*

Конец 1544 года выдался для Стамбула тревожным. Зима дышала в спину, сковывая Босфор свинцовым холодом, но в покоях Топкапы было жарче, чем в разгаре лета. Сулейман Великолепный, окруженный золотом и шелками, чувствовал себя узником собственного величия. Донесения из Манисы радовали его сердце отца — Шехзаде Мехмед правил мудро, справедливо и твердо. Но как Падишах, Сулейман видел и другую сторону медали, за спиной Мехмеда тенью стоял Осман-паша, а за Османом — несокрушимая мощь клана Сокола. Сулейман мерил шагами свой кабинет. В его уме, отравленном годами власти и утрат, рождались призраки. Клан Севен контролировал рынки через торговые гильдии, Диван — через Османа, и даже янычары, всегда верные Барбароссе и Хасану, шептались о «великой Султанше Севен» с не меньшим почтением, чем о самом Халифе. «Я не нашел ни единого золотого, уплаченного убийцам Ибрагима», — думал Сулейман, сжимая кулак. — «Ни единого письма, связывающего Севен с тем пожаром. Это бред, безумие… Она любила Хатидже, она спасала Ибрагима от моей ярости. Но кто еще способен на столь хирургически точный удар? Кто еще выигрывает от пустоты на месте Великого Визиря?» Хюррем, его «смеющаяся роза», тонко подогревала эти подозрения. Она видела в Севен единственную равную себе соперницу. Для Хюррем союз с кланом Сокола был жизненной необходимостью для Мехмеда. Если Мехмед сядет на трон, имея за спиной золото и флот Севен, Мустафа станет лишь пылью на дорогах истории. У Сулеймана не было дочерей, чтобы привязать этот клан кровью. Оставался лишь один путь — взять их кровь себе. Абиде. Младшая дочь Севен, чей ум и скромность уже стали легендой. В Манисе Шехзаде Мехмед принял весть от гонца с тихим ужасом. Он был влюблен. Его наложница, кроткая и преданная девушка, была для него всем. «Политический брак? С Абиде?» — Мехмед смотрел на сад. — «Я уважаю тетю Севен, я ценю Османа. Но сделать Абиде заложницей моих амбиций? Лишить свою любимую будущего ради Тугры? Отец хочет купить верность золотом любви, которой нет». Но в письме Султана не было вопроса. Был приказ.

***

Севен Эке была приглашена в Топкапы в частном порядке. Она вошла в покои Султана, и её интуиция, отточенная годами, закричала об опасности. Сулейман не сидел, он стоял у окна, облаченный в тяжелый кафтан, расшитый черными жемчужинами. — Севен, — начал он без предисловий, — Мехмед показывает успехи, которые радуют мою душу. Но империя требует стабильности. Я решил, что пришло время соединить наши семьи не только дружбой, но и брачными узами. Абиде станет женой Шехзаде Мехмеда. Воздух в комнате словно превратился в камень. Севен почувствовала, как внутри неё поднимается волна ледяного гнева, который она подавляла годами. — Повелитель, — голос её был ровным, но в нем слышался звон стали. — Моя дочь Абиде не разменная монета в Диване. Она тихая, она любит книги и покой. Вы хотите бросить её в жернова гарема? Вы хотите, чтобы она жила, считая, сколько наложниц вошло в покои её мужа? Она дочь Барбароссы, в её жилах течет гордость, которую не сломить золотой клеткой. Сулейман резко обернулся. Его глаза сверкнули гневом. — Гордость? Или ты боишься, что, став матерью законной жены Повелителя, ты потеряешь возможность играть в свои игры? Я знаю, Севен… Я знаю, что в Стамбуле не падает лист без твоего ведома. Пожар Ибрагима… ты ведь знала, кто его устроил? Или, может быть, ты сама дала искру? Севен сделала шаг вперед, нарушая все правила этикета. Её голос сорвался на повышенный тон: — Как вы смеете! Я спасала ваших детей, когда Махидевран была готова их вырезать! Я строила флот, пока ваши визири воровали из казны! Я убила Ибрагима? Того, кого я называла другом? Если вы так считаете казните меня здесь и сейчас! Но не смейте трогать Абиде! Она никогда не будет «одной из». Она заслуживает мужчины, который будет принадлежать только ей, а не всей империи! — Она будет Султаншей! — проревел Сулейман, ударяя по столу. — Она станет Хасеки, если Мехмед взойдет на трон! Это высшая честь! Или ты уже выбрала другого Шехзаде, Севен? Может, Мустафа обещал тебе больше? «Он боится нас», — вспыхнуло в мозгу Севен. — «Его подозрения — это его слабость. Он пытается приручить сокола, ломая ему крылья». — Если она выйдет за него, она станет заложницей, — прошептала Севен, внезапно остыв. — Мехмед её не любит. Она его не знает. Вы обрекаете двух детей на вечную мерзлоту ради своего спокойствия. — Это мой приказ, Севен Эке, — Сулейман выпрямился, вновь становясь холодным Падишахом. — Свадьба состоится весной. Подготовь дочь. И помни, если ты действительно не причастна к смерти Ибрагима, этот брак твой единственный шанс доказать свою верность трону. Если откажешься — я пойму, что клан Сокола готовит переворот. Севен выходила из дворца, едва чувствуя землю под ногами. «Мать Султанши… Жена Падишаха…» — эти мысли крутились в её голове. — «С одной стороны, это абсолютная власть. Клан Сокола станет неприкосновенным. Но Абиде… моя маленькая, нежная Абиде. Она сгорит в этом пламени. Мехмед влюблен в другую, он будет видеть в моей дочери лишь навязанное обязательство. Я сама заперла её в этот сценарий, став слишком сильной». В это же время в своих покоях Хюррем Султан торжествующе улыбалась. «Севен теперь на крючке», — думала она. — «Она будет зубами вырывать трон для Мехмеда, потому что на этом троне будет сидеть её дочь. Сулейман думает, что привязал Севен к себе, а на самом деле он дал ей законное право войти в самое сердце нашей семьи. Теперь мы — союзники по принуждению. А это крепче, чем любая дружба». А в Манисе Мехмед обнимал свою наложницу, понимая, что весна 1545 года станет концом его свободы. Политическая шахматная партия Сулеймана сделала ход, который изменил всё. Севен Эке начала точить ножи, но теперь — чтобы защитить дочь в том самом мире, который она сама помогла создать. Затишье закончилось. Начиналась битва за сердце империи, где ставкой была жизнь самой чистой из рода Соколов.

***

Севен Эке стояла на террасе, кутаясь в тяжелую шаль, расшитую серебром, хотя вечер был теплым. Внутри неё бушевал шторм, который не мог унять ни один лекарь. Слова Сулеймана всё еще звенели в её ушах, словно удары погребального колокола. «Заложница… Моя Абиде станет лишь политическим инструментом», — эта мысль жгла Севен сильнее, чем подозрения Султана. «Что я наделала?» — шептала Севен, глядя на темные воды Босфора. — «Я строила эту крепость из золота, крови и тайн, чтобы защитить своих детей. Я думала, что если буду сильной, мир отступит. А мир просто дождался, пока у меня вырастет самая нежная роза, чтобы сорвать её и бросить в огонь». Она вспоминала лицо Абиде вечно склоненное над книгами, её тихий голос, её нежелание участвовать в шумных интригах гарема. Севен видела в ней хрупкое отражение своей собственной утраченной чистоты. Ей казалось, что Абиде — это фарфоровая ваза, которая разлетится вдребезги при первом же столкновении с реальностью Топкапы. «Мехмед не любит её. Он видит в ней цепь, которой отец сковал его волю. Как она выдержит холод его постели? Как она вынесет шепот наложниц за спиной? Она ведь не я… Она не умеет ненавидеть так, чтобы это придавало сил. Она не умеет лгать так, чтобы в это верил сам Бог». Севен закрыла глаза, и перед её внутренним взором пронеслись судьбы всех женщин Династии. Одиночество Хатидже, ярость Махидевран, вечная борьба Хюррем. Она не хотела этого для Абиде. Она хотела для неё тишины. Но в этот момент в дверях террасы показался Осман. Он стоял, скрестив руки на груди, и долго наблюдал за матерью. — Ты оплакиваешь её раньше времени, матушка, — негромко произнес он. Севен резко обернулась. — Осман, ты не понимаешь… Повелитель приказал. Мехмед против. Она будет там одна. — Одна? — Осман усмехнулся, и в этой усмешке проглянула та самая ледяная уверенность, которая делала его самым опасным человеком в Диване. — Ты смотришь на Абиде и видишь маленькую девочку, которую нужно прятать от ветра. Но ты забываешь, чья кровь течет в её жилах. Севен замерла, слушая сына. — Она дочь Хайреддина Барбароссы, — продолжал Осман, делая шаг к свету. — Человека, который подчинил себе Средиземное море, когда у него не было ничего, кроме отваги. Она твоя дочь, матушка. Женщины, которая с нуля создала финансовую империю и переиграла всех визирей Сулеймана. Ты думаешь, она читала книги только ради стихов? Я видел, как она изучает твои гроссбухи. Я видел, как она слушает моих шпионов. Севен покачала голвой: — Она слишком добрая… — Доброта это щит, за которым она прячет клинок, — жестко отрезал Осман. — Она младшая сестра Белгин, которая держит в страхе Тебриз и манипулирует персидскими ханами так, словно они дети. Она моя сестра. Её учил Насух-эфенди географии и логике. Её учил Бали-бей тому, как распознавать страх в глазах врага. Ты недооцениваешь её, потому что сама создала её такой. В ней объединилась твоя хитрость и ярость отца, но всё это сглажено её тишиной. В этот момент на террасу вышла сама Абиде. Она не знала, что Султан уже отдал приказ, но она видела состояние матери. Девушка подошла к Севен и мягко взяла её за руки. Её ладони были прохладными и удивительно спокойными. — Матушка, не бойтесь за меня, — сказала Абиде. Её взгляд был ясным, лишенным страха. — Я слышала, о чем говорил Повелитель. Я знаю, что меня ждет Маниса. Севен всхлипнула: — Дитя мое, это будет клетка… — Клетка это лишь вопрос восприятия, — Абиде выпрямилась, и в этот миг Севен вдруг увидела перед собой не «девочку с книгой», а молодую львицу. — Если Мехмед любит другую — что ж, это его право. Но я иду туда не за его любовью. Я иду туда, чтобы стать его опорой, его законом и его единственной истинной союзницей. Наложницы приходят и уходят, матушка. А я Сокол. Я не буду бороться за его внимание. Я сделаю так, что без моего совета он не сможет сделать ни шага. Осман довольно кивнул. — Ты недооценивала меня, мама, — продолжала Абиде, и в её голосе прорезалась та самая сталь, которой Севен так гордилась в себе. — Ты думала, что я тихий омут. Но ты забыла, что в глубокой воде живут самые сильные течения. Мехмед хороший человек. И он поймет, что лучше иметь на своей стороне дочь Севен Эке, чем сотню наложниц, умеющих только танцевать. Я не буду страдать. Я буду править. Рядом с ним или через него это уже неважно. Севен смотрела на дочь и чувствовала, как страх медленно сменяется ошеломленным восторгом. Она действительно совершила ошибку, которую часто совершают великие родители, она не заметила, что воспитала человека, который превзошел её саму. Абиде взяла лучшее от обоих миров — она была так же дипломатична и умна, как Севен, но обладала несокрушимым внутренним стержнем отца. — Мы клан Сокола, — произнесла Абиде, сжимая руку матери. — И если Повелитель решил, что через меня он привяжет нас к трону, он ошибся. Это через меня мы возьмем этот трон в свои руки. В ту ночь Севен Эке впервые за долгое время уснула спокойно. Она поняла, что её младшая дочь не нуждается в защите. Напротив, теперь у Мехмеда и всей империи появился новый игрок, чей ход предугадать будет невозможно. 1544 год заканчивался не поражением Севен, а её величайшим триумфом рождением новой Султанши, чье имя вскоре заставит Топкапы содрогнуться от почтения. Абиде была готова. И мир еще не знал, на что способна «тихая» дочь Барбароссы.

***

Наступление 1545 года ознаменовалось не только трескучими морозами, но и ледяным дыханием перемен, которые просочились сквозь щели массивных дверей Топкапы и «Дворца Сокола». Весть о предстоящем браке Шехзаде Мехмеда и Абиде Ханым-султан разлетелась по империи подобно степному пожару, заставляя одних точить ножи, а других — захлебываться в бессильном гневе. Когда Хайреддин Барбаросса узнал о приказе Султана, стены его кабинета содрогнулись. Он не был политиком в том смысле, в каком ими были Осман или Севен. Он был человеком действия, моря и чести. — Женить её? Мою маленькую Абиде? — Барбаросса ударил кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула, выплеснув темную жидкость на карту Средиземного моря. — Сулейман решил, что мой дом — это рынок, где он может торговать моими детьми? Севен стояла у окна, не шевелясь. Она знала этот гнев. Это был гнев человека, который всю жизнь защищал чужие границы, но не смог защитить порог собственной спальни. — Хайреддин, успокойся. Это приказ Падишаха, — тихо произнесла она. — Приказ?! — Барбаросса развернулся к ней, его лицо было багровым. — Я отдал ему флот, я завоевал для него Тунис и Алжир, я принес ему ключи от морей! Неужели моей верности недостаточно, чтобы он оставил мою дочь в покое? Он хочет привязать нас к трону? Мы и так прикованы к нему цепями службы! Он тяжело опустился в кресло, тяжело дыша. Его пальцы судорожно сжимали подлокотники. В глазах старого пирата блеснули слезы — не от слабости, а от жгучего осознания того, что даже самый могущественный адмирал мира бессилен перед волей человека, сидящего на золотом троне. — Она ведь еще ребенок, Севен… — его голос внезапно стал хриплым. — Она любит свои книги и тишину. А он бросает её в Манису, в это змеиное гнездо. Мехмед — хороший парень, но он сын Хюррем. Вокруг него всегда будет пахнуть кровью и интригами. В ту ночь Хайреддин Барбаросса впервые за тридцать лет не пошел к своим картам. Он долго сидел в темноте, понимая, что его эпоха железных пушек уступает место эпохе шелковых удавок, и в этой новой войне его дочь стала первой линией обороны.

***

Если во «Дворце Сокола» царила скорбь, то во дворце Шах Хубан Султан воздух был пропитан чистым, концентрированным ядом. Шах Султан, узнав о решении брата, разбила драгоценное зеркало в своих покоях. — Значит, Абиде? — её голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Дочь этой выскочки Севен станет законной женой наследника? Сулейман совсем лишился разума! Шах Султан чувствовала, как зависть когтями впивается в её сердце. Она — дочь Селима Явуза, Султанша по крови, годами боролась за то, чтобы возвысить своего мужа и зятя. Она сожгла Ибрагима, чтобы расчистить путь, она плела интриги, чтобы занять место подле брата. И что в итоге? Сулейман одним росчерком пера отдал Севен то, о чем Шах даже не смела мечтать: статус тещи будущего Султана. «Если Мехмед взойдет на трон, Севен станет Валиде де-факто через свою дочь», — эта мысль сводила Шах с ума. — «Её влияние станет абсолютным. Мой зять, мои внуки, все они будут склоняться перед кланом Сокола. Сулейман не просто дал ей власть, он короновал её дом». Она ненавидела Севен не только за её влияние, но и за её «удачу». Севен была «другой» дочерью Селима, той, чья мать не была госпожой, но чья сила оказалась больше, чем у всех законных принцесс. — Ты думаешь, ты победила, сестра? — прошипела Шах, глядя на осколки зеркала. — Ты думаешь, что если ты отдала дочь Мехмеду, ты купила себе бессмертие? О, нет. Я сделаю так, что эта свадьба станет началом твоего конца. Маниса велика, но могилы там такие же глубокие, как и везде.

***

В Манисе весть о браке Шехзаде Мехмеда обрушилась на гарем подобно грому. Айя-хатун, любимица Мехмеда, подарок Хюррем Султан, сидела в своих покоях, прижимая к себе маленькую Хюмашах. Она воспитывала девочку как родную, она родила Шехзаде Хаджи, и ей казалось, что её мир незыблем. Айя была не просто наложницей — она была сердцем Мехмеда. Он шептал ей слова любви в предрассветных сумерках, он доверял ей свои страхи. И теперь… — Ханым-султан? — Айя посмотрела на свою верную служанку. — Он женится на дочери Барбароссы? На Абиде? Её мир рухнул. Айя прекрасно понимала разницу между наложницей и законной женой, особенно если эта жена — дочь Севен Эке и сестра Османа-паши. «Она сотрет меня в порошок», — думала Айя, и холодный пот катился по её спине. — «Она придет сюда не как гостья, а как хозяйка. Она заберет его ночи, его советы, его будущее. Мой сын Хаджи… кем он будет теперь? Тенью при детях этой великой Ханым-султан?» Когда Мехмед вошел в её покои тем вечером, он не смог поднять глаз. Он любил Айю, она была его утешением, но он был прежде всего Османом. — Мехмед… — Айя бросилась к его ногам, обливаясь слезами. — Не отдавай меня ей! Не позволяй ей занять мое место в твоем сердце! Мехмед поднял её и крепко прижал к себе. Его сердце разрывалось от боли и чувства вины. — Ты всегда будешь моей, Айя. Никто не заменит тебя. Этот брак воля Повелителя, политический щит для нашей защиты. Абиде… она тихая, она не причинит тебе вреда. Но Айя не верила. Она знала, кто такая Севен Эке. И она знала, что у такой матери не может быть «тихой» дочери. Для Айи-хатун Абиде стала олицетворением конца её личного рая. Она видела в ней не соперницу, а хищника, который придет, чтобы забрать у неё самое дорогое — право быть единственной в жизни Шехзаде. 1545 год начинался с великих приготовлений. Севен Эке готовила приданое, которое должно было ошеломить мир. Барбаросса молча точил сабли, готовясь к любому повороту. Шах Султан заперлась в своих покоях, выстраивая план мести. А в Манисе Айя-хатун каждую ночь молилась, чтобы эта свадьба никогда не состоялась. Никто из них не знал, что Абиде Ханым-султан, та самая «тихая девочка», уже пакует свои книги, и в её глазах горит огонь, который вскоре заставит и Айю, и Шах Султан, и самого Мехмеда понять: в Манису едет не жертва, а новый правитель. Эра Соколов входила в свою кульминацию.

***

Знойное марево 1545 года окутало Манису, превращая сады Шехзаде в раскаленную жаровню, где в ароматах роз и жасмина плавились человеческие судьбы. Весть о приезде Мехмеда в Топкапы для заключения брака стала для него самого траурным маршем, хотя город ликовал. В «Дворце Сокола» за день до свадьбы воздух был густым от напряжения. Севен Эке вошла в покои Абиде, когда ту уже облачали в тяжелые нижние рубахи из бурсинского шелка. Султанша жестом выгнала служанок, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь далеким криком чаек над Босфором. — Ты выглядишь слишком спокойной, — Севен подошла к дочери, внимательно вглядываясь в её лицо. — Ты понимаешь, что завтра ты перестанешь принадлежать себе? — Я принадлежу нашему роду, матушка. Разве не этому вы меня учили? — Абиде подняла глаза. В них не было страха, лишь холодная, аналитическая ясность. Севен взяла лицо дочери в свои ладони. Её пальцы, украшенные перстнями, которые когда-то принадлежали визирям, слегка подрагивали. — Мехмед лев. Но он лев, приученный к руке Хюррем. Он будет ненавидеть тебя за то, что ты напоминание о его несвободе. Мой совет тебе, никогда не старайся ему понравиться. Женщины, которые ищут любви, становятся уязвимыми. Женщины, которые ищут власти, становятся неприкосновенными. Если он не придет в твою постель — пусть. Но сделай так, чтобы без твоего подписи не уходил ни один приказ в Манисе. Стань его разумом, раз уж его сердце занято рабыней. Свадебный пир в Топкапы был оглушительным, но для новобрачных он превратился в пытку. Когда двери брачных покоев захлопнулись, отрезая их от ликующей толпы, Мехмед сорвал с себя парадный кафтан и бросил его на пол. Он не подошел к Абиде, чтобы снять алую вуаль. Он стоял у окна, его плечи были напряжены так, словно он ждал удара в спину. — Сними это, — бросил он через плечо. — Нам нет нужды играть в прятки. Абиде медленно откинула шелк. Её красота была строгой, почти торжественной, но Мехмед даже не обернулся. — Слушай меня внимательно, Ханым-султан, — его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Ты здесь по воле моего отца и из-за золота твоей матери. Ты политическая удавка на моей шее. И я не собираюсь делать эту удавку уютной. Я не прикоснусь к тебе. В этом дворце есть только одна женщина, которую я люблю, и только она будет делить со мной ложе. Не смей мечтать о детях от меня. Я не позволю крови Соколов смешаться с моей по принуждению. Он обернулся, его взгляд был полон яда: — И если ты хоть косо посмотришь на Айю или моих детей, если ты решишь, что твой статус дает тебе право мучить тех, кто мне дорог я убью тебя. И пусть твой отец-адмирал топит весь мой флот, мне будет плевать. Ты мертвая жена в живом доме. Абиде слушала его, сложив руки на коленях. Когда он закончил, она не заплакала. Она тихо, почти вкрадчиво рассмеялась. — Шехзаде, вы так предсказуемы в своем благородном гневе, — она встала и начала неспешно снимать серьги. — Вы думаете, я грезила о ваших объятиях? Вы думаете, я, дочь Барбароссы, мечтала стать очередной наложницей, ждущей своего четверга? Вы мне не нужны как мужчина. Вы мне нужны как Султан, при котором моя семья сохранит свою мощь. Спите с кем угодно. Ваша Айя может рожать вам хоть десяток детей — они всегда будут рабами, рожденными от рабыни. А я законная супруга. Мое право это закон. А ваши чувства… оставьте их для поэзии.

***

Въезд в Манису был похож на оккупацию. Абиде не просто вошла в гарем — она захватила его. Её диалог с Айей-хатун был коротким и жестоким. — Ты мать его детей, это дает тебе право на еду и кров, — сказала Абиде, проходя мимо склонившейся наложницы. — Но не забывай, когда ты входишь в коридор, где иду я ты прижимаешься к стене. Если я увижу тень твоей улыбки, когда Мехмед проходит мимо моих покоев ты отправишься в старый дворец быстрее, чем успеешь позвать его на помощь. Вскоре прибыла Хюррем. Хасеки вошла в покои Абиде, как ураган в шелках. — Ты смелая, девочка, — начала Хюррем, сверля её взглядом. — Но ты играешь с огнем. Мехмед — мой первенец. Если ты решишь, что можешь диктовать ему условия через свою мать… — Госпожа, — Абиде перебила её, что было неслыханной дерзостью. — Моя мать создала империю в тени вашего мужа. Я создам свою в тени вашего сына. Не пугайте меня смертью я дочь моряка, я видела штормы похлеще вашего гнева. Давайте будем честны: вам выгодно, чтобы Мехмед был со мной. Потому что пока он со мной за ним стоит флот и казна Соколов. А Айя… она просто грелка для его постели. Оставьте её ему, а мне оставьте управление его судьбой. Хюррем замолчала, пораженная этой холодной логикой. Она увидела в Абиде не врага, а зеркало — только более молодое и лишенное иллюзий. Прошел год. Мехмед демонстративно игнорировал покои жены. Служанки Айи шептались по углам, хихикая в рукава: «Султанша-девственница», «Золотая клетка без птицы». Эти смешки долетали до Абиде, и её терпение, долгое и вязкое, как смола, наконец иссякло. Не из-за уязвленной женственности — из-за политического тупика. Без наследника её власть в Манисе была лишь временной арендой. В ночь после праздника охоты Мехмед вернулся в свои покои изможденным. Абиде заранее подкупила главного евнуха и его личного слугу. — Шехзаде, этот отвар из горных трав восстановит ваши силы, — елейным голосом произнес слуга, подавая тяжелый золотой кубок. В отваре был не только мед. Там был корень «безумной лилии» и мак, настоянный на вине из Тебриза — секрет, переданный Белгин. Это зелье не лишало воли, оно лишало контроля над инстинктами, разжигая в крови пожар, который требовал немедленного утоления. Мехмед выпил всё до капли. Спустя полчаса мир перед его глазами поплыл, окрашиваясь в багровые тона. Он не помнил, как дошел до покоев Абиде. Самых близких к его собственным. Он видел лишь очертания женского тела, чувствовал запах мускуса и жасмина. В ту ночь в нем проснулся не Шехзаде, а дикий зверь. Утром Мехмед проснулся от яркого солнца. Он лежал на шелковых простынях Абиде. Она сидела у зеркала, совершенно спокойная, накидывая на плечи халат. Мехмед вскочил, его лицо исказилось от ужаса и отвращения к самому себе. — Что… что произошло? — он схватился за голову. — Ты… ты опоила меня! Это низость! Это подлость, недостойная дочери Барбароссы! Абиде обернулась. На её губах играла тонкая, торжествующая улыбка. — Низость? — она встала и подошла к нему вплотную. — Низость это заставлять законную жену терпеть насмешки рабынь в течение года. Низость это ставить свои капризы выше будущего Династии. Теперь у нас будет ребенок, Мехмед. По крайней мере молись Аллаху чтобы был, ведь я более не желаю делить с тобой постель. А Аллах, салетни в твоём гареме не имеют ни малейшей правды в своих шёпотах… Этот ребенок заставит замолчать и твою Айю, и твою мать, и весь Стамбул. Теперь ты по-настоящему мой муж, хочешь ты этого или нет. Мехмед хотел ударить её, но его рука замерла в воздухе. Он увидел в её глазах такую бездонную, холодную решимость, что ему стало страшно. Он понял, что Султан Сулейман совершил роковую ошибку: он не привязал Соколов к трону. Он впустил Сокола в само гнездо Османов, и теперь этот Сокол диктовал свои правила льву. Абиде вышла на балкон, подставляя лицо утреннему ветру. Через девять месяцев мир должен был содрогнуться от крика нового наследника, и этот крик должен был стать началом конца для всех её врагов. Клан Севен Эке вошел в кровь Османов, и теперь эту кровь невозможно было разделить.

***

1545 год стал для Османской империи временем тектонических сдвигов. Пока Сулейман Кануни огнем и мечом прокладывал путь через Вишеград, Ноград и Хатван, расширяя границы до пределов возможного, в самом сердце Стамбула разыгрывалась трагедия, которая должна была навсегда изменить баланс сил в Династии. С уходом Хадыма Сулеймана-паши с поста Великого визиря, политическая карта империи перекрасилась в цвета союза Хюррем Султан. Назначение Рустема-паши, зятя Султана, стало триумфом «смеющейся госпожи». В том же году Михримах Султан подарила мужу сына, назвав его Баязидом. Это имя, эхом отозвавшееся в коридорах Топкапы, было одновременно данью памяти павшему брату и вызовом судьбе. В это время столицей правил Шехзаде Селим. Оставшись регентом, он чувствовал на своих плечах невыносимую тяжесть отцовского доверия. Рядом с ним оставались старый лев Барбаросса и его сын Хасан, обеспечивая морской покой столицы, в то время как Осман, Вали и Йигит ушли в поход, доказывая верность Соколов на полях сражений. Севен Эке сидела в своем кабинете, когда Айше, жена Османа, вошла к ней с тихой радостью в глазах. — Матушка, Аллах снова благословил наш дом. Я ношу третьего ребенка Османа. Севен улыбнулась и обняла невестку, но в её уме в этот момент щелкнул затвор. Она вспомнила письмо от Абиде из Манисы. Дочь описывала визит Хюррем, её ледяные угрозы и попытку превратить Ханым-султан в покорную тень. «Хюррем посмела угрожать моему ребенку? Она думает, что её власть Хасеки защитит её от когтей Сокола?» — Севен смотрела на цветущий сад, но видела лишь пепелище дворца Ибрагима. — «Шах Хубан думает, что она победила, возвысив своего мужа. Хюррем думает, что она правит миром. Что ж, пришло время показать им, кто на самом деле держит нити жизни в Стамбуле». Севен не собиралась убивать Хюррем — та была слишком важна для Султана, и её смерть вызвала бы хаос. Ей нужна была другая жертва. Жертва, которая уничтожит репутацию Хюррем и уберет с доски Шах Хубан, ставшую слишком амбициозной. Севен задействовала связи своего зятя, Уламы-паши. Из Тебриза тайно прибыли люди, не знавшие Стамбула, не говорившие на местном наречии — призраки войны, преданные только роду Уламы и Белгин. План был филигранным. Шах Султан возвращалась из благотворительного фонда поздним вечером. Её путь пролегал через тихие улочки близ мечети Эйюпа. Люди Уламы напали молниеносно. Охрана была перерезана бесшумно, а сама Шах Султан встретила свою смерть в карете. Но главным был не сам акт убийства, а то, что осталось на месте преступления. Кинжал с гравировкой личной гвардии Хюррем Султан, обрывок ткани, которую носили только слуги Хасеки, и «случайно» выроненное письмо возле ворот дворца Топкапы, в котором якобы обсуждалось устранение сестры Султана ради укрепления позиций Рустема-паши. Когда весть о смерти Шах Султан достигла дворца, Селим впал в оцепенение. Он видел улики. Все они вели к его матери. — Если я начну расследование, я подпишу приговор собственной матери, — шептал Селим, глядя на окровавленный кинжал. — Если я скрою это, я предам память тети и закон отца. Хюррем, узнав об обвинениях, пришла в ужас. Она поняла, что её подставили с такой дьявольской точностью, что оправдаться невозможно. Она пришла к Севен. — Это ты, — прошипела Хюррем, глядя в спокойные глаза Султанши. — Ты убила Шах, чтобы подставить меня. — У вас есть доказательства, Госпожа? — Севен медленно поправила кольцо. — Посмотрите на улики. Весь город говорит, что вы не поделили влияние над Рустемом-пашой. Вы угрожали моей дочери, Хюррем. Вы забыли, что я не Шах Хубан. Я не буду интриговать. Я просто уберу тех, кто мешает моей семье дышать. Селим, под давлением обстоятельств и желая спасти мать от гнева вернувшегося Султана, приказал закрыть дело. Шах Хубан Султан похоронили быстро, без пышных церемоний, сославшись на «нападение разбойников». Её мужа, Лютфи-пашу, немедленно лишили всех привилегий и выслали в далекую провинцию вместе с младшей дочерью. Старшая же, Эсмахан, осталась заложницей своего брака, лишенная материнской поддержки и сломленная горем.

***

К концу года Султан Сулейман вернулся с победой, но застал Стамбул изменившимся. Шах Хубан не было. Хюррем была напугана и подавлена необходимостью вечно скрывать «тайну» смерти сестры, которую на неё повесили. Севен Эке же стояла на вершине своего могущества. Айше готовилась родить третьего ребенка, Абиде в Манисе уже носила под сердцем наследника, а её враги были либо мертвы, либо связаны ложью. — Вы хотели мира, Повелитель? — думала Севен, встречая Султана у ворот. — Я дала вам мир. Мир, в котором голос Сокола звучит громче, чем крик льва. В этом году Севен Эке доказала, что она — истинная дочь Селима Явуза. Она не просто защитила свою дочь Абиде; она показала всему миру, что за каждое слово, сказанное против её детей, придется платить кровью Султанш. Эпоха великих женщин входила в свою самую темную и беспощадную фазу.