*

Начало 1546 года выдалось в Стамбуле суровым, северные ветры срывали последние надежды на тепло, но в стенах Топкапы и «Дворца Сокола» кипела жизнь, подогреваемая великими переменами. Султан Сулейман, вернувшийся из победоносного похода, пребывал в сложном расположении духа. Смерть Шах Хубан Султан, официально списанная на дерзкий набег разбойников, оставила на его сердце глубокий шрам, но государственные дела требовали ясности. В главном зале Дивана, под золоченым куполом, Султан Сулейман смотрел на своего старого друга и соратника. Хайреддин Барбаросса стоял прямо, но рука, опиравшаяся на эфес сабли, выдавала его возраст. Старый морской лев уже не раз просил избавить его от бремени власти в Алжире, желая провести закат дней в Стамбуле, подле своей Севен. — Хайреддин, ты просил достойного преемника, — голос Султана разнесся под сводами. — Я видел твоего сына Вали в деле. В лесах Венгрии и на полях у Вишеграда он бился как демон, а его тактика в осаде Хатвана спасла сотни жизней. Сулейман жестом подозвал Вали. Тот преклонил колено, чувствуя на плече тяжелую ладонь Падишаха. — Вали-бей, отныне ты Бейлербей Алжира. Береги те берега так же, как их берег твой отец. Это твоя награда за доблесть. Барбаросса довольно кивнул, его глаза блеснули гордостью. Но он еще не знал, что эта награда стала для Вали тем самым толчком, который заставил его вытащить на свет тайну, хранимую долгие годы.

***

Тайна Вали началась ещё в 1539 году, после гибели одного из лучших янычар полка Хасана — Ильяса-аги. Его вдова, Гюльнихаль, осталась одна в небольшом доме у берега моря. Она была из тех женщин, чья красота не кричит, а шепчет, такая тихая, глубокая, как море в штиль. Вали полюбил её сразу. Сначала это была жалость к вдове боевого товарища, помощь с провизией, случайные встречи у ворот. Но к 1542 году он понял, что его сердце приковано к ней невидимым якорем. Однако Гюльнихаль хранила траур. Три года она носила темные одежды, три года её глаза были затуманены печалью по Ильясу. Их тайный роман начался в тихих сумерках 1542 года, перед тем самым обмороком Севен. Вали приходил к её дому не как сын адмирала, а как простой моряк. Они часами сидели на берегу, и он рассказывал ей о дальних странах, о запахе соли и о том, что жизнь не заканчивается со смертью любимых. — Годы, Вали… — шептала она ему однажды, когда он впервые коснулся её руки. — Я боюсь, что если я улыбнусь тебе, я предам память о нем. — Память это не тюрьма, Гюльнихаль, — ответил он, сжимая её ладонь. — Ильяс был воином. Он бы не хотел, чтобы его жена превратилась в камень. Дай мне шанс показать тебе солнце, которое еще не зашло. Получив назначение в Алжир, Вали понял, сейчас или никогда. Он не мог уехать на край земли, оставив свою душу в маленьком доме у Босфора. Вечером, после официального приема, он вошел в покои отца.

***

Барбаросса чистил старинный пистоль, когда Вали опустился перед ним на колено. — Отец, вы дали мне титул и власть. Но я прошу у вас кое-что более ценное. Ваше благословение на брак. Барбаросса поднял бровь: — Наконец-то! Твоя мать уже все уши мне прожужжала, что ты скоро мхом зарастешь в своем одиночестве. Кто она? Дочь какого-нибудь паши? — Нет, отец. Она вдова Ильяса-аги, погибшего семь лет назад. Гюльнихаль. В комнате повисла тишина. Барбаросса отложил оружие и внимательно посмотрел на сына. Он знал Гюльнихаль — женщина безупречной репутации и скромности, часто приходила в усадьбу Хасана и Азры, помогала старшей дочери Севен в некоторых вопросах. — Значит, вот куда ты пропадал вечерами… — Хайреддин усмехнулся в бороду. — Она согласилась поехать с тобой в Алжир? Там не будет стамбульских садов, только зной и шторма. — Она сказала, что её дом там, где я, отец. Она ждала этого дня так же долго, как и я. Барбаросса положил руку на голову сына: — Ильяс был героем. Сделать его вдову счастливой это поступок мужчины. Даю тебе свое благословение, Вали. Иди к матери, обрадуй её, пока она не женила тебя на какой-нибудь персидской принцессе через свои связи. Когда Севен Эке узнала новость, её лицо озарилось такой искренней радостью, какой дети не видели с момента рождения внуков. Она давно подозревала, что у Вали есть тайна — его глаза стали другими, исчезла та колючая настороженность, которую он приобрел на войне. — Гюльнихаль! — Севен всплеснула руками, когда Вали привел невесту во дворец. — Как же я сама не догадалась! Ты всегда была такой тихой, такой верной… Севен обняла женщину, чувствуя, как та дрожит. Султанша понимала, для Вали этот брак был спасением. У Йигита, младшего, были наложницы, бурлила жизнь, а Вали вот уже семь лет жил как монах, преданный казалось лишь службе, а вот как оказалось, на самом деле мужчина был влюблен сначала в занятую женщину, после в вдову и вот наконец. — Теперь я спокойна, — шептала Севен сыну, пока Гюльнихаль общалась с Азрой. — Твой дом в Алжире не будет пустым. Севен лично занялась приданым для Гюльнихаль. Она хотела, чтобы вдова янычара вошла в Алжир как королева, чтобы никто не смел попрекнуть её прошлым. Это был акт милосердия и торжество жизни над смертью. В конце января 1546 года флот Вали-бея поднял паруса. На флагмане, рядом с новым Бейлербеем, стояла Гюльнихаль, одетая в шелка цвета лазури. Она больше не носила траур. Она смотрела вперед, в туманную даль Средиземного моря, где её ждала новая жизнь. Вали сжимал штурвал, чувствуя за спиной поддержку отца и тепло материнского благословения. Клан Соколов пускал корни еще глубже. Теперь и Алжир был под их полным контролем, а в самом сердце этого контроля была любовь, пронесенная сквозь семь лет скорби и четыре года тайных встреч. 1546 год начинался с побед — на суше, на море и в человеческих сердцах. Севен Эке улыбалась, глядя вслед уходящим кораблям, её соколы разлетались, но каждый из них нес в себе силу её рода.

***

Май 1546 года начался для клана Сокола с нежного рассвета, но обернулся самой черной ночью в их истории. В то время как во дворце Османа-паши звенели серебряные колокольчики в честь рождения двухмесячной малютки Зеррин, второй дочери Османа и Айше, над усадьбой Хасана и Азры сгустились ядовитые туманы. Чума, вечная спутница портовых городов, проскользнула в их дом невидимой тенью. Она не тронула стражу, не коснулась слуг в саду, но ударила в самое сердце — в Азру и её восьмилетнего сына Махмуда. Всего за три дня болезнь выжгла жизнь из тех, кто был душой этого дома. Хасан, человек, привыкший к грохоту пушек и реву шторма, сидел на полу в опустевшей спальне, обхватив голову руками. Он не пускал никого. В соседней комнате плакали Наджие и Мурад, не понимая, почему их мама и брат больше не открывают глаз. — Азра… — его голос превратился в хриплый стон. — Ты обещала, что мы встретим старость на берегу… Ты обещала, что Махмуд станет адмиралом… Он помнил, как пять месяцев назад она смеялась, провожая Вали в Алжир. Она была воплощением здоровья и жизни. Теперь Хасан чувствовал, что чума забрала не только его жену и сына, она забрала его хребет. Когда в комнату вошел Барбаросса, Хасан даже не поднял головы. Старый адмирал положил тяжелую руку на плечо сына. Его собственные глаза, повидавшие тысячи смертей, были сухими от невыносимой, жгучей боли. — Вставай, лев мой, — тихо сказал Хайреддин. — Мы должны проводить их так, как подобает Османам и Соколам. Не дай тьме забрать и тебя. Похороны Азры и Махмуда собрали весь клан. Севен Эке стояла у могил, прямая, как натянутая струна, но её лицо казалось высеченным из серого камня. Она потеряла старшую дочь. Дочь, которая была её тихой гаванью, её связью с миром без интриг. Из Тебриза, загнав лучших лошадей, прибыла Белгин с Уламой-пашой. Белгин, всегда холодная и расчетливая, при виде гроба сестры сорвалась на крик, который долго эхом отдавался в кипарисовых аллеях. Она обнимала своих детей — Хайдара и Али, — словно боясь, что смерть заберет и их прямо из её рук. Из Манисы прибыла Абиде. Она привезла с собой маленькую дочь — Улаш Султан. Несмотря на то что Абиде так отчаянно стремилась родить сына, чтобы укрепить власть, рождение дочери не принесло ей разочарования. Она обожала свою крошку Улаш, видя в ней продолжение себя. Но сейчас, глядя на мертвого племянника Махмуда, Абиде прижимала дочь к груди с такой силой, что та начала хныкать. — Матушка… — Абиде подошла к Севен. — Как же так? Мы боролись с Султаншами, с визирями… а проиграли невидимой тени? Севен не ответила. Она смотрела, как Йигит, самый младший и чувствительный из её сыновей, рыдает, уткнувшись в плечо Османа. Йигит был привязан к Азре больше всех после предательство Михринисы, она была его наставницей в делах сердца. Среди сотен соболезнований от пашей и беев пришло одно, написанное на простой бумаге, без печати, но со знакомым почерком. Оно прибыло из Амасьи, от Михринисы (Гюльбахар), которая жила там тенью при Мустафе. «Севен Эке Султан… Мое сердце обливается кровью. Я знаю, что между нами лишь ненависть и пепел прошлого. Но как мать, я скорблю вместе с вами. Азра была единственной, кто смотрел на мир без злобы. Пусть земля ей будет пухом. Ваша боль это моя молитва о прощении, которое никогда не будет получено.» Севен прочла письмо и молча бросила его в огонь камина. Сожаления предательницы не могли вернуть её дочь.

***

Вечером после похорон во «Дворце Сокола» воцарилась тишина. Хасан сидел в углу, глядя в одну точку. — Я уйду в море, — внезапно сказал он. — Я не могу оставаться в этом доме. Здесь каждый запах, каждый звук напоминает об Азре. — У тебя остались Наджие и Мурад, Хасан, — жестко сказала Белгин. — Ты не имеешь права бросить их. — Я не бросаю, — Хасан поднял глаза, полные безумной ярости. — Но я должен найти тех, кто привез эту заразу в порт. Я превращу их корабли в щепки. Я выжгу каждый уголок, где прячется смерть. Барбаросса подошел к окну. — Смерть не воюет по правилам, сын. Но Абиде права в одном… — он обернулся к жене. — Мы стали слишком сильными. Мы думали, что мы боги. А Аллах напомнил нам, что мы лишь люди. Севен подошла к Хасану и положила руку ему на голову, как маленькому мальчику. — Плачь, Хасан. Плачь так, чтобы Босфор вышел из берегов. А завтра мы встанем. Потому что у нас есть Наджие и Зеррин, у нас есть Улаш, у нас есть те, кто смотрит на нас. Мы Соколы. И даже со сломанным крылом мы не падаем в грязь. Этот май 1546 года стал рубежом. Счастье от рождения Зеррин и Улаш было омыто слезами по Азре и Махмуду. Клан Сокола стал еще более сплоченным, но в их рядах навсегда осталась пустота, которую не могли заполнить ни золото, ни новые победы. 1546 год продолжался, и впереди их ждали новые битвы, но теперь в их сердцах поселилась вечная зима памяти о той, кто была их светом. Смерть Азры и Махмуда оставила в доме Хасана не просто пустоту, а ледяной вакуум, в котором тринадцатилетняя Наджие и восьмилетний Мурад оказались заперты, словно в кошмарном сне. Для детей, чья жизнь до этого момента была наполнена солнечным светом и запахом моря, мир внезапно раскололся на «до» и «после». В свои тринадцать лет Наджие уже не была ребенком, но еще не стала женщиной. Она была тем самым «золотым сечением» семьи — рассудительной, нежной, во многом похожей на свою мать. Но в день похорон её лицо превратилось в застывшую маску. Наджие винила себя. Ей казалось, что если бы она была внимательнее, если бы она первой заметила жар у брата или бледность матери, она смогла бы их спасти. Она бродила по опустевшим покоям матери, прижимая к лицу её платки, которые всё еще хранили аромат жасмина и амбры. Видя сломленного отца, который перестал выходить из кабинета, Наджие инстинктивно взяла на себя роль хозяйки. Она сама расчесывала волосы младшему брату, следила, чтобы он ел, и отгоняла плачущих служанок. Она старалась быть «маленькой Севен» — стальной и несгибаемой, но по ночам, когда дом затихал, она забивалась в угол кровати и беззвучно рыдала в подушку, кусая губы, чтобы никто не услышал её слабости. — Не плачь, Мурад, — шептала она брату, гладя его по голове, хотя её собственные руки дрожали. — Мама просто ушла на самый красивый корабль, чтобы ждать нас там. А Махмуд теперь её капитан. Мы должны быть сильными, чтобы папа не рассыпался в пепел. Для восьмилетнего Мурада трагедия была еще более глубокой и непостижимой. Он потерял не просто брата — он потерял своего близнеца, свою вторую кожу, свое зеркальное отражение. Близнецы Махмуд и Мурад были неразлучны с утробы матери. Мурад постоянно оборачивался, чтобы что-то сказать брату, и каждый раз натыкался на пустоту. Он перестал играть в их общие игры, потому что солдатики без противника казались ему мертвыми кусками олова. Мурад перестал разговаривать. Он часами сидел на пороге комнаты Махмуда, прижимая к груди его любимую деревянную саблю. Мальчик не понимал, почему чума выбрала именно его половину. В его глазах поселился не детский страх, а глубокая, старческая тоска. Он часто смотрел в зеркало и пугался, видя там лицо брата, которого больше нет. Он хвостиком ходил за Наджие. Сестра стала для него единственным мостиком в реальность. Мурад боялся спать один, и теперь они с сестрой делили одну постель, прижавшись друг к другу в темноте огромного, ставшего чужим дома. Когда Севен Эке пришла навестить внуков спустя неделю после похорон, она застала их на террасе. Наджие читала Мураду книгу, которую раньше всегда читала им Азра. — Посмотри на них, Хайреддин, — прошептала Севен мужу, стоявшему за её спиной. — Чума забрала двоих, но она чуть не убила оставшихся. Наджие стала взрослой за одну ночь, а Мурад… Мурад перестал быть ребенком. Севен подошла к ним и молча обняла обоих. Наджие на мгновение уткнулась лицом в плечо бабушки, и её плечи содрогнулись — всего на секунду она снова стала ребенком. А Мурад лишь крепче сжал руку сестры. В этом молчаливом единстве детей была вся трагедия клана Сокола, они выжили, но их детство сгорело в кострах, на которых сжигали зараженные вещи Азры. Теперь они были не просто детьми Хасана, они были маленькими воинами, в чьих сердцах печаль смешалась с той самой фамильной стойкостью, которая позволяла их роду править миром.

***

1546 год, едва омытый слезами по Азре, не дал клану Сокола передышки. История, словно ненасытный зверь, требовала новых жертв и новых триумфов. Когда Шах Тахмасп, воспользовавшись трауром в Стамбуле из-за чумы и временным затишьем, ударил по Тебризу, мир Белгин Озджан снова зашатался. Сулейман Великолепный, разгневанный дерзостью персов, объявил великий поход на Восток, который растянулся на долгие два года. Белгин прибыла в Стамбул через два месяца после отбытия с детьми — Хайдаром одиннадцати лет, пятилетним Али и маленькой Шахназ двух лет. Тебриз, который она полюбила всей душой, который стал её личной империей, был в огне. Днем Белгин была воплощением достоинства, но ночами она мерила шагами покои, глядя в сторону восточного горизонта. Её муж, Улама-паша, был там, в самом пекле. Она любила его той романтической любовью, о которой пишут поэты, глубокой, почти животной преданностью и страстью. Потерять Уламу означало потерять половину себя, свой дом и опору своих детей. Она часто вспоминала его суровое лицо и то, как он смягчался только рядом с ней. Мысль о том, что персы могут осквернить их дворец в Тебризе, вызывала у неё приступы ледяной ярости. Видя, как угасают дети Азры, Белгин приняла решение, достойное дочери Севен. Она взяла Наджие и Мурада под опеку. — Слушай меня, Наджие, — говорила она тринадцатилетней племяннице, заставляя ту смотреть ей прямо в глаза. — Твоя мать была светом, но теперь ты должна стать пламенем. Пламя не плачет, оно светит. Она брала Мурада с собой на прогулки с маленьким Али, заставляя мальчиков соревноваться, чтобы вытащить Мурада из кокона молчания. Белгин заменила им мать не нежностью, а силой, давая им понять, что жизнь продолжается даже на пепелище. Пока Султан и его сыновья воевали, Севен Эке развернула в Стамбуле невидимый фронт. Смерть Шах Султан расчистила пространство, но Хюррем, хотя и была запугана, оставалась Хасеки. Севен сосредоточила в своих руках управление торговыми путями, которые теперь снабжали армию на Востоке. Она знала о каждом мешке зерна и о каждой подкове, отправленной в поход. Это давало ей рычаг давления на Рустема-пашу, один её жест — и снабжение могло «задержаться». В интригах она стала еще беспощаднее. Она тонко распространяла слухи о «неспособности» некоторых пашей обеспечить тыл, заменяя их своими людьми, верными Осману и Барбароссе. Её кабинет стал настоящим центром управления империей, где решались судьбы провинций, пока Султан брал Исфахан. В отсутствие Султана Мехмед стал наместником империи в Топкапы. Для Абиде это время стало испытанием на прочность. К середине 1548 года, когда турецкие войска уже закрепились в Куме и Кашане, Абиде родила сына. Мальчика назвали Тарканом. Это был долгожданный шехзаде, который должен был стать будущим Султаном. Но радость Абиде была горькой.

***

Абиде ненавидела Мехмеда за то, как он пришел в её постель — одурманенный, лишенный воли. Ей был противен его холодный взгляд и его неприкрытая ненависть к ней. Он презирал её за хитрость, за «грязную кровь» Соколов, которую она влила в его род. Но в этом и была её личная трагедия, Абиде полюбила его. Она полюбила его за ту самую верность своей наложнице, за его честность в ненависти, за его стать и ум. Она видела в нем истинного правителя. «Почему ты любишь рабыню, которая умеет лишь улыбаться, и ненавидишь ту, что готова ради тебя сжечь мир, ту что может тебя защитить, ту что с тобой на равне?» — думала она в их общих покоях в Топкапы, глядя на спящего Мехмеда. Её страх был прост, она боялась, что когда он сядет на трон, он уничтожит её и её семью в отместку за этот навязанный брак. Рождение Таркана было для неё гарантией жизни, но она понимала, между ней и мужем навсегда останется пропасть из яда и обид. К лету 1548 года Султан Сулейман вернулся с триумфом. Тебриз снова был османским, Шах бежал в Казвин, империя Сефевидов была унижена. Вместе с ним вернулись Мустафа, Селим и Хасан. Но Хасан был другим человеком. За два года похода он не прислал ни одного теплого письма. Он воевал с безумством обреченного, бросаясь в самые опасные стычки, словно искал смерти, чтобы воссоединиться с Азрой и Махмудом. Когда Хасан вошёл во «Дворец Сокола», Наджие и Мурад бросились к нему. Он замер, глядя на детей. Мурад уже почти догнал сестру ростом, а пятнадцати летняя Наджие смотрела на него глазами Азры. Хасан не смог обнять их сразу — его руки, привыкшие к мечу и крови, дрожали. Он чувствовал вину за то, что оставил их, и за то, что выжил сам. — Папа… — тихо сказала Наджие, беря его за руку. Хасан рухнул на колени, прижимая детей к себе и впервые за два года позволяя себе содрогнуться от рыданий. Белгин, увидев Уламу живым и невредимым, почувствовала, как с её сердца спал стопудовый камень. Она больше не была нужна в Стамбуле. Наджие и Мурад теперь были под защитой отца, а её собственный дом в Тебризе звал её обратно. Собрав детей, Белгин отправилась в путь на Восток. Она уезжала, зная, что клан Сокола выстоял. В Манисе подрастал Таркан, в Алжире правил Вали, в Стамбуле правила Севен. Но за этот триумф они заплатили Азрой, Махмудом и разбитым сердцем Абиде. 1548 год заканчивался победой, но в тени этой победы уже начали плестись новые интриги — теперь уже между самими Шехзаде, где Абиде и её сыну предстояло сыграть решающую роль.