как деликатно, Поттер. Да. Во время войны. Той самой, где многие из нас стояли не там, где теперь предпочитают вспоминать. Пэнси не шевельнулась. Марк опустил взгляд на сложенные руки. Агнесс сидела очень прямо. — Он был на стороне Волдеморта, — сказал Гарри. — Он был на нашей стороне, — холодно ответил мистер Паркинсон. — Тогда мы называли это именно так. — А теперь? — А теперь я достаточно стар, чтобы понимать разницу между верностью и слепотой. Пэнси посмотрела на него. В этот раз без насмешки. Он заметил, но не остановился. — Алистер не любил говорить о семье, — сказал мистер Паркинсон. — Никогда. Для чистокровного это уже само по себе было почти признанием. Мы все любили говорить о семьях. О линиях. О крови. О том, кто от кого происходит, кто с кем связан, кто кому обязан. Алистер — нет. — Почему? — спросил Марк. Мистер Паркинсон перевёл на него взгляд. — Потому что в его семье кровь была не гордостью. А приговором. В кабинете стало ещё тише. Гарри медленно сжал пальцы на подлокотнике. — Родовая магия. — Да. — Вы знали о проклятии? — Я знал не всё. Алистер был достаточно осторожен, чтобы не раскрывать семейные тайны даже друзьям. Особенно друзьям. — Но вы знали, что с ним что-то не так. — Я знал, что он боялся собственного наследства больше, чем врагов. Агнесс тихо сказала: — В медицинском отчёте упоминалась сестра. Мистер Паркинсон долго смотрел на неё. — Беатрис. Марк едва заметно вздрогнул. Имя прозвучало слишком обыкновенно для человека, которого они искали среди мёртвых записей, зачёркнутых строк и старых медицинских дел. — Беатрис Эшборн, — повторила Агнесс. — Тогда — да. Гарри уловил это мгновенно. — Тогда? Мистер Паркинсон не ответил сразу. Пэнси подалась вперёд. — Отец. — Не дави. — Я ещё даже не начала. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом, к удивлению Гарри, почти устало вздохнул. — Ты слишком похожа на мать. — Спасибо. — Это не было комплиментом. Пэнси фыркнула и скрестила руки на груди. На этот раз он действительно едва заметно усмехнулся. Но почти сразу снова стал серьёзным. — Беатрис перестала быть Эшборн задолго до того, как большинство людей решило, что эта фамилия исчезла. Гарри подался вперёд. — Она вышла замуж? — Да. — Мы проверяли брачные записи. — Разумеется. И ничего не нашли. Я прав? — Да. — Потому что вы искали официальную линию. А такие семьи, когда хотят исчезнуть, не оставляют прямых линий. Они оставляют боковые. Женщин. Вторые имена. Неполные записи. Старые связи, которые никто не считает важными, пока не становится слишком поздно. Агнесс выглядела так, будто прямо сейчас готова была разорвать пополам весь их план поисков. — Значит, мы всё это время искали неправильно. — Да. Слово прозвучало неприятно спокойно. Марк наклонился к столу. — Алистер умер? Мистер Паркинсон посмотрел на него. — Да. — Во время войны? — Ближе к её концу. — А Беатрис? Мистер Паркинсон замолчал. Слишком долго. Гарри почувствовал, как в комнате изменился воздух. Вот оно. Не слух. Не архивная дыра. Не семейная легенда. Живой след. — Она жива, — сказал Гарри. Мистер Паркинсон не ответил. И именно это стало ответом. Пэнси тихо сказала: — Отец. Он посмотрел на дочь. И впервые за весь разговор в нём мелькнуло что-то похожее не на холодность и не на контроль. А на старую усталость. — Алистер однажды сказал мне, что его сестра была единственной из них, кто действительно сумел выбраться. — Выбраться? — спросила Агнесс. — Из семьи, — поправил мистер Паркинсон. — Фамилия была только внешним знаком. Принадлежность — вот что имело значение. Марк побледнел. — Она отказалась от рода? — Так говорил Алистер. — Ради него? Мистер Паркинсон медленно перевёл взгляд на Марка. — Вы знаете больше, чем показываете. — Мы знаем недостаточно. — Это заметно. Гарри резко сказал: — Если вы знаете, где она, сейчас не время держать это при себе. — Поттер, ты всегда так говоришь, будто мир обязан облегчать тебе работу, если ты достаточно благородно нахмуришься. — А вы всегда так говорите, будто больной ребёнок — это повод упражняться в остроумии. Пэнси резко посмотрела на Гарри. Мистер Паркинсон застыл. На секунду Гарри подумал, что перегнул. Потом понял, что нет. Мистер Паркинсон медленно опустил взгляд на лист с фамилией. — Именно из-за детей я и помню эту историю, — тихо сказал он. — Из-за Алистера и Беатрис. Не как фамилии в старой записи. Как людей, которым их собственная кровь не оставила выбора. Никто не перебил. Даже Пэнси. Мистер Паркинсон медленно сложил лист и положил его перед Гарри. — Вы ищете семью, которой больше нет. Гарри посмотрел на него. — Тогда кого мы должны искать? Мистер Паркинсон перевёл взгляд с Гарри на Марка. Потом на Агнесс. Потом на Пэнси. — Женщину, которая перестала быть Эшборн достаточно давно, чтобы все решили, будто это больше не имеет значения. Марк почти не дышал. — Вы сказали, что она всё ещё жива. Мистер Паркинсон снова замолчал. И это молчание оказалось ответом раньше, чем прозвучали слова. — Это не я сказал, а Поттер. Но возможно. Агнесс резко подалась вперёд. — Где она сейчас может быть? Он посмотрел на неё спокойно. Слишком спокойно. — Ближе, чем вы думаете. — Что это значит? — спросил Гарри. Мистер Паркинсон коснулся пальцами края пергамента. — Это значит, Поттер, что одна из них всё это время была гораздо ближе, чем вы думали.