*

Период с 1524 по 1527 годы стал для Севен Эке временем «вооруженного нейтралитета» и окончательного превращения её «Дворца Сокола» в интеллектуальную крепость. Пока Топкапы содрогался от рождения новых шехзаде и возвышения Ибрагима-паши и Хюррем Султан, Севен сознательно дистанцировалась от гаремных интриг, выстраивая собственную параллельную реальность. Севен Эке практически перестала посещать праздники в гареме, если того не требовал строгий протокол. Борьба Хюррем и Махидевран казалась ей утомительной и мелкой. Она видела в этом не величие династии, а биологическую схватку, которая рано или поздно приведет к крови. Отношение к Хюррем было странным, Севен признавала её ум, но презирала её методы. Она не считала Хюррем угрозой лично для себя, так как не претендовала на внимание брата в том виде, в каком это делали наложницы. Когда Валиде пыталась вовлечь её в коалиции против «славянки», Севен отвечала вежливым, но холодным отказом. Её безразличие к гарему было её щитом — никто не мог обвинить её в заговорах, потому что она жила миром цифр, книг и торговли, а не шепотом за занавесками. Особое место в её жизни занимала переписка с младшими сестрами — Шах-и-Хубан и Камершах, которые томились в провинциях. Севен чувствовала перед ними вину, и её письма были попыткой искупить прошлую слабость. Камершах была замужем за Айясом Мехмед-пашой, Сулейман назначил его бейлербеем Дамаска пять лет назад. Севен не была уверена какой брак у сестры, ведь та ещё ни разу как и её близняшка не прибыли в Стамбул. Но Севен точно знала что за эти семь лет брака у них родились трое султанзаде, муж её был верен династии и в прошлом один из приближенных к Селиму янычаром, но со смертью бывшего Султана его положение чуть пошатнулась. Шах-и-Хубан писала из Коньи. Её письма были полны скрытой горечи и острого, как бритва, ума. Она завидовала свободе Севен и не скрывала этого. Севен писала ей часто больше поучительно, пытаясь уберечь младшую от ошибок «Твой муж паша, но твоя голова это твоя собственная корона. Не позволяй провинциальной скуке съесть твой разум. Читай то, что я присылаю, и помни, стены дворца в Конье не выше твоей воли». В 1526 году Севен добилась, чтобы мужьям сестер увеличили жалованье и прислала им в дар редкие рукописи, демонстрируя Валиде и Сулейману, что младшие сестры находятся под её личной защитой. После казни Ферхада-паши письма Бейхан стали редкими и сухими. Севен продолжала писать ей каждую неделю, не требуя ответа. Она описывала Бейхан море, успехи детей и домашние хлопоты, стараясь вернуть её к жизни хотя бы через бумагу.

***

Дети Севен росли в атмосфере, где ценились не только титулы, но и реальные навыки. В этот период их успехи соответствовали их возрасту, без налета «гениальности», но с четким осознанием своего места. К 1527 году Осман стал полноправным помощником матери в управлении верфями. Его достижение — он самостоятельно разработал систему учета поставок древесины, которая исключила мелкое воровство среди надсмотрщиков. Он не был великим воином, но стал блестящим тактиком. Сулейман однажды похвалил его за точность в расчетах провианта для похода на Мохач в 1526. Первым «достижением» и гордостью Азры стал перевод небольшого сборника персидских стихов на турецкий. Она не была политиком, но её манеры и умение вести светскую беседу на трех языках заставляли послов шептаться о том, что она — самая достойная невеста империи, конечно же после Михримах Султан. Бельгин Озджан проявила талант в математике и… архитектуре взяв пример с сестры она углубилась сильнее в рисование и чертения. Бельгин помогала матери планировать ремонт пристройки дворца, безошибочно рассчитывая нагрузку на фундамент. Тихая, она была «глазами» Севен во дворце, подмечая детали, которые ускользали от других. В эти годы Севен окончательно сформировала свой стиль жизни. Утром проверка счетов и писем от управляющих лесами. Днём уроки с детьми или визиты к Хатидже, которые часто заканчивались тайными встречами с Ибрагимом. Вечер она помешала чтению, Севен тратила огромные суммы на покупку книг у венецианских купцов. Она жила двойной жизнью, официально — мудрая, холодная вдова-султанша, неофициально — женщина, чье сердце разрывалось между долгом перед семьей, виной перед сестрами и запретной страстью к мужу Хатидже. 1527 год стал точкой невозврата, когда появление Барбароссы разрушило эту хрупкую, выстроенную по линеечке жизнь, заставив её выйти из тени библиотек навстречу настоящему шторму.

***

Вечер после первого совместного завтрака выдался тихим. Хайреддин Барбаросса сидел на широкой террасе, наблюдая, как огни Стамбула отражаются в темных водах Босфора. Севен подошла к нему, шурша тяжелыми шелками, и присела на противоположный край тахты. Между ними всё еще висела стена из невысказанных опасений и холодного этикета, но Барбаросса решил разрушить её первым — не силой, а прямотой. — Твои дети… они как породистые кони, Севен, — Хайреддин не обернулся, его голос сливался с шумом прибоя. — Осман слишком умен для своих лет, в нем кипит холодная ярость. Девочки как жемчужины, но под слоем перламутра я чувствую сталь. Ты хорошо их воспитала. В одиночку. Севен слегка вскинула подбородок, глядя на профиль мужа. — Это мой долг, Паша. В этом дворце дети единственное, что принадлежит мне по-настоящему. Я не допущу, чтобы их судьбы стали разменной монетой в чужих играх. Хайреддин усмехнулся и наконец повернулся к ней. Его взгляд стал серьезным, лишенным обычной пиратской удали. — Тогда нам нужно договориться на берегу. Ты не единственная, кто привел в этот дом свое прошлое. У меня в Алжире остались сыновья. Хасану девятнадцать, Вали восемнадцать. Они выросли на палубах, их колыбелью был грохот пушек, а учителями мои лучшие капитаны. Они старше твоего Османа, и они — воины до мозга костей. Севен замерла. Она знала о существовании наследников Барбароссы, но услышать об их близости было иным. — Ты хочешь привезти их сюда? В Топкапы и мой дворец? — Им нужно учиться не только абордажу, Севен, — Хайреддин подался вперед. — Хасан горяч, как африканское солнце, он берет силой там, где нужно подождать. Вали молчалив, он видит море на три мили глубже остальных, но ему не хватает лоска, который есть у твоего сына. Я хочу, чтобы они увидели твой мир. Чтобы Осман и мои парни стали братьями по оружию, а не соперниками. — А дочь? — тихо спросила Севен. — Говорят, у тебя есть девочка. Хайреддин смягчился, и в его суровых чертах проступила неожиданная нежность. — Михриниса. Ей семь, она ровесница твоего Йигита. Она дитя моря, Севен. Умеет вязать узлы быстрее, чем твои дочери шьют золотом, и она не боится крови. Но она растет среди мужчин. Ей нужна женщина, которая научит её быть не просто воином, а Госпожой. Такой, как ты. Севен на мгновение закрыла глаза. Перед ней встала картина, её утонченный, пахнущий ладаном и старыми свитками дом, заполненный шумными, пахнущими солью и свободой детьми Хайреддина. — Ты просишь меня стать им матерью? — её голос дрогнул. — После всего, что произошло между нашими мирами? — Я прошу тебя стать им наставницей, — Хайреддин накрыл её ладонь своей — огромной и горячей. — Мои сыновья признают только силу разума. Если они увидят, что ты правишь этим домом мудростью, они склонят головы. А Михриниса… она станет тенью твоего Йигита. Они вместе будут бегать по этим садам, и, клянусь, это лучшее, что мы можем им дать союз, который не разрушит ни один шторм. Севен посмотрела на его руку. В этом жесте не было флирта, который она привыкла получать от Ибрагима — изысканного, но ядовитого. Здесь была честная сделка и просьба о защите самого дорогого. — Привози их, Хайреддин, — произнесла она, впервые назвав его по имени. — Если твои сыновья уважают закон так же, как ты, мы найдем общий язык. А девочка… я посмотрю, смогу ли я превратить морскую сирену в Султаншу. Но помни: в этом доме я не терплю грубости. — Договорились, — Барбаросса коротко кивнул. — Завтра я отправлю за ними корабль. И Севен… спасибо. Море не забывает долгов, и я тоже. Они сидели в тишине, и Севен понимала, что «Дворец Сокола» скоро изменится навсегда. Грядет столкновение двух воспитаний: её книжной мудрости и дикой воли Барбароссы. Но глядя на спокойную уверенность мужа, она поймала себя на мысли, что этот хаос может стать тем самым лекарством, которое нужно её детям, чтобы выжить в жестоком мире Османов.

***

Стамбул встретил Хайреддина запахом стоячей воды и гнилых интриг. После просторов Алжира, где каждый вдох пах свободой и порохом, Топкапы казался ему золоченой клеткой, полной надушенных павлинов. Барбаросса шел по коридорам дворца, и его тяжелые сапоги выбивали дробь, которая звучала здесь чужеродно. Он увидел её на верфях. Женщина среди мужиков, опилок и дегтя — зрелище редкое. Хайреддин ожидал увидеть изнеженную госпожу, которая упадет в обморок от вида мозолистых рук, но встретил сталь. Севен Эке стояла прямо, и в её взгляде не было страха. Она смотрела на него не как на героя, а как на проблему, которую нужно решить. «Тонкая шея, но хребет из дамасской стали», — подумал он тогда. — «Она прячется за своими свитками, как за щитом, но в глазах — шторм. Такая не будет греть постель покорно, она будет биться до последнего. Настоящая кобылица для того, кто не боится сорвать голос, укрощая её». Ему нравилось, что она не флиртовала. Ему нравилось, что она злилась. Во дворце все улыбались, пряча кинжалы, а она метала молнии открыто. Это было по-морскому. Это было честно. Сулейман сидел на террасе, окутанный дымом благовоний. Повелитель мира выглядел задумчивым, но Хайреддин знал: за этим спокойствием скрывается ум, который просчитывает ходы на десятилетия. — Ты принес мне море, Хайреддин, — произнес Сулейман, не оборачиваясь. — Ты сделал Алжир моим кулаком. Какую награду ты просишь? — Мне не нужно золото, Повелитель. У меня его столько, что я могу вымостить им путь до Туниса, — Барбаросса стоял, заложив руки за спину. — Мне нужна опора здесь, в Стамбуле. Мой флот это мои кости, но мне нужен дом, куда я смогу возвращаться, не боясь, что за время моего отсутствия его разграбят гиены. Сулейман медленно повернулся. В его глазах блеснул политик. — Моя сестра Севен самая сложная женщина в этой империи. Она умна, она богата, и она… вдова, которая не хочет новых оков. Но она это ключ к верфям, к лесам и к спокойствию в столице. Если я отдам её тебе, Хайреддин, я отдам тебе часть своей крови. Ты понимаешь, что это значит? — Это значит, что я буду защищать её так же, как защищаю твой флаг, — ответил Барбаросса. — Я не прошу игрушку. Я прошу равную. Сулейман едва заметно улыбнулся. Он знал, что этот брак — лучший способ укротить дикого Султана Алжира, привязав его к династии через женщину, которую тот не сможет не уважать. Для Сулеймана это был идеальный ход: он укреплял флот и усмирял строптивую сестру одним ударом. Свадьба казалась Хайреддину бесконечным маскарадом. Музыка, сладости, бесконечные поклоны… Он чувствовал себя львом, которого заставили танцевать на детском празднике. Когда он наконец вошел в спальню, он увидел Севен. Она была прекрасна в своем гневе и отчуждении. Она ждала удара. Но Хайреддин не был пиратом-насильником, каким его малевали в венецианских листовках. Он был строителем государств. «Ты думаешь, я сломаю тебя?» — думал он, глядя, как она сжимает края своего платья. — «Нет, Султанша. Я подожду. Корабль не спускают на воду, пока не проверят все швы. Я построю этот союз на твоем интересе, а не на твоих слезах». Его решение лечь отдельно было тактическим маневром. Он видел её удивление. Это была его первая победа в этой тихой войне. Завтрак стал первым настоящим смотром войск. Хайреддин оценивал детей Севен так же, как оценивал новых рекрутов. Осман. Мальчишка с холодными глазами. «Хитрая лиса. Такой не пойдет в лобовую атаку, он перережет канаты ночью. Его нужно занять делом, иначе он начнет плести интриги против меня». Йигит. «Маленький щенок с сердцем волка. Из него выйдет отличный моряк, если выбить из него дворцовую спесь».* Когда он заговорил о своих сыновьях, Хасане и Вали, он заметил, как Севен напряглась. «Она боится за свою стаю. Это хорошо. Значит, есть что защищать». Его мысли о Хасане и Вали были суровыми. Он любил их, но по-своему. В Алжире они были принцами крови, привыкшими к свисту пуль. Здесь, в «Дворце Сокола», им предстояло столкнуться с врагом пострашнее — этикетом и умом Севен Эке. «Мои парни принесут сюда запах соли и реальной жизни», — Хайреддин допил свой кофе и посмотрел на жену. — «А ты, Султанша, научишь их, что власть — это не только абордажная сабля. Мы смешаем наш порох с твоими чернилами. И если мы не поубиваем друг друга через месяц, эта империя еще содрогнется от нашего союза». Он видел, как Севен наблюдает за ним. Он знал, что где-то в тенях этого дворца бродит призрак бывшего мужа султанши или кого-то еще, кто занимал её мысли. Но Хайреддин Барбаросса умел побеждать в долгих кампаниях. Он был морем — а море всегда, рано или поздно, забирает то, что считает своим.