*

1531 год вошел в историю как год, когда незыблемые стены Топкапы дали трещину. Гроза, собиравшаяся годами, наконец ударила в самое сердце династии. Для Сулеймана этот год стал испытанием его воли. Решение совершить никах с Хюррем было не просто жестом любви, а актом окончательного утверждения своего «Я» над традициями предков. Когда Валиде Хафса Султан узнала об этом, она не стала скрывать своего презрения. — Ты нарушаешь законы, которые строили твой отец и дед, Сулейман! — её голос дрожал от ярости. — Ты делаешь рабыню законной женой! Но Сулейман лишь холоднее сжал рукоять кресла. Его упрямство было фатальным. Однако небо, казалось, потребовало плату за этот триумф, внезапная болезнь унесла маленького шехзаде Абдуллу. Смерть сына в тот же год, когда он возвысил его мать, стала для Султана горьким напоминанием о том, что даже Повелитель мира не властен над дыханием Азраила. Он искал утешения в работе, в походах и в бесконечных проверках своего окружения, пытаясь найти того, кто осмелился отравить его «правую руку» — Ибрагима.

***

Севен окончательно оправилась после рождения Абиде. В свои сорок один она выглядела как отполированный клинок — ни грамма лишнего, холодный блеск и безупречная форма. Её отношения с Хайреддином Барбароссой достигли пика своей функциональности. Между ними не было «охов» и «ахов», не было страстных примирений или сор. Это был союз двух расчетливых хищников. Они сидели в кабинете, разделенные столом, заваленным картами. — Ибрагима отравили, — спокойно сказал Хайреддин, глядя на жену. — Если он умрет, баланс сил в Диване рухнет. — Он не умрет, — так же спокойно ответила Севен. — Он слишком любит себя, чтобы позволить яду победить. Но пока он в пещерах, мы должны забрать под контроль поставки свинца из Анатолии. Их доверие было абсолютным. Им не нужно было клясться в верности, потому что их интересы были переплетены мертвой хваткой. Особое место в жизни Севен занимала Бельгин. Севен не скрывала, что Бельгин — её любимица и наследница её разума. Если Азра была порывистой и «слишком женщиной», то Бельгин была продолжением матери. Они проводили часы за шифрованными письмами и финансовыми книгами. — Азра выбрала сердце, Бельгин, — сказала однажды Севен, поглаживая дочь по волосам. — А ты выбрала разум. Поэтому именно тебе я доверяю ключи от наших хранилищ. Ты моя вторая кожа. Между матерью и второй дочерью была близость, основанная на интеллектуальном родстве, которую не мог поколебать никто. Севен доверяла и любила среднюю дочь, как пират любить и доверяет морю.

***

Ранение и последующее отравление Великого Визиря повергло Хатидже Султан в пучину безумия. Она металась по своим покоям, приказывая прислать лучших лекарей со всей империи. Сулейман, не в силах видеть страдания сестры и друга, лично прибыл во дворец Ибрагима, стоя над его постелью как грозный страж. Матракчи Насух, видя, что обычная медицина бессильна, предложил рискованный, народный метод исцеления в целебных пещерах. Ибрагима тайно вывезли, а Хатидже осталась во дворце, сжигаемая дурными предчувствиями. Она чувствовала, что с ядом в кровь мужа проникла и тьма, которая рано или поздно погубит их дом. В это время Бали-бей в подземельях лично «развязывал языки» наемникам. Его методы были далеки от дипломатии. Он искал заказчика, и его подозрения падали на многих — от врагов в Диване до тех, кто стоял слишком близко к Хюррем. Валиде, пытаясь вернуть контроль над гаремом и отвлечь сына от Хюррем, приказала привезти в Топкапы свою племянницу — крымскую принцессу Айбиге. Её приезд стал глотком свежего воздуха в душном дворце. Она была дерзкой, владела мечом и не умела лгать. Осман впервые увидел её во дворе Топкапы. Айбиге спорила с конюхами о качестве седла. Племянник Султана, обычно холодный и циничный, задержал на ней взгляд дольше, чем позволяли приличия. — Крымская роза с шипами из стали, — усмехнулся он, подходя к ней. — Осторожнее, принцесса, в этом дворце шипы обычно обрезают вместе с головой. — Попробуй обрежь мои, Султанзаде, — парировала Айбиге, не оборачиваясь.

***

Севен, узнав о приезде Айбиге, сначала лишь прищурилась. Она видела в этой девочке потенциальную союзницу или же новую проблему для Османов. 1531 год продолжал свой бег, за закрытыми дверями лечебных пещер Ибрагим боролся со смертью, в Топкапы Хюррем праздновала свой никах на фоне детских похорон, а во «Дворце Сокола» Севен и Бельгин плели свои сети, зная, что в этом мире выживают только те, кто умеет ждать и никогда не полагается на милость сердца. Для Севен Эке появление Айбиге-хатун в Стамбуле со временем стало не просто досадной помехой, а сигналом к началу новой, скрытой войны. Севен, привыкшая просчитывать движения врагов на десять ходов вперед, почувствовала угрозу в тот самый миг, когда увидела, как эта девчонка спрыгивает с коня, не дожидаясь помощи евнухов. Севен стояла на балконе Топкапы, скрытая тенью колонны, и наблюдала за тем, как Айбиге, громко смеясь, что-то доказывала Бали-бею. В каждом движении крымчанки, в этом дерзком развороте плеч, в привычке носить мужской кафтан и поправлять саблю — Севен видела то, что презирала больше всего, необузданную гордыню крови. «Она опаснее Хюррем», — думала Севен, и её пальцы невольно сжимали перила. — «Хюррем пришлось выгрызать себе место зубами, она всегда помнит о своем рабстве. А эта? Эта родилась с осознанием того, что мир ей должен. Она не наложница, она — дочь Гирея. Принцесса по праву рождения, защищенная Валиде. И это делает её яд в сто раз чище и смертоноснее». Севен видела в Айбиге «испорченную версию» себя или Хюррем. Если Хюррем была пламенем, которое можно было направить в нужное русло, то Айбиге была степным пожаром — бессмысленным, шумным и разрушительным. Её дерзость казалась Севен не признаком силы, а признаком невоспитанности и отсутствия того самого «внутреннего стержня», который был у самой Севен. Самая глубокая рана была нанесена материнским амбициям Севен. Она уже давно решила, что Бали-бей — идеальная партия для её любимой Бельгин. Бали-бей был предан, силен и, что важнее всего, не входил в круг дворцовых интриганов. Севен видела в нем надежный якорь для своей рассудительной дочери. И видеть теперь, как этот опытный воин засматривается на «дикарку из Крыма», было для Севен почти физически больно. Но еще страшнее был взгляд Османа. Севен знала своего сына лучше всех. Она видела, как в его обычно холодных глазах вспыхивает интерес, когда Айбиге проходит мимо. «Только не это», — шептала Севен ночами. — «Осман должен выбрать ту, кто укрепит его положение, а не ту, кто втянет его в разборки между Крымом и Портой. Эта девка погубит его своей спесью. Она заставит его совершать безумства ради её улыбки, а Осман не должен быть безумцем». Встреча произошла в саду Валиде. Айбиге сидела на ковре, чистя кинжал, и даже не встала, когда Севен вошла в беседку. — В Крыму, должно быть, очень просторные степи, Хатун, — ледяным тоном произнесла Севен, останавливаясь перед ней. — Настолько просторные, что там забывают о правилах приличия перед старшими. Айбиге подняла на неё свои дерзкие глаза и усмехнулась, не переставая полировать сталь. — В Крыму мы ценим человека по его делам, а не по количеству шелка в платье, Султанша. Мой отец говорит, что уважение нужно заслужить, а не требовать его как дань. Севен сделала шаг вперед, и её тень накрыла принцессу. — Твой отец вассал моего брата, девочка. И ты здесь — лишь гостья, которую привезли, чтобы она научилась манерам, а не для того, чтобы она крутила хвостом перед моими людьми. Бали-бей достойный мужчина, и ему нужна женщина, которая умеет хранить тишину, а не та, что орет на конюхов. И держись подальше от моего сына. Его путь велик, и на этом пути нет места для степной пыли. Айбиге вскочила, её лицо пылало. — Твой сын сам ищет моей компании! Может, ему просто скучно в твоем «идеальном» дворце, где даже птицы поют по расписанию? Севен не ответила. Она лишь окинула Айбиге взглядом, полным такого глубокого, аристократичного отвращения, что принцесса на мгновение замолкла. — Ты всего лишь инструмент в руках Валиде, Айбиге. Красивая безделушка, которую она надеется использовать против Хюррем. Но помни: когда инструмент тупится, его выбрасывают. Не надейся стать частью моей семьи. Ты для этого слишком… обычная. Вернувшись домой, Севен долго смывала с рук запах сада, словно само присутствие Айбиге осквернило её. Она ненавидела эту девушку за её молодость, за её наглую уверенность в своей исключительности и за то, что та заставляла Османа и Бали-бея терять голову. Для Севен Айбиге была воплощением хаоса. В мире, который Севен строила по кирпичику, где всё подчинялось логике и расчету, не было места для принцессы, которая жила импульсами. Севен поклялась себе, что если потребуется, она лично устроит так, чтобы Айбиге вернулась в Крым в слезах, или вышла замуж за самого никчемного пашу империи, лишь бы убрать её с дороги Османа и Бельгин. Ненависть Севен была тихой, холодной и смертоносной. Она не собиралась кричать. Она собиралась действовать — медленно вливая яд сомнения в уши Сулеймана и Валиде, пока от «крымской розы» не останутся одни лишь засохшие шипы.

***

В 1531 году «Дворец Сокола» напоминал крепость, готовящуюся к долгой осаде. Пока Стамбул гудел от новостей о никахе Хюррем, Севен Эке сосредоточила всю свою волю на том, чтобы защитить своих детей от влияния «крымской заразы». Вечером, когда Абиде наконец уснула под присмотром кормилиц, Севен позвала Бельгин в свою потайную комнату, где хранились записи о доходах с торговых путей. В этой комнате не было места для сантиментов — только расчет. Севен сидела за столом, массируя виски. Бельгин стояла рядом, аккуратно подрезая фитиль лампы. — Ты видела, как она смотрела на него сегодня в Топкапы, Бельгин? — голос Севен был тихим, но в нем вибрировала ярость. — Видела, матушка, — Бельгин ответила ровно, без тени обиды, хотя речь шла о Бали-бее, на которого она сама заглядывалась в моменты редкой девичьей слабости. — Айбиге-хатун ведет себя так, будто весь мир это её личное пастбище. Она не понимает, что Бали-бей человек чести, а не игрушка для капризной принцессы. Севен подняла глаза на дочь. В её взгляде было столько любви и доверия, сколько она никогда не показывала Азре. — Она не просто капризна. Она угроза. Валиде хочет влить крымскую кровь в жилы Османа или выдать её за Мустафу, чтобы укрепить его позиции. Но я не позволю Осману стать пешкой в этой игре. А что до Бали-бея… — Севен коснулась руки дочери. — Он нужен нам. Ты единственная, кто сможет усмирить его нрав своим спокойствием. Айбиге лишь раздувает в нем костер, который его же и сожжет. Мы должны действовать тоньше. Севен разработала план. Она не стала запрещать Осману видеться с Айбиге, это лишь подстегнуло бы его интерес. Вместо этого она начала «загружать» сына поручениями, которые требовали его постоянного присутствия на верфях и в казармах, вдали от садов Топкапы. Хайреддин поддержал её в этом, хотя его мотивы были более приземленными. — Хатун, — сказал он, когда они остались наедине в ту ночь. — Если Осман свяжется с этой девкой, мы получим врага в лице хана Крыма, если что-то пойдет не так. Кровь Гиреев — это пороховая бочка. Мне не нужны проблемы с северными портами из-за того, что мой пасынок захотел погладить строптивую кобылицу. — Именно, Хайреддин, — кивнула Севен. — Поэтому ты возьмешь его с собой на осмотр крепостей в Дарданеллах. Пусть он забудет вкус розового щербета и вспомнит вкус морской соли.

***

В Топкапы обстановка накалялась. Валиде Султан была вне себя от никаха. Она видела в Айбиге свое последнее оружие. — Моя племянница настоящая принцесса, — говорила она Сулейману, игнорируя его попытки заговорить о Хюррем. — Она верна нашей крови. Не то что эти… рабыни, возомнившие себя хозяйками мира. В это время Хатидже пребывала в состоянии, близком к трансу. Весть о том, что Ибрагим находится в целебных пещерах, не приносила ей облегчения. Она верила в сглаз и проклятия. Она прислала Севен письмо с просьбой приехать, но Севен лишь сожгла его. «Хатидже тонет в своих слезах, а я не собираюсь идти на дно вместе с ней», — думала Султанша Соколов. В один из вечеров в Галате, Осман сидел с Бали-беем в их привычном заведении. Вино в кубках было терпким. — Она странная, эта Айбиге, — сказал Бали-бей, глядя на огонь. — В ней есть искра, которой нет у придворных дам. Осман усмехнулся, хотя внутри у него всё сжалось от ревности и одновременно от слов матери, которые эхом звучали в голове. — Искра, Бали, часто превращается в пожар, в котором сгорают целые города. Моя мать говорит, что Айбиге — это просто шумный ветер. Ты уверен, что хочешь, чтобы этот ветер унес твою голову с плеч? Повелитель не погладит тебя по головке, если ты тронешь племянницу Валиде. Осман вел свою игру. Он хотел Айбиге, но он ненавидел ту власть, которую она имела над его чувствами. Он видел, как она смеется с Бали-беем, и это пробуждало в нем хищника Барбароссы, готового к абордажу. К концу года ситуация во «Дворце Сокола» была такова, Севен начала аккуратно распускать слухи о «недостойном» поведении Айбиге, донося их до ушей Валиде через своих служанок. Осман метался между долгом лалы шехзаде Мехмеда и своим влечением к принцессе. Он начал проявлять к Айбиге холодность, которая на самом деле была лишь маской его страха потерять контроль. Азра и Хасан жили в своей усадьбе, почти не зная о бурях столицы. Азра начала понимать, что её «скандальный» брак был самой честной вещью в этой семье. Абиде росла, становясь всё более похожей на Хайреддина. Севен часто брала её на руки, глядя в окно, и шептала: — Ты никогда не будешь зависеть от милости Султана, моя маленькая рыжая ведьма. Я построю для тебя мир, где ты сама будешь законом. Смерть Абдуллы, никах Хюррем, отравление Ибрагима и появление Айбиге — всё это были части одной большой мозаики. 1532 год обещал быть еще более кровавым, и Севен Эке знала, чтобы сохранить свою стаю, ей, возможно, придется стать еще более жестокой, чем когда-то был её отец Селим.

***

1532 год начался с ощущения надвигающейся бури. Севен Эке, сидя в своем кабинете во «Дворце Сокола», перебирала донесения. Стамбул превратился в котел, где каждый ингредиент от капризной принцессы до великого визиря — грозил взорвать крышку. Новость о том, что Хюррем и Айбиге сдружились, вызвала у Севен холодную усмешку. Она видела в этом не дружбу, а временное перемирие двух хищниц. — Глупая девчонка, — сказала Севен Бельгин, бросая письмо в камин. — Айбиге думает, что Хюррем её защитит, не понимая, что для Хюррем она лишь щит против Валиде. Как только щит треснет, рыжая Хасеки выбросит обломки. Но хуже другое: если Хюррем нашепчет Айбиге, что Бали-бей достойная цель, мы потеряем Малкочоглу навсегда. В гареме Топкапы разыгрывалась драма. Махидевран, окончательно потерявшая самообладание после никяха соперницы, выплеснула всю желчь на Валиде Султан, обвиняя её в мягкотелости. Вмешательство Мустафы в отношения родителей стало роковой ошибкой. Султанзаде Осман, присутствовавший при совете в тот день, позже пересказал матери слова Султана: — Повелитель был холоден, матушка. Когда Мустафа попытался защитить мать, Сулейман посмотрел на него не как на сына, а как на претендента, забывшего своё место. Его решение было суровым — Мустафа должен понять, что воля Султана выше семейных обид. Пока во дворце кипели страсти, Хайреддин Барбаросса получил долгожданное одобрение Падишаха. Карл V приказал своему флоту любой ценой остановить Османов, но Севен знала: её муж уже расставил ловушки. Она лично просматривала счета на закупку пороха. — Карл думает цифрами, а Хайреддин думает волнами, — говорила она. — Мы не просто установим контроль над морем, мы сделаем его нашим внутренним озером. Приглашение Хюррем на ужин к Валиде Султан Севен восприняла как сигнал к началу кровавой жатвы. Она знала мачеху: Хафса Султан никогда не сдается. — Валиде поклялась, что гарем станет могилой для Хюррем, — Бельгин вошла в комнату с новостями. — Султан уезжает, и она готовит засаду. Бунт. Севен медленно встала. — Валиде совершает ошибку. Она идет напролом. Если Хюррем выживет а она выживет, у неё девять жизней, как у кошки, — то гнев Сулеймана обрушится на всех. Мы должны остаться в стороне. Пусть львы и тигры грызут друг другу глотки. Наша задача — удержать Османа подальше от дворца в эти дни. У Хатидже Султан начались роды, и это было единственное, что временно примирило враждующие стороны. Но тень Бехрама-паши, который открыто шантажировал Ибрагима, висела над их домом. Ибрагим уверял Повелителя, что всё под контролем, но Севен видела, как дрожат руки визиря. — Ибрагим пытается зашить рану гнилыми нитками, — рассуждала Севен. — Бехрам-паша знает слишком много. Если Ибрагим не устранит его, секреты выплывут наружу, и тогда ни одна целебная пещера его не спасет.

***

В это время Айбиге и Малкочоглу отправились на прогулку. Севен, узнав об этом, лишь крепче сжала рукоять своего веера. — Бали-бей слишком благороден для этой игры, — думала она. — Он охраняет её как принцессу, а она смотрит на него как на мужчину. В этом лесу, вдали от глаз, может случиться то, что разрушит все мои планы на Бельгин. Севен чувствовала, как почва уходит из-под ног. Грядет бунт в гареме, Ибрагим на краю пропасти, а её собственные дети втянуты в водоворот чувств и амбиций. Она приказала Осману немедленно удвоить стражу во «Дворце Сокола». — Наступает ночь длинных ножей, — прошептала она Абиде, прижимая рыжую дочку к себе. — Но мы, соколы, всегда летаем выше бури. Мы подождем, пока они уничтожат друг друга, и соберем обломки их величия. Лето 1532 года пахло порохом и раскаленным железом. Великий поход Сулеймана на Венгрию начался с небывалым размахом. Пока Султан, подобно грозовой туче, двигался на запад, намереваясь выманить трусливого Карла на честный бой, в самом сердце империи, в Топкапы — вспыхнуло пламя, которое едва не поглотило будущее династии. Сулейман устал от бесконечных притязаний Габсбургов. Для него Карл V был не просто врагом, а тенью, которая постоянно ускользала. Султан вел стотысячную армию, выстраивая маневры так, чтобы зажать врага в тиски. Он хотел не просто победы, а окончательного унижения Габсбургского дома. Во «Дворце Сокола» Севен Эке ежедневно получала письма от Османа, который сопровождал Султана в этом походе. «Повелитель не спит ночами, матушка», — писал Осман. — «Он чертит карты прямо на земле. Он ищет Карла, но тот прячется за стенами крепостей. Воздух здесь пропитан ожиданием великой битвы, но мои мысли всё чаще возвращаются в Стамбул… До меня дошли слухи о беде». Пока мужчины воевали на границах, в гареме Валиде Султан и Махидевран открыли свой «второй фронт». Воспользовавшись отсутствием Сулеймана, они решили нанести удар, от которого Хюррем не должна была оправиться. Фатьма Хатун, верная тень Махидевран, стала орудием этого заговора. Глубокой ночью, когда гарем погрузился в сон, служанки по приказу Валиде устроили поджог. Огонь охватил покои Хюррем мгновенно. Тяжелые занавеси вспыхнули как сухая трава. Хюррем, пытавшаяся спасти детей, оказалась заперта в огненной ловушке. Когда верные ей люди выбили дверь, было почти поздно. Лицо Хасеки, её главная гордость и оружие, было опалено. Ожоги были глубокими, и крик боли, прорезавший ночную тишину Топкапы, заставил содрогнуться даже самых черствых евнухов. В ту роковую ночь именно Айбиге-хатун проявила ту самую дерзость, которую так презирала Севен, но которая на этот раз послужила добру. Пока другие султанши в ужасе прижимали платки к лицам, крымская принцесса, привыкшая к опасностям степей, бросилась в самое пекло. Она помогала выносить раненых служанок и лично требовала лекарей, не побоявшись вступить в спор с Дайе-хатун. Именно Айбиге первая заметила, что заговор глубже, чем просто «случайный пожар», увидев в толпе торжествующий взгляд Фатьмы. Севен Эке узнала о случившемся на рассвете. Она немедленно прибыла в Топкапы, и её глазам предстала жуткая картина: обгоревшие стены и запах паленой плоти. — Валиде зашла слишком далеко, — прошептала Севен, глядя на Бельгин. — Изуродовать Хасеки на глазах у детей… Сулейман не простит этого. Он выжжет этот гарем до основания, когда вернется. Хатидже Султан, чье сердце всегда было полно сострадания к слабым, не выдержала вида страдающей невестки. Несмотря на риск навлечь на себя гнев матери, она приказала перевезти Хюррем в свой дворец. — В Топкапы ей нет жизни, — твердо сказала Хатидже Валиде. — Здесь её добьют, если не огонь, то яд. В моём доме она будет под защитой.

***

Конец 1532 года стал для Севен временем томительного ожидания. Хюррем лежала во дворце Хатидже, скрывая лицо под повязками. Лекари шептались, что шрамы останутся навсегда. Севен чувствовала, как меняется расклад сил. Валиде и Махидевран праздновали победу, не понимая, что вырыли себе могилу. Хюррем в её израненном теле теперь жила не просто любовь к Султану, а жажда абсолютного мщения. Она стала раненым зверем, который готовится к прыжку. Айбиге заслужила доверие Хюррем, что еще больше обеспокоило Севен. — Скоро поход закончится, — сказала Севен Хайреддину, когда тот зашел попрощаться перед отплытием. — Сулейман вернется не в Стамбул, он вернется на пепелище своей семьи. И тогда, мой муж, нам придется выбирать: на чьей стороне стоять, когда этот пожар перекинется на всю империю. Севен Эке понимала одно, рыжая пиратка Абиде и её любимая Бельгин должны быть как можно дальше от Топкапы, когда Султан увидит лицо своей жены. Грядет очистительное пламя, и соколы должны лететь выше всех.