*

Этот ужин во дворце на Ипподроме стал для Севен Эке настоящим испытанием на выдержку. Она видела этот театр теней насквозь, каждый жест, каждый взгляд здесь был пропитан скрытой войной, а за обманчивой роскошью стола скрывались разбитые сердца и холодная политическая игра. Султан сидел во главе стола, величественный и непроницаемый. Хюррем, вопреки всем правилам гарема, сидела подле него — рыжая львица, чей статус матери наследников позволял ей эту дерзость. Она улыбалась, но Севен видела, как её рука, лежащая на колене, сжимается в кулак каждый раз, когда Сулейман бросает взгляд на Изабеллу. Для Хюррем это был не ужин, а поле боя, где она защищала свое право быть единственной. Изабелла Фортуна выглядела как редкий бриллиант в турецкой оправе. Её европейские манеры, надменный взгляд и открытая неприязнь к Хюррем создавали невыносимое напряжение. Она была «добычей» Сулеймана, его живым трофеем, и она знала это, используя свое положение, чтобы уколоть Хюррем своей образованностью и происхождением. Хозяйка дома старалась поддерживать беседу, но её взгляд постоянно возвращался к Ибрагиму. Она была единственной, кто искренне верил в этот «семейный праздник». Севен смотрела на сестру с щемящей нежностью и жгучей виной — Хатидже была так доверчива в своей любви. Севен Эке сидела напротив Ибрагима. Она видела, как он виртуозно играет роль гостеприимного хозяина и верного слуги. Но в те моменты, когда он подносил бокал к губам, его глаза на мгновение замирали на Севен — и в этом взгляде был не этикет, а воспоминание о жаре их тайных встреч. «Посмотри на них, Ибрагим. Мы сидим за одним столом, едим из одних тарелок, но каждый из нас хранит тайну, способную уничтожить этот дворец. Хюррем ненавидит Изабеллу, Сулейман наслаждается своей игрой, а я… я смотрю на тебя и чувствую вкус твоего поцелуя, пока ты улыбаешься моей сестре. Мы — чудовища, созданные этой династией». В разгар беседы, когда Изабелла заговорила о культуре Европы, Ибрагим решил продемонстрировать свои знания в возможно он просто захотел поговорить о том что любит. — Принцесса права, повелитель. Красота Запада кроется в её дерзости. Но истинная мудрость Востока в умении скрывать эту красоту за плотной вуалью. Не так ли, госпожа Севен? Он посмотрел на неё в упор. Это был вызов. Севен медленно опустила кубок. — Мудрость, паша, заключается в том, чтобы знать, когда вуаль пора сорвать, а когда затянуть её потуже, чтобы не задохнуться от собственной лжи. Изабелла-ханум здесь гостья, но даже гость должен знать, что в этом доме тени имеют уши. Она перевела взгляд на Хюррем, которая одобрительно кивнула. В этот миг две самые сильные женщины стола поняли друг друга без слов. Севен защищала не Хюррем, она защищала достоинство и историю семьи, которое Ибрагим так опасно ставил под удар своей игрой с принцессой.

***

Когда ужин был окончен и гости разошлись, Севен осталась на террасе. Ибрагим подошел к ней, когда слуги убирали со стола. — Вы были слишком суровы сегодня, Султанша. — прошептал он, стоя за её спиной так близко, что она чувствовала его дыхание. — Суровость это защита от твоей беспечности, Ибрагим, — Севен не обернулась. — Ты играешь с Сулейманом, заигрываешь с Изабеллой и спишь со мной, пока Хатидже верит в сказки. Ты думаешь, ты всесилен, но этот вечер показал мне, ты просто человек, который заблудился в собственном лабиринте. Она ушла, не дав ему ответить. Вернувшись в свой «Дворец Сокола», Севен долго смывала с себя аромат этого ужина. Она пережила эту ночь, сохранив маску, но её сердце ныло. Она понимала, что Изабелла лишь временная буря, но та бездна, которая разверзлась между ней и Ибрагимом из-за их лжи, только начала расти. Это была ночь великого притворства, где Севен Эке в очередной раз вспомнила что, быть госпожой — значит уметь улыбаться, даже когда твоя душа медленно превращается в пепел. К 1526 году «Дворец Сокола» стал местом, где время словно замедляло свой бег, подчиняясь воле его хозяйки. Севен воспитывала детей в строгости, достойной Османов, но вкладывала в них ту внутреннюю свободу, которые подарил ей её отец. Она не требовала от них гениальности, но учила их видеть мир без прикрас. Семнадцати летний султанзаде Осман уже не был тем мальчиком, которого ударил отец. Это был высокий юноша с холодным, расчетливым взглядом деда Селима. Осман стал «хитрым лисом» Дивана, он умел слушать, оставаясь незамеченным, и просчитывать ходы наперед. Сулейман всё чаще брал его на военные советы, поражаясь тому, как племянник видит слабые места в логистике армии. Старшая дочь, расцветающая, как дамасская роза. Азра была блестяще образована, знала языки и математику, но её сердце было полно поэзии и грёз. Она тайно переписывала стихи Физули и мечтала о любви, которая была бы похожа на легенду, не подозревая, как опасны такие мечты для султанши. Бельгин Озджан, «Тихая вода» Стамбула. Она могла часами сидеть с вышивкой, не проронив ни слова, но именно она замечала, когда у матери дрожат руки или когда слуги начинают шептаться за углом. В её молчании скрывался шторм, она была единственной, кто мог одним коротким замечанием осадить Османа, даже Севен часто не поспевала за эмоциональным, но в то же время скрытным сыном. Султанзаде Йигит — маленький громкий вихрь. Его смех был единственным звуком, который заставлял ледяную маску Севен таять. Он еще не знал тягот власти и просто наслаждался тем, что мир принадлежит ему. Ужин проходил на открытой террасе. Воздух был пропитан запахом моря и жареного ягненка с черносливом. Не было ни стражи, ни лишних слуг — только семья. Осман лениво помешивая щербет в золотом кубке — Матушка, Ибрагим-паша сегодня на совете снова говорил о «новом порядке». Он строит дворцы быстрее, чем я успеваю запоминать их названия. Как вы думаете, сколько еще камня выдержит почва Ипподрома, прежде чем просядет под тяжестью его гордыни? Севен Эке бросив на сына острый взгляд. — Почва выдержит многое, Осман. Вопрос в том, выдержат ли люди, которые по ней ходят. Твоя хитрость не должна превращаться в злословие. Учись у него блеску, но не забывай о корнях. Азра Эла вздохнув, глядя на луну. — Ах, паша строит памятники любви… Это так красиво. Говорят, Хатидже Султан сама выбирала узоры для стен. Это ли не истинное счастье строить мир вдвоем? Бельгин Озджан не поднимая глаз от своей тарелки. — Счастье это когда стены не рушатся на голову, сестра. Ибрагим-паша строит слишком высокие стены. За ними легко спрятать правду, но трудно увидеть солнце. Йигит громко рассмеявшись и перебив сестру: — А я сегодня поймал краба у берега! Он кусался, как янычар! Мама, когда мне дадут настоящий меч? Я хочу защищать наш крабовый берег! Севен невольно улыбнулась, погладив младшего сына по голове. — Тебе дадут меч, когда ты научишься управлять своим смехом, маленький лев. Сначала разум, потом сталь. Осман с легкой усмешкой, глядя на мать — Матушка, а правда ли, что принцесса Изабелла Фортуна плачет по ночам в охотничьем домике? Слухи говорят, что Хюррем Султан скоро велит вышить её имя на саване. Голос Севен Эке стал сухим: — Слухи это пища для слабых, Осман. Ты же должен питаться фактами. Изабелла лишь гостья в игре падишаха. Не забивай голову гаремными сплетнями, лучше скажи, как продвигаются твои занятия по фортификации? Разговор перетекал от серьезных тем к пустякам. Они обсуждали новую ткань, присланную из Бурсы, вкус персиков и то, как быстро растут кони в конюшне. Это был разговор «обо всем и ни о чем» — тот редкий момент, когда они могли быть просто детьми и матерью, а не фигурами на шахматной доске империи. Севен смотрела на них и чувствовала, как внутри нее борется гордость и страх. Она видела в Османе хитрость, которая могла спасти его или погубить. В Азре — уязвимую романтичность, в Бельгин — опасную проницательность. Но в этот час, под звуки смеха Йигита, она позволила себе просто дышать. — Завтра будет новый день, — тихо сказала Севен, когда ужин подошел к концу. — И в этом дне вы должны быть сильнее, чем сегодня. Но сегодня… сегодня просто будьте здесь. Она знала, что за стенами её дворца Ибрагим плетет свои сети, а Сулейман пишет историю кровью, но здесь, в кругу своих детей, Севен Эке чувствовала, что её личная крепость всё еще неприступна.

***

Начало 1526 года ознаменовалось для Стамбула событием, которое многие сочли чудом, Фатима Султан, чьё сердце казалось навсегда выжженным позором первого брака, вновь расцвела. Её избранником стал не очередной амбициозный визирь из Дивана, а Матракчи Насух Эфенди — гений своего времени, художник, математик и философ, чьи руки одинаково искусно владели и кистью, и мечом. Всё началось в «Дворце Сокола». Насух был частым гостем Севен Эке, они часами обсуждали картографию и новые миниатюры. Фатима, жившая у сестры, поначалу лишь мельком видела этого человека — сосредоточенного, с вечно испачканными чернилами пальцами и прямым, лишенным придворного подобострастия взглядом. Фатима влюбилась в его ум и внимательность. Она начала приходить в библиотеку под предлогом выбора книг, принося ему холодный шербет в самые жаркие часы работы. Она влюбила его в себя не титулом, а своей искренностью и тем, как внимательно слушала его рассказы о дальних землях, которые он зарисовывал. Насух, привыкший к миру цифр и линий, вдруг обнаружил, что самая совершенная геометрия заключена в улыбке Фатимы Султан. Для него она стала не «госпожой», а Музой, ради которой он начал писать стихи на полях своих научных трактатов. Когда Севен узнала о чувствах сестры, она поначалу колебалась, но, увидев, как преобразилась Фатима, решила помочь. Именно Севен организовала встречу Фатимы с Сулейманом в садах Топкапы. — Брат мой, — сказала Фатима, склонив голову, — ты дал мне свободу, и я благодарна. Но теперь я прошу у тебя права на жизнь. Насух Эфенди — не паша, за ним нет легионов, но за ним стоит истина. Я хочу быть женой человека, который видит во мне женщину, а не ключ к власти. Сулейман, ценивший Насуха за его выдающийся интеллект и преданность, был тронут. В эпоху, когда сестры султана были лишь пешками в политике, он решил сделать подарок своей «солнечной» сестре. Свадьба прошла в начале весны. Это не был политический союз, как у Хатидже и Ибрагима, ослепляющий своей роскошью. Свадьба Фатимы и Насуха была изысканной и камерной. Фатима выбрала платье цвета слоновой кости, расшитое не золотом, а жемчугом, что символизировало её чистоту и новое начало. На её голове сияла тиара, подаренная Севен — старинная семейная реликвия. Вместо сундуков с золотом, Насух преподнес жене уникальную книгу — «Историю династии Османов» с миниатюрами, где на каждой странице в орнаменте было зашифровано имя Фатимы. Сулейман лично присутствовал на никяхе, демонстрируя свое благоволение. Севен Эке плакала от радости, глядя на счастливую сестру, а Ибрагим-паша, стоя в тени, с недоумением наблюдал за этим союзом, не понимая, как султанша могла выбрать «простого ученого», но в то же время был до ужаса рад за друга. После торжества пара переехала в небольшой, но великолепный дворец на берегу Босфора, подаренный султаном. Это место быстро прозвали «Дворцом Искусств». В отличие от монументальных резиденций других паш, здесь всё было устроено для созидания. Фатима сама занималась обустройством сада, высаживая редкие растения, которые Насух привозил из своих поездок. Насух же оборудовал в одной из башен обсерваторию и мастерскую. Слухи по Стамбулу ползли быстро, говорили, что во дворце Фатимы Султан нет страха, а по вечерам оттуда доносится тихие беседы и шелест книжных страниц. Этот брак стал для Фатимы спасением. Она наконец обрела тот покой и уважение, которых была лишена в первом замужестве. Она стала всё чаще выходить в город подле мужа, и уже через пару месяцев обрадовала родных вестью о скором пополнения в семье.

***

К семи годам Абдулла стал для Насуха постоянным спутником. В отличие от официальных шехзаде, которые воспитывались в строгих рамках дворцового этикета, Абдулла рос в мастерской отчима. Насух относился к нему с той строгой любовью, которая была характерна для мастеров того времени: он не баловал мальчика, но доверял ему важные дела. Их типичный полдень проходил за общим столом. Насух учил Абдуллу не просто рисовать, а видеть. — Посмотри на этот кипарис, сынок, — говорил Насух, направляя руку мальчика, измазанную в чернилах. — Ты видишь дерево, но я хочу, чтобы ты увидел в нем волю земли, стремящейся к небу. Математика и искусство это один язык, на котором говорит Аллах. Абдулла, в свою очередь, обожал Насуха. Для ребенка, который смутно помнил холод и страх в глазах матери в первые годы жизни, Насух стал скалой. Он видел в отчиме героя, который мог победить любого янычара на матраке (тренировочном бою) и в ту же минуту изобразить тончайший лепесток тюльпана на бумаге. — Отец, — тихо спросил Абдулла, глядя на новую карту Стамбула, над которой работал Насух. — Почему на твоих картах море всегда такое синее? Оно ведь бывает серым и злым, как небо. Насух отложил перо и посмотрел на мальчика. — Потому что мы рисуем мир не таким, какой он есть, а таким, каким он должен быть в сердце праведника. Синий это цвет бесконечности. Запомни, Абдулла: когда тебе будет страшно или одиноко, посмотри на море. Оно никогда не кончается, как и знание. Фатима Султан часто наблюдала за ними из тени дверного проема. Её сердце наполнялось тихой благодарностью. Она видела, как Насух бережно «вытёсывает» из Абдуллы человека чести, лишенного гордыни паш, но обладающего достоинством ученого.