*

Фатима Султан, которую в народе называли «Султаншей радости и веселья», к 1530 году обрела то, чего лишились многие её сестры — подлинный домашний уют. Её брак с Матракчи Насухом Эфенди стал редким союзом, где блестящий интеллект мужа встретился с кипучей энергией жены. В отличие от Севен, которая строила финансовую империю, или Хатидже, жившей в меланхоличном обожании Ибрагима, Фатима превратила свой дворец в центр культурной жизни Стамбула. Насух Эфенди был для неё не просто мужем, а окном в мир большой науки и искусства. Он не пытался запереть её в золотой клетке. Напротив, именно в этом браке Фатима расцвела как покровительница искусств. Пока Насух создавал свои знаменитые миниатюры и математические трактаты, Фатима занималась благотворительностью, открывая столовые для бедных (имареты) и поддерживая поэтов. К 1530 году в доме Фатимы и Насуха подрастало трое детей, каждый из которых отражал разные грани своих родителей. Старший сын, рожденный от первого брака Фатимы, стал для Насуха самым преданным учеником. В одиннадцать лет Абдулла уже виртуозно владел матраком (тренировочным мечом) и помогал отчиму в картографии. Насух воспитывал его как мужчину чести, лишенного заносчивости, что делало Абдуллу частым и желанным гостем во «Дворце Сокола» он был третьим членом малолетнего хауса для обеих султанш, мальчик не уступал Михринисе Хатун и своему двоюродному брату Йигиту. Мушин Ханым-султан была два года. Маленькая Мушин стала любимицей отца. Насух часто брал её на руки, когда работал над чертежами, и шутил, что у неё взгляд исследователя. Она росла в атмосфере книг и красок, будучи тихим и созерцательным ребенком. Султанзаде Джахан — младший сын, родившийся в 1529 году. Фатима видела в нем своего «маленького султана». Джахан был шумным, активным и уже в год проявлял тот самый характер Фатимы, который не давал скучать всему дворцу. Фатима Султан была известна своей страстью к жизни и некоторой эксцентричностью для женщины того времени. В отличие от Севен, Фатима любила гаремные собрания. Она была «ушами» Насуха в Топкапы. Она умела разговорить Хюррем и успокоить Махидевран, искусно лавируя между ними. Её называли «дипломатом в шелках». В её дворце собирались лучшие умы империи. Пока в Топкапы плелись заговоры, а Севен всё больше погружалась в торговлю и финансовые ресурсы, у Фатимы обсуждали новые стихи Физули или открытия в астрономии. Она сама прекрасно разбиралась в поэзии и часто вела философские споры с мужем за вечерним чаем. Фатима стала связующим звеном для своих сестер. Она мирила Севен с её холодностью и Хатидже с её вечными тревогами. Она была тем «теплым светом», к которому тянулись все Османы, когда уставали от тяжести власти. Их отношения с мужем были построены на взаимном поддразнивании и глубоком уважении. — Насух, — говорила она, заглядывая в его мастерскую, — ты снова рисуешь Стамбул? Неужели город на бумаге тебе милее, чем живая жена? — Город на бумаге неизменен, госпожа, — отвечал он, не отрываясь от кисти, — а вы как море: каждое утро новая волна. Я лишь пытаюсь успеть за вашим настроением. В 1530 году дом Фатимы был оазисом мира. Она жила в полном согласии с собой, понимая, что её сила — не в пушках Барбароссы и не в печатях визиря, а в способности создавать жизнь, полную смеха, знаний и любви. Она была единственной из сестер, кто не боялся Хюррем, потому что её счастье находилось за пределами гаремных стен, в руках человека, который видел в ней женщину, а не просто сестру Падишаха.

***

Переезд в усадьбу у леса Белград, подаренную Хайреддином на свадьбу, стал для Хасана и Азры Элы моментом истины. Оказавшись вне стен «Дворца Сокола», где за каждым их шагом следили либо холодные глаза Османа, либо острый взгляд Севен, они впервые остались наедине со своим сложным, вспыльчивым и глубоким чувством. Усадьба была под стать Барбароссе крепкий каменный дом с мощными балками, окруженный вековыми дубами и соснами. Здесь не было позолоты Топкапы, зато из окон пахло смолой и дикими травами. Для Азры, привыкшей к шелкам и благовониям, этот дом сначала показался диким, но Хасан, увидев её растерянность в первый вечер, просто подхватил её на руки и перенес через порог. — Здесь не будет слуг, которые доносят матушке о каждом твоем вздохе, Азра, — сказал он тогда, ставя её на деревянный пол. — Здесь только лес, я и ты. Привыкай быть хозяйкой не по титулу, а по праву. Первый год брака стал для них временем притирки. Азра больше не была той хрупкой девочкой, что морщила нос от запаха моря. Четыре года жизни под одной крышей с Хасаном до брака научили её многому, но жизнь женой оказалась иным испытанием. Азра научилась ценить простые вещи. Она сама следила за порядком, хотя Хайреддин и прислал им помощников. Хасан же, вопреки ожиданиям, не превратил дом в казарму. Он, выросший в походах, умел ценить уют, который создавала Азра. Он привозил ей из города не только ткани, но и редкие саженцы для её маленького сада. Хасан перестал быть «варваром». В присутствии Азры его голос становился тише, а движения — осторожнее. Он всё еще мог разделать оленя на заднем дворе, но после этого он долго отмывал руки, прежде чем коснуться её лица. Он уважал её грамотность и часто просил её читать ему вслух те самые стихи, над которыми когда-то смеялся. Вечером, когда за окнами шумел осенний лес, Хасан сидел у огня, чистя свою саблю. Азра сидела рядом, штопая его кафтан — занятие, которое еще год назад показалось бы ей унизительным для Ханым-султан. — Хасан, я сегодня видела следы волка у ручья. Ты завтра пойдешь в лес? — Пойду. Зима будет лютой, нужно больше мяса в погреб. Ты боишься? — С тобой? Нет. Я просто подумала… — девушка улыбнулась. — Раньше я боялась даже тени в саду Топкапы. А сейчас мне кажется, что настоящие волки ходят в кафтанах из парчи и заседают в Диване. Хасанотложив саблю и притянув её к себе — Ты стала мудрее, маленькая Султанша. Твоя мать была права ты слишком долго жила в коконе. Море и лес вытравили из тебя эту дворцовую дурь. — Море вытравило дурь, а ты, Хасан, вытравил из меня страх. Я помню, как в ту ночь в нише у меня дрожали колени… не от любви, а от ужаса перед матерью. Теперь я смотрю ей в глаза и не отвожу взгляд. Спасибо тебе за это. Хасан ничего не ответил, он просто прижал её голову к своей груди. В этом жесте было больше любви, чем во всех сонетах Ибрагима-паши. Они прожили этот год отдельно, как два диких зверя, строящих свое логово. Они не зависели от протокола. Хасан мог уйти на охоту на три дня, а Азра в это время могла часами бродить по лесу, собирая травы. Их секс перестал быть судорожным и пугающим «грехом» в нише. Он стал глубоким, осознанным актом близости двух взрослых людей, которые признали друг друга. Хасан видел в ней не только добычу, но и женщину, чей интеллект дополнял его силу. К концу 1530 года, когда они вернулись во «Дворец Сокола» на семейный совет, все заметили перемену. Азра больше не искала одобрения Севен. Она стояла рядом с Хасаном, спокойная и уверенная. Они доказали всем, и прежде всего Севен, что их союз — это не «ошибка молодости», а фундамент новой, мощной ветви семьи. Хасан стал для Азры её личным берегом, а она для него — той единственной гаванью, ради которой стоило возвращаться из любого шторма. В этом уединенном доме близ леса родилась не просто пара, а союз двух равных, закаленных бытом и тишиной душ.

***

Смерть Тангюль Хатун осенью 1530 года стала для Севен Эке не просто личной потерей, а обрушением последней стены, отделявшей её от окончательного, холодного взросления. Тангюль, бывшая Баш Кадын грозного Селима Явуза, последние десять лет жила в Трабзоне — в усадьбе, пахнущей морем и кипарисами, вдали от ядовитого дыхания Топкапы. Она была для Севен тихой гаванью, памятью о временах, когда мир был понятнее. Весть пришла в конце октября, когда Стамбул затянуло сырым, пронизывающим туманом. Севен сидела в своем кабинете, обсуждая с Османом новые налоги на древесину, когда в двери вошел гонец в пыльных одеждах с печатью губернатора Трабзона. Письмо было кратким. Тангюль-хатун скончалась во сне, тихо, как догорает свеча на безветрии. Последние годы её сердце слабело, но она запрещала сообщать об этом дочери, не желая обременять её своими немощами. Севен не закричала. Она медленно положила письмо на стол, и Осман увидел, как её пальцы, обычно такие уверенные, мелко задрожали. Она смотрела в окно на Босфор, но видела другие берега — те, где она, маленькая девочка, пряталась в складках тяжелого платья матери, пока отец вершил свои кровавые суды. — Матушка… — Осман сделал шаг к ней, но Севен подняла руку, останавливая его. — Вели готовить корабль, сын. Мы направляемся в Трабзон. Немедленно. Похороны прошли по-деловому быстро, как того требовал обычай, но с достоинством, подобающим бывшей супруге Султана. Трабзон встретил их мелким холодным дождем. Севен отказалась от пышных церемоний, которые предлагал местный паша. Она сама обмывала тело матери вместе с повитухами, отвергнув помощь служанок. Кожа Тангюль была как старый пергамент — тонкая и прозрачная. Глядя на неё, Севен впервые осознала, что и её сорок лет — это уже вершина, за которой начинается спуск. Когда гроб опускали в землю в саду усадьбы, Тангюль просила похоронить её именно там, а не в Стамбуле рядом с Селимом, чьей тени она боялась даже после его смерти. Она хотела быть в Трабзоне подле своих сыновей. Севен стояла неподвижно. Рядом были Осман и Хайреддин. Барбаросса, обычно такой шумный, сейчас молчал, положив свою тяжелую руку ей на плечо. Эта простая поддержка значила для неё больше, чем тысячи соболезнований. Вернувшись в Стамбул, Севен на месяц закрылась во «Дворце Сокола». Она не принимала визитеров, не отвечала на письма Ибрагима и даже Сулейману передала, что не в силах явиться в Топкапы. Это было время горького переосмысления. Смерть матери выбила из-под ног опору. «Теперь я — старшая в роду. Теперь за моей спиной только небо». — думала она, сидя в покоях матери, которые она сохранила в первозданном виде. Она начала замечать в зеркале черты Тангюль — тот же изгиб губ, ту же привычку поправлять шаль на плечах. Смерть матери подкосила её уверенность в собственной неуязвимости. Севен вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, оставленной в лесу. Пришла она в себя благодаря Абиде. Годовалая дочка, еще не понимающая горя, ворвалась в её покои, преследуемая смеющейся Михринисой. Абиде залезла к матери на колени, дергая её за траурное черное платье, и звонко потребовала внимания. Севен посмотрела на рыжие кудри дочери, на её ясные, бесстрашные глаза и поняла: жизнь не остановилась. У неё за спиной — дети, которые смотрят на неё как на бога. У неё муж, который вернулся из похода раньше срока, чтобы просто быть рядом. — Довольно, — произнесла она в пустоту комнаты. Она встала, подошла к зеркалу и смыла с лица следы бессонных ночей. Траур остался внутри, но снаружи снова была Султанша Соколов. Хайреддин ждал её на террасе. Он не задавал вопросов. Он просто протянул ей чашку горячего кофе. — Она прожила достойную жизнь, Севен, — сказал он своим гулким басом. — Она видела твой успех. Она умерла, зная, что ты в безопасности. Не гневи небо долгой печалью. Море не любит тех, кто слишком долго смотрит назад. Севен сделала глоток, чувствуя, как горькая жидкость согревает её. — Ты прав, Хайреддин. У меня нет времени на слезы. Нужно проверить верфи. Говорят, Ибрагим-паша снова пытается влезть в наши расчеты. К концу 1530 года Севен Эке вернулась в строй. Она стала тише, её взгляды стали еще более проницательными, а в волосах появилась первая, едва заметная серебряная нить. Она похоронила мать, а вместе с ней — последние остатки своих детских иллюзий. Теперь она была не просто дочерью Тангюль и Селима, она была главой клана, который должен был выжить любой ценой.