*

Жизнь в тени великих Османов не была лишена золота, но она была лишена тепла. Шах-и-Хубан и Камершах родились в 1505 году, когда ярость их отца, Селима Явуза, была направлена на завоевание мира. Их матерью была Нигяр Хатун — женщина тихая, чьё имя затерялось в списках гарема, но чьё сердце билось только ради своих близнецов. Детство девочек прошло в холодном блеске Трабзоны а после и Топкапы. Пока старшие сестры — Севен и Фатима, купались в лучах отцовского обожания, Шах и Камершах были лишь «еще двумя дочерьми». Севен поражала всех своим умом, Фатима — жизнелюбием, а близнецы были молчаливыми свидетелями чужого величия. Их единственным убежищем была Нигяр. Она любила их «за двоих», зная, что суровый Селим вряд ли когда-нибудь возьмет их на колени. Она видела, как Айше Хафса, властная и холодная, смотрела на них как на «лишнюю кровь», мешающую её собственным планам. Хафса Султан не упускала случая подчеркнуть их незначительность, ограничивая их в нарядах или внимании учителей. Отсюда родилась их общая, густая ненависть к матери старшего шехзаде — страх, переросший в немую злость. Когда Сулейман взошел на престол, Айше Хафса поспешила избавиться от падчериц, которые напоминали ей о других женщинах Селима. В 1520 году, едва девочкам исполнилось пятнадцать, их судьбы были решены за один вечер. Хафса «продала» их преданности верных людей, Шах была отдана Лютфи-паше, человеку желчному и амбициозному, а Камершах — Айясу Мехмеду-паше. Для них это не было началом новой жизни, это было изгнание. Брат Султан, занятый походами и Хюррем, забыл об их существовании, подписывая указы о назначениях их мужей в дальние санджаки. Первые годы брака Шах были адом. Лютфи-паша, видя безразличие столицы к судьбе жены, вымещал на ней свою неудовлетворенность карьерой. Он поднимал на неё руку, считая, что султанша без поддержки брата — это просто женщина, которую нужно подчинить. В 1523 году родилась Эсмехан Бахарназ. Глядя в глаза младенцу, Шах почувствовала, как внутри неё что-то окончательно закостенело. Когда спустя несколько месяцев Лютфи снова замахнулся на неё, она не съежилась. Она перехватила его руку и посмотрела на него с такой ледяной яростью Селима Явуза, что паша отступил. — Еще один удар, — прошептала она, — и я сожгу этот санджак вместе с твоей головой. С тех пор они жили как соседи. В 1525 году родилась Неслихан — плод редкой, почти механической близости. Шах начала править санджаком сама. Пока Лютфи занимался охотой и интригами в Диване, Шах вела переписку с местными беями, контролировала налоги и выстраивала сеть осведомителей. Она была тенью, которая стала хозяйкой дома. Камершах повезло иначе. Айяс-паша, будучи человеком мягким, искренне полюбил свою жену. Он не бил её, он осыпал её дарами, но Камершах не могла ответить ему тем же. Она принимала его любовь как должное, оставаясь такой же закрытой и холодной, как её сестра. За семь лет она родила троих сыновей, выполнив долг перед династией, но её душа оставалась в письмах к Шах. Она жила в комфорте, но в той же тени, что и в детстве. Смерть Нигяр Кадын в 1526 году от изнурительной болезни стала для сестер концом их прошлой жизни. Мать была единственным человеком, который видел в них не «султанш на выданье», а дочерей. Когда она ушла, Шах и Камершах поняли, они остались одни против всего мира. Сулейман прислал сухие соболезнования. Хафса Султан даже не удосужилась написать. Сестры стояли у могилы матери в тишине, держась за руки. В этот миг они осознали, что их жизнь в санджаках, вдали от Топкапы — это и есть их истинная судьба. Они не голодали, их дворцы были достойными, но они были забыты. К 1527 году Шах-и-Хубан стала настоящим правителем в своих землях. Она научилась скрывать свои мысли и копить силы. Она знала о всём что происходит в гареме повелителя, знала о возвышении Хайреддина, знала о всём что возможно или невозможно скрыть, но молчала. Как и прочие представители правящей династии, Шах уделяла большое внимание и благотворительности. Однако госпожа никогда не забывала и про себя. Она всегда любила власть и деньги, а поэтому старалась оказывать пожертвования редко, но метко, чтобы ее имя всегда было на слуху. Она и Камершах создали свой мир — мир двух забытых сестер, которые больше не искали любви брата. Они жили достойно, гордо, не позволяя мужьям или обстоятельствам сломить себя. Шах смотрела на своих дочерей и клялась, что они никогда не будут жить в тени, как жила она. Они были Османами по праву, даже если само солнце империи — Сулейман — предпочитало их не замечать.

***

Месяц ожидания во «Дворце Сокола» прошел в странном, колючем напряжении. Севен Эке велела подготовить восточное крыло, лично проверяя мягкость подушек и чистоту ковров, хотя внутри всё протестовало против этого вторжения. Хайреддин же стал частым гостем: он не мешал жене, но его присутствие, его тяжелые шаги и запах табака, принесенный с верфей, меняли привычный ритм дома. День прибытия выдался ветреным. Корабль из Алжира бросил якорь, и вскоре к воротам дворца подъехали всадники. Севен стояла на ступенях, окруженная своими детьми. Она невольно сжала пальцы, когда увидела их. Первым с коня спрыгнул девятнадцатилетний Хасан. Он был копией отца: широкоплечий, с дерзким взглядом и шрамом, пересекающим левую бровь. Он небрежно кинул поводья слуге и, не дожидаясь приглашения, зашагал к ступеням. Следом шел Вали — более стройный, с внимательными, почти кошачьими глазами, он двигался бесшумно, постоянно оглядываясь по сторонам. Замыкала шествие маленькая Михриниса. На ней были шаровары и короткий кафтан, а волосы, спутанные солью, были стянуты в тугой узел. Хайреддин шагнул вперед, хлопнув старшего сына по плечу так, что тот покачнулся. — Хасан, Вали! Склоните головы перед Султаншей. Отныне этот дом ваша гавань. Хасан коротко кивнул, его взгляд скользнул по Осману, задержавшись на его дорогом шелковом кафтане. — Красивое место, отец. Полы слишком скользкие для сапог, но вид на море достойный. — Хасан сплюнул в сторону и вытер руки о штаны. Осман сделал шаг вперед, заложив руки за спину. Его лицо было непроницаемым. — Добро пожаловать. Надеюсь, в Алжире вас учили, что в гостях сначала приветствуют хозяйку, а потом оценивают полы. Хасан прищурился, его рука инстинктивно легла на пояс, где обычно висел нож. — А нас учили, что хозяин тот, у кого сталь острее. — огрызнулся он. Восемнадцати летний Вали мягко коснулся брата за локоть, останавливая его. Он подошел к Севен и поклонился — ниже и изящнее, чем ожидали. — Прошу простить моего брата, госпожа. Он еще не смыл с себя запах палубы. Мы благодарны за приют. В это время маленькая Михриниса уже стояла перед Йигитом. Она бесцеремонно ткнула его пальцем в плечо. — Ты чего такой чистый? — спросила она звонким голосом. — Ты когда-нибудь видел, как потрошат тунца? Йигит отшатнулся, округлив глаза. — Нет… я учу итальянский. — невпопад ответил мальчик. — Скучно, — отрезала девочка и, развернувшись к Севен, добавила: — А где тут у вас конюшни? Отец сказал, здесь есть кони, которые не боятся воды. Азра Эла и Бельгин переглянулись. Старшая дочь Севен прикрыла рот веером, скрывая испуг, а Бельгин начала внимательно разглядывать кинжал на поясе Вали.

***

Первая неделя прошла в бесконечных стычках. Дети Барбароссы не понимали правил. Хасан мог явиться на ужин с голым торсом, а Михриниса пыталась поймать лебедей в пруду с помощью самодельного гарпуна. Севен сидела во главе стола. Хасан громко чавкал, поглощая плов прямо руками. — Хасан-бей, — ледяным тоном произнесла Севен. — Ложка придумана не для украшения стола. В этом доме мы ценим тишину во время еды. Хасан замер, медленно прожевал и посмотрел на мачеху. — В море, госпожа, если ты ешь медленно ты остаешься голодным. Но раз вы просите… — он с грохотом схватил ложку, едва не погнув её. — Вали, я видел, как ты утром тренировался в саду. Твои движения быстрые, но ты слишком сильно открываешь левый бок. Если хочешь, я покажу тебе пару приемов, которые используют янычары. Валис легкой усмешкой произнес. — Янычары хороши на суше, Осман. Но на качающейся палубе твои «приемы» отправят тебя за борт. Впрочем… покажи. Посмотрим, чего стоит дворцовая выучка. Пока во «Дворце Сокола» притирались друг к другу две семьи, мир вокруг содрогался. 1527 год — это затишье после бури Мохача. Сулейман укреплял власть на венгерских землях. Ибрагим-паша был на пике могущества, фактически управляя государством. В Топкапы Хюррем окончательно закрепилась как главная сила гарема, а Валиде-султан всё чаще уходила в тень, занимаясь благотворительностью. Европа была в ужасе. Карл V Габсбург пытался собрать коалицию, но внутренние распри в Священной Римской империи мешали ему. В 1527 году произошел «Разгром Рима» войсками Карла V, что ослабило Папу Римского и развязало руки Сулейману на Средиземном море. Именно поэтому союз с Барбароссой был так важен — Падишаху нужен был тотальный контроль над водой. Севен Эке в 1527 году стала не просто султаншей, а финансовым мозгом логистики флота. Она контролировала вырубку лесов в Кастамону и Измите, обеспечивая верфи лучшим материалом. Через своих купцов она получала сведения о передвижениях венецианского флота раньше, чем они попадали на стол к визирям. Она создала во дворце маленькую академию. Теперь вместе с её детьми за учебники сели и сыновья Хайреддина. Она лично учила Вали картографии, а Хасана — сдержанности и языкам, понимая, что в будущем им придется вести переговоры с послами, а не только топить их корабли. Жизнь Севен стала похожа на жонглирование острыми ножами, одной рукой она усмиряла диких детей Барбароссы, другой — вела торговые войны, а сердцем всё еще тянулась к запретным письмам, которые иногда приходили из дворца Хатидже. Она строила новую семью на обломках старых страхов, понимая, что этот странный союз пиратов и принцесс — единственное, что поможет им выстоять в грядущих штормах.

***

Конфликт вспыхнул на пустом месте, как это часто бывает у подростков. Причиной стала не политика, а обычная неосторожность и разница в воспитании. Вечером дети собрались в саду. Азра Эла, привыкшая к изысканности, принесла с собой новый флакон с розовым маслом и шелковый платок, расшитый золотом. Она пыталась завязать светскую беседу, но чувствовала себя крайне неуютно рядом с Хасаном и Вали, которые пахли кожей, потом и солью. Азра Эла морща носик и демонстративно махая надушенным платком. — Хасан-бей, неужели в Алжире совсем не пользуются мылом? Этот запах… он просто пропитывает всё вокруг. Матушка велела проветривать террасу после того, как вы там проходите. Это же просто невыносимо для приличного дома. Хасан замер, сжимая в руке нож, которым строгал кусок дерева — Запах? Это запах работы и моря, принцесса. А от тебя несет так, будто ты упала в чан с протухшими цветами. В моем доме женщины не пахнут как лавка парфюмера, они пахнут домом и хлебом. Азра Эла вспыхнув — «В твоем доме»? Это наш дом! И здесь есть правила. Ты выглядишь как дикарь, который только что сошел с невольничьего рынка. Посмотри на свои ногти, Хасан! Как ты вообще смеешь садиться за один стол с нами? Вали тихо, не поднимая глаз от карты. — Азра, осторожнее. Хасан полгода провел в походе, где воды было ровно столько, чтобы не умереть от жажды. Ты не знаешь, о чем говоришь. Азра Эла не унимаясь — О, защитник нашелся! Вы оба одинаковые. Грубые, неотесанные… Как султан Сулейман мог решить, что нам нужно жить с пиратами? Вы же просто… просто мусор, который прибило к нашему берегу! Хасан резко встал, стул с грохотом отлетел назад. Его глаза налились кровью, а шрам на брови побелел. — Мусор?! Я в тринадцать лет человека убил, чтобы мой брат не утонул, пока такие как ты выбирали, какой шелк надеть на завтрак! Да если бы не наши «пиратские» корабли, твои духи давно бы пахли пеплом испанских пожаров! В этот момент из тени вышла Бельгин. Она всё это время молча сидела в углу, наблюдая за ними. Её голос прозвучал сухо и твердо, как щелчок кнута. — Азра, замолчи. Ты ведешь себя как глупая гусыня из гарема, которую только что вытащили из теплой воды. Азра Эла ошеломленно — Бельгин?! Ты на их стороне. Бельгин подойдя к столу и глядя прямо в глаза Хасану: — Я ни на чьей стороне. Хасан, сядь на место. Ты ведешь себя как мальчишка, которого дразнят во дворе. Если ты воин, то почему тебя задевают слова девчонки, которая боится сломать ноготь? Хасан сквозь зубы напомнил. — Она назвала нас мусором. — А ты назвал её дом «невыносимым». Вы оба стоите друг друга. Азра, Хасан пахнет морем, потому что он на нем живет. Без этого запаха у нас не было бы флота. Хасан, Азра пользуется духами, потому что так принято у султанш. Без этого этикета мы бы превратились в разбойников. Она повернулась к сестре. — Если ты еще раз скажешь что-то про «невольничий рынок», я лично расскажу матушке, что ты тайком читаешь стихи, которые она запретила. Поняла? Азра побледнела и прикусила губу. Она знала, что Бельгин не шутит. — А ты, Хасан… Если хочешь, чтобы тебя уважали, начни с того, чтобы вымыть руки перед ужином. Не потому, что Азра так хочет, а потому, что это дом моей матери. Уважай её, и мы будем уважать тебя. Вали неожиданно улыбнувшись — Кажется, в этом доме самый умный человек тринадцатилетняя девочка. Хасан буркнув поднимая стул — Ладно. Проехали. Но духи правда вонючие. Азра Эла тихо, обиженно. — Извини… про мусор я зря. Просто я… я не привыкла. — Вот и привыкайте. Мы теперь одна стая. А в стае те, кто грызутся между собой, первыми идут на корм акулам. Вали, покажи мне тот узел, про который ты говорил. Напряжение спало так же быстро, как и возникло. Подростки разошлись по своим делам, но в воздухе осталось осознание: тихая Бельгин стала тем самым мостиком, который не дал двум мирам окончательно развалиться.

***

В то время как дети делили территорию, Севен Эке всё глубже уходила в дела империи. Севен начала активно инвестировать в производство пушек. Она поняла, что лес это хорошо, но сталь — это будущее. Она спонсировала нескольких мастеров из Венгрии, которые остались после похода, чтобы они совершенствовали отливку орудий для кораблей Хайреддина. Сулейман в 1527 году был полностью поглощен Хюррем. Севен использовала это время, чтобы укрепить свою независимость. Пока все следили за тем, кто родит следующего шехзаде, Севен создавала логистическую империю, которая кормила флот. Европа в огне — Разграбление Рима шокировало христианский мир. Севен получала отчеты от своих людей в Венеции и понимала: это идеальный момент для Хайреддина, чтобы ударить по побережью Италии. Она лично готовила списки необходимых припасов для этого похода, работая до поздней ночи. Севен видела, как её дети и дети Барбароссы начинают притираться друг к другу. Она знала, что Бельгин — её главная опора в этом доме. В этом маленьком государстве под названием «Дворец Сокола» начинался новый порядок, где старое золото Османов смешивалось с соленой кровью пиратов Алжира. Весна 1528 года принесла в Стамбул долгожданный штиль. Хайреддин вернулся из похода по Средиземноморью, приведя с собой не только богатые трофеи, но и возросший авторитет сыновей. В «Дворце Сокола» наступило время тишины, когда море наконец позволило воину сойти на берег. Они сидели в кабинете Севен, заваленном картами и долговыми расписками венецианских купцов. Хайреддин, все такой же массивный и пахнущий солью, рассматривал отчеты по выплавке пушечной бронзы. — Эти пушки, Севен… — Хайреддин отложил свиток и посмотрел на жену. — В Тунисе я видел, как ядра из твоего металла пробивают стены форта, которые стояли триста лет. Мои канониры говорят, что стволы не перегреваются. Ты сделала для этого похода больше, чем половина Дивана. Севен, не отрываясь от письма, лишь слегка улыбнулась уголком губ. — В Диване слишком много времени тратят на то, чтобы казаться важными, Хайреддин. Я же просто не хочу, чтобы мои деньги и твои корабли шли на дно из-за чьей-то жадности. Барбаросса встал, подошел к ней и положил руку на её плечо. — Ты не просто вкладываешь деньги. Ты понимаешь механику войны лучше многих паш. Я видел Османа на верфях — он стал жестче, умнее. Ты вырастила его львом. Хасан и Вали тоже изменились… они стали слушать, прежде чем хвататься за саблю. Это твоя заслуга. Спасибо. Севен подняла на него взгляд. В нем не было подобострастия, только признание равного. — Мы партнеры, Хайреддин. Ты мой щит в море, я твой тыл на суше. Это единственная правда, которая имеет значение в этом дворце. Та ночь была иной. В ней не было холода первой встречи или политического торга. Между ними выросло уважение, которое переросло в густое, почти осязаемое напряжение. В спальне пахло жасмином и морем. Хайреддин не ждал у двери. Он подошел к ней, когда она распускала волосы перед зеркалом. Его руки, грубые и мозолистые, легли на её шею, контрастируя с белизной кожи. Севен не вздрогнула. Она развернулась к нему, и в полумраке её глаза встретились с его — хищными, но полными искреннего восхищения. Это не была нежная ласка поэта. Это была страсть двух стихий. Хайреддин брал её так, как брал шторм — властно, сокрушительно, не оставляя места для мыслей. Севен отвечала ему с той же силой, впиваясь ногтями в его плечи, выплескивая всю ту ярость и одиночество, что копились в ней годами. В его объятиях она чувствовала себя не хрупкой вазой, а такой же нерушимой скалой, как он сам. В ту ночь она забыла о книгах, о визирях и о приличиях. Было только прерывистое дыхание, запах мужского пота и соли, и абсолютная, первобытная честность тел.

***

Чувства Севен к Ибрагиму всегда были сотканы из тонкого шелка и яда. Он был её эстетическим идеалом, её интеллектуальным близнецом. Но после брака с Барбароссой и известия о беременности в конце 1528 года, Севен словно прозрела. Ибрагим встретил её в саду дворца Хатидже. Его глаза сияли. — Это мой ребенок, Севен. Я чувствую это. Мы назовем его в честь… Севен смотрела на него и видела не великого визиря, а человека, чья гордыня ослепила его. Ей казалось что мужчина лишился инстинкта самосохранения. — Если это твой ребенок, Ибрагим, то это смертный приговор для нас обоих. Ты готов пойти на плаху? Ты готов разрушить жизнь Хатидже и моих детей? — Мы спрячем его… — начал он, но Севен прервала его холодным жестом. — Нет. Больше никаких пряток. Этот ребенок будет носить имя Барбароссы. На этом всё, Ибрагим. Наш роман был прекрасной ложью, но я больше не хочу жить в тени. Уходи к своей жене, а я останусь со своим мужем. Она видела, как побледнело лицо Ибрагима, как в его взгляде обида сменилась гневом. Но ей было всё равно. Она боялась только одного — кары за бастарда. Всю беременность она провела в тихом ужасе, гадая, чьи черты проступят на лице младенца. Когда в 1529 году начались роды, Севен шептала молитвы, сжимая простыни. Она ждала увидеть утонченные черты визиря, которые стали бы её приговором. Но когда повитуха поднесла ей ребенка, Севен замерла, а затем хрипло рассмеялась сквозь слезы. На неё смотрела крохотная девочка. Но главное — её голову украшал пушок ярко-рыжих, почти медных волос. Кожа была бледной, склонной к веснушкам, а крик был таким громким, что его, казалось, слышали на флагмане Хайреддина. Это была маленькая пиратка. Копия отца. Подарок судьбы, который смыл все подозрения. Мысли Севен «Рыжая… Хвала Всевышнему, она рыжая. Ты спас меня, Хайреддин, даже не зная об этом». Глядя на дочь, Севен дала себе клятву, больше никогда. Никаких тайных встреч, никаких «поэтов» со скрипками. Ибрагим был её слабостью, но Хайреддин стал её силой. Она поняла, что настоящая мощь — это не тайный шепот, а открытый бой и верность тому, кто прикрывает твою спину. С 1529 года Севен Эке окончательно похоронила в себе влюбленную женщину, оставив лишь Султаншу и мать, готовую защищать свою «стаю» до последнего вздоха.