*

Тень Ибрагима-паши всегда следовала за Севен Эке, словно шлейф дорогого парфюма — невидимый, но дурманящий. Это началось не в спальне, а в библиотеке «Дворца Сокола», среди пыльных свитков и аромата старой кожи. Ибрагим, с его тонкими пальцами музыканта и взглядом хищника, умел слушать так, как не слушал ни один мужчина в жизни Севен. Он не видел в ней только сестру султана; он видел в ней свой собственный интеллект, одетый в шелк и увенчанный короной. В 1525 году, когда воздух Стамбула был пропитан жарой и запахом жасмина, их интеллектуальное фехтование начало превращаться в нечто опасное. Севен смотрела на него, когда он стоял у окна её кабинета, и видела в нем всё то, чего ей не хватало, утонченную силу, дерзость раба, ставшего господином, и ту мрачную поэзию, что жила в его душе. Ей было тридцать пять, возраст, когда женщина уже знает цену каждому вздоху, а ему тридцать — возраст мужчины, находящегося в зените своего могущества. Однажды вечером, когда солнце уже утонуло в Босфоре, Ибрагим подошел к ней слишком близко. Его рука коснулась края карты, которую они обсуждали, но пальцы случайно задели её ладонь. Севен не отстранилась. В тишине комнаты звук её собственного сердца казался ей громом. — Севен, вы играете с огнем, когда смотрите на меня так, — прошептал Ибрагим. Его голос был низким, вибрирующим, он обжигал кожу её шеи. — Вы требуете от меня верности закону, но сами нарушаете главный закон моего разума. Вы лишаете меня покоя. Севен медленно повернула голову. Их глаза встретились. В его взгляде она увидела отражение собственной жажды — жажды быть понятой и желанной не за титул, а за ту тьму, что скрывалась под её безупречными манерами. — Ты муж моей сестры, Ибрагим, — ответила она, и её голос сорвался, превращаясь в тяжелый выдох. — Ты тень моего брата. Ты всё то, что я должна ненавидеть. — И всё же вы здесь, — он сократил расстояние до последнего дюйма. — Потому что мы одной крови, Севен. Не той, что течет в жилах Османов, а той, что кипит у тех, кто взял этот мир за горло. Он коснулся её лица, и это прикосновение было подобно удару тока. Севен закрыла глаза, сдаваясь. Она любила Хатидже, но свою потребность в этом человеке, в этом зеркале своей души, она любила больше. Она всегда была госпожой, которая берет то, что хочет, и в этот миг она захотела Ибрагима — не как визиря, а как мужчину. Когда его губы коснулись её губ, мир за стенами дворца перестал существовать. Это было падение в бездну, стремительное и пьянящее. Ибрагим подхватил её, его движения были уверенными и жадными. Всплеск адреналина мешался с чувством вины, создавая коктейль, от которого кружилась голова. Они оказались на плоской поверхности её тахты, среди разбросанных свитков и чертежей. Шелк её платья шуршал, подчиняясь его нетерпеливым рукам, а его тяжелое дыхание прерывалось её судорожными вздохами. В эту ночь Севен познала страсть, лишенную притворства. Ибрагим был нежен и груб одновременно, он изучал её тело, как новую карту империи, завоевывая каждую пядь её кожи. Она же впивалась пальцами в его плечи, стараясь запомнить каждый мускул, каждый шрам, оставленный годами борьбы. Утром, когда первые лучи солнца коснулись её лица, Севен сидела в Топкапы напротив Хатидже. Сестра улыбалась, рассказывая о том, как Ибрагим играет ей на скрипке по вечерам. Севен смотрела прямо в её ясные, доверчивые глаза, и внутри неё что-то обрывалось. Она чувствовала вкус поцелуев Ибрагима на своих губах, ощущала тяжесть его тела в своих костях, но её лицо оставалось маской ледяного спокойствия. Ей было больно за сестру, но этот огонь, который разжег в ней Ибрагим, был слишком ярким, чтобы его тушить. Она осознавала, что эта тайна станет её персональным адом, но в этом аду она впервые за долгие годы чувствовала себя по-настоящему живой. Ибрагим стал её грехом и её спасением, мужчиной, который осмелился любить госпожу больше, чем саму жизнь, и Севен была готова заплатить любую цену за эти мгновения украденного счастья.

***

Дождь барабанил по свинцовой крыше «Дворца Сокола», превращая Стамбул в размытое пятно серого шелка. В ту ночь воздух в покоях Севен был пропитан озоном и терпким запахом амбры, исходящим от камина. Она стояла у окна, распустив густые каштановые волосы, которые тяжелыми волнами падали на её плечи. На ней была лишь тонкая сорочка из прозрачного египетского хлопка и наброшенный сверху тяжелый халат, расшитый золотыми нитями. Она не слышала, как он вошел. Ибрагим умел передвигаться тише тени, но она почувствовала его присутствие по тому, как изменился ритм её собственного дыхания. Мужчина замер в дверном проеме, мокрый от дождя, его черный кафтан потемнел от влаги, а в глазах горел тот самый неистовый блеск, который он так тщательно скрывал на заседаниях Дивана. — Ты рискуешь головой, приходя сюда в такой час, — произнесла Севен, не оборачиваясь, но её голос предательски дрогнул. — Сулейман может вызвать тебя в любую минуту. — Моя голова уже давно принадлежит не мне, Султанша, — Ибрагим подошел со спины. Его близость ощущалась кожей, как жар от раскаленного угля. — Она принадлежит либо плахе, либо вам. И я не знаю, что из этого более мучительно. Он положил руки ей на талию, и Севен невольно откинула голову ему на плечо. Холод его мокрой одежды контрастировал с обжигающим теплом его ладоней. Ибрагим медленно развернул её к себе, заставляя посмотреть в глаза. В этом взгляде не было почтения к госпоже — только жажда мужчины, который нашел свою ровню. Севен коснулась его лица, стирая капли дождя со скул. Её пальцы запутались в его волосах, притягивая его ближе. — Ты пахнешь штормом, Ибрагим. И ложью. Ты только что целовал руку Хатидже, прежде чем прийти в мою постель? Ибрагим замер, его челюсть сжалась. Он не стал оправдываться. Вместо слов он просто подхватил её под бедра и прижал к холодной стене рядом с окном. Севен вскрикнула, но её крик был мгновенно поглощен его поцелуем — жадным, глубоким, со вкусом запретной страсти. Шелк её сорочки затрещал под его пальцами. Ибрагим целовал её шею, спускаясь к ключицам, его зубы слегка прикусывали кожу, оставляя метки, которые завтра ей придется скрывать под высокими воротниками. Севен обхватила его ногами, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя твердость его мышц и ту неистовую силу, которую он выплескивал только с ней. Они переместились к широкой тахте, заваленной подушками. В полумраке комнаты, освещаемой лишь всполохами молний, их тела казались сплетением теней. Севен вела себя как истинная дочь Селима Грозного — она не просто подчинялась, она брала его, направляла, требуя от него каждой капли его существа. Её вдохи были короткими и прерывистыми, она шептала его имя, перемежая его с проклятиями на трех языках. Ибрагим был неутомим. Его руки исследовали каждый изгиб её тридцатипятилетнего тела, находя те точки, которые заставляли её содрогаться. Он смотрел на неё сверху вниз, наблюдая, как на её лице отражается борьба между гордостью султанши и экстазом женщины. В этот миг он был её султаном, её богом и её палачом. Когда всё закончилось, и они лежали, тяжело дыша в предрассветных сумерках, Ибрагим перебирал пряди её волос. — Если небо обрушится на нас завтра, Севен, я не пожалею ни об одной секунде этой ночи. Севен смотрела в потолок, чувствуя, как внутри неё снова медленно растет ледяная стена. Она знала, что через несколько часов она увидит Хатидже, увидит её счастливые глаза, и эта правда будет жечь её изнутри. Но сейчас, в этой тишине, она прижалась к его груди, слушая, как выравнивается сердцебиение человека, который стал её самым прекрасным и самым страшным грехом. — Уходи, — прошептала она, закрывая глаза. — Уходи, пока солнце не превратило нас в пепел. Ибрагим ушел, оставив на простынях запах моря и шторма, а Севен осталась лежать в пустоте, зная, что она будет ждать следующего дождя так, как умирающий в пустыне ждет глотка воды.