Глава 50. Дом, полный любви

Восстановление после родов оказалось делом небыстрым. Хенджин, хоть и был молод и в целом здоров, чувствовал себя непривычно слабым. Врачи говорили, что это нормально — организм проделал колоссальную работу, и ему нужно время, чтобы прийти в себя. Первые дни в клинике он почти не вставал с постели, и Минхо, который взял отпуск от всех дел, находился рядом постоянно. Он помогал мужу подниматься, когда тому нужно было в ванную, держал малыша, пока Хенджин отдыхал, читал ему книги, когда омега не мог уснуть, и каждую ночь засыпал в кресле рядом с его кроватью, не желая уходить в отдельную комнату для посетителей. Малыш Минджун оказался на удивление спокойным ребёнком. Он просыпался только для кормления, а в остальное время мирно спал, свернувшись калачиком в своей колыбельке. Медсёстры говорили, что им редко попадаются такие тихие младенцы, и Хенджин, слушая это, с гордостью улыбался. Его сын. Их сын. Самый лучший. На третий день, когда омега уже мог сидеть без посторонней помощи и даже сделал несколько шагов по палате, держась за руку мужа, в клинику приехали гости. Первыми, как и обещали, явились Чан и Феликс. Ликс ворвался в палату с таким энтузиазмом, словно не видел друга целый год, хотя они созванивались по видео буквально вчера. Он держал на руках Чонли, который заметно подрос и теперь с любопытством вертел головой по сторонам, разглядывая новую обстановку. — Джинни! — воскликнул Феликс, едва переступив порог, и тут же понизил голос до шёпота, заметив спящего в колыбельке малыша. — Ой, прости. Джинни, ты такой молодец! Чан, посмотри на него — он сияет! — Он действительно сияет, — согласился Чан, входя следом и кивая Минхо. — Поздравляю, брат. И тебя, Хенджин. Вы оба молодцы. Феликс, осторожно передав Чонли на руки мужу, подошёл к колыбельке и замер, разглядывая крошечное личико Минджуна. — Он такой… такой хорошенький! — прошептал он, и в его глазах заблестели слёзы. — Джинни, он похож на тебя. И на Минхо. На вас обоих. Это невероятно. — Спасибо, Ликс, — Хенджин улыбнулся. — Я сам до сих пор не могу поверить, что он наш. Что он — вот он, живой, настоящий. — Ты справился, — Феликс повернулся к другу и сел на край кровати, беря его за руку. — Ты прошёл через всё это — и справился. Я так тобой горжусь. Они проговорили около часа. Чан и Минхо обсуждали дела клана и планы на будущее, а омеги — кормление, пелёнки и все прелести материнства. Когда гости наконец засобирались уходить, Феликс ещё раз обнял Хенджина и прошептал: — Жду вас дома. У нас теперь будет столько совместных прогулок с колясками! Ты, я, Чонли и Минджун. Представляешь? — Представляю, — улыбнулся омега. — Звучит как мечта. На пятый день, когда врач подтвердил, что и Хенджин, и малыш чувствуют себя хорошо и готовы к выписке, в клинику приехал Чанбин. Он привёз одежду для омеги — тёплую, уютную, специально подобранную для зимней погоды, — и крошечный комбинезон для Минджуна, белый, с вышитыми серебряными звёздочками. А ещё он привёз Минсы. Мальчик, который все эти дни считал часы до возвращения папы и братика, едва сдерживал нетерпение. — Папа Хенджин! — закричал он, вбегая в палату, но тут же замер, увидев свёрток на руках у омеги. Он подошёл на цыпочках, словно боясь спугнуть, и заглянул в лицо новорождённого. — Это он? — прошептал он. — Это Минджун? — Это он, капитан, — ответил Хенджин. — Хочешь познакомиться поближе? Минсы кивнул и, забравшись на стул рядом с кроватью, осторожно протянул палец. Малыш, который в этот момент не спал, а тихо разглядывал мир своими ещё мутными глазками, рефлекторно ухватился за его палец крошечной ладошкой. Мальчик ахнул. — Он держит меня за палец! — прошептал он, и его глаза засияли. — Папа, папа Хенджин, он держит меня за палец! Он знает, что я его брат! — Конечно, знает, — Минхо, стоявший рядом, положил руку на плечо старшего сына. — Ты его старший брат. Он всегда будет тебя знать. Выписка прошла торжественно. Медсёстры, которые за эти дни успели привязаться к тихому, вежливому омеге и его заботливому мужу, вышли проводить их. Минхо нёс Минджуна в автокресле-переноске, заботливо укутанного в тёплый плед, а Хенджин, поддерживаемый мужем под руку, медленно шёл к выходу. Минсы шагал рядом, гордо неся букет цветов, который подарил папе Хенджину. Чанбин ждал у машины, держа дверь открытой, и на его губах играла та самая редкая, тёплая улыбка. Когда внедорожник выехал с больничной парковки и направился в сторону пригорода, Хенджин, сидевший на заднем сиденье рядом с автокреслом, посмотрел в окно. Снег, который шёл всю ночь, укрыл город белым, пушистым одеялом, и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака, заставляли его сиять, словно миллионы крошечных бриллиантов. Всё было белым, чистым, новым. Как и их жизнь. Дом встретил их теплом и уютом. Чанбин, который уехал из клиники раньше, успел растопить камин, зажечь гирлянды и приготовить праздничный обед. Запах корицы и выпечки витал в воздухе, смешиваясь с ароматом хвои — дворецкий, оказывается, успел нарядить в гостиной небольшую ёлку. Рождество было уже через несколько дней, и дом должен был встретить новый член семьи во всей красе. — С возвращением, господа, — произнёс Чанбин, встречая их в холле. — Дом ждал вас. Хенджин, переступив порог, почувствовал, как его глаза снова наполняются слезами — но теперь это были слёзы абсолютного, ничем не замутнённого счастья. Он был дома. Они все были дома. Их семья, теперь уже вчетвером. Через пару часов, как и договаривались, приехали Чан и Феликс с маленьким Чонли. Праздничный обед превратился в шумное, радостное застолье. Чанбин, которого Минхо настойчиво усадил за стол вместе со всеми, сиял. Чан поднимал бокалы (с безалкогольным шампанским — Хенджину всё ещё было нельзя) за здоровье малыша, за родителей, за старшего брата Минсы, который теперь стал «главным защитником». Минсы, услышав это, расправил плечи и пообещал, что никто и никогда не обидит его братика. Феликс, укачивая на руках Чонли, который уже начал капризничать, болтал без умолку: — Вы только представьте — они будут расти вместе! Играть вместе, ходить в школу, может, даже в один класс! Мы должны будем устраивать совместные дни рождения! Ой, Чан, смотри, Чонли смотрит на Минджуна! Они уже дружат! — Ликс, они ещё даже не осознают, что находятся в одной комнате, — рассмеялся Чан, но в его глазах светилась та же радость. — Ничего, — отмахнулся Феликс. — Скоро осознают. За столом говорили о детях, о планах на будущее, о том, какая это благодать — иметь большую, любящую семью. Хенджин, сидевший рядом с Минхо, то и дело ловил на себе его тёплый, полный обожания взгляд. Минсы, утомлённый впечатлениями, в какой-то момент прижался к боку папы Хенджина и начал клевать носом. Минджун мирно спал в колыбельке, установленной тут же, в гостиной, и, казалось, даже шум голосов ему не мешал. Ближе к вечеру, когда за окнами стемнело, Чан и Феликс засобирались домой. Чонли уже откровенно хныкал, требуя укладывания, да и сами взрослые устали. Прощание было тёплым, с объятиями и обещаниями скоро увидеться снова. Когда дверь за ними закрылась, Чанбин, убрав со стола, тихо пожелал спокойной ночи и удалился в гостевой флигель, оставив семью одних. — Ну что, капитан, — Минхо подхватил сонного Минсы на руки, — пойдём укладываться? Папе Хенджину тоже нужно отдыхать. — Я хочу помочь уложить Минджуна, — пробормотал мальчик, зевая. — Тогда пойдём в детскую, — улыбнулся альфа. Детская комната, которая когда-то называлась просто «Комета» и принадлежала только Минсы, теперь преобразилась. Чанбин и Минхо, пока Хенджин был в клинике, подготовили её к появлению малыша. В углу стояла вторая кроватка — поменьше, с мобилем в виде звёзд и планет над ней. Рядом — пеленальный столик, комод с крошечными вещами, кресло-качалка для кормления. Стены всё так же были расписаны космическими пейзажами, но теперь среди планет и ракет появились и динозавры — Минсы настоял. Он сказал, что его братик тоже должен любить динозавров, и Хенджин, конечно, согласился. Они вошли в детскую втроём — Минхо нёс Минсы, который уже почти спал, а Хенджин держал на руках Минджуна, только что покормленного и переодетого в тёплую пижамку. В комнате горел ночник в форме луны, отбрасывая мягкий, серебристый свет. Хенджин сел в кресло-качалку у кроватки и, прижимая малыша к груди, начал тихо напевать колыбельную. Мелодия была простой, нежной — он помнил её ещё из своего детства, от мамы. Слова сами лились из его уст, и он не задумывался о том, правильно ли поёт. Главное — чтобы малыш чувствовал его голос, его тепло, его любовь. Минхо, уложивший Минсы на его кровать — ту самую, в форме космического корабля, — замер, слушая пение мужа. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и не мог оторвать взгляда от этой картины. Его омега, его муж, его любовь, сидел в кресле с их новорождённым сыном на руках, и тихо пел. В этом было что-то такое чистое, такое святое, что у альфы перехватило горло. Минсы, уже почти заснувший, тоже слушал колыбельную. Его глаза слипались, но он изо всех сил пытался их держать открытыми. Ему хотелось запомнить этот момент. Его папа поёт, его братик засыпает, папа Минхо рядом. Это был самый лучший вечер в его жизни. Через несколько минут мальчик сдался и уснул, свернувшись калачиком под плюшевым одеялом. Его плюшевый велоцираптор лежал рядом на подушке. Минхо, заметив это, тихо подошёл к кровати старшего сына. Он поправил одеяло, убрал прядь волос с его лба и поцеловал его в макушку. — Спи, капитан, — прошептал он. — Ты сегодня был лучшим старшим братом. Затем он вернулся к Хенджину. Минджун уже спал — его крошечные глазки закрылись, а дыхание стало ровным и глубоким. Омега ещё несколько мгновений покачивал его, а потом осторожно встал и переложил в кроватку. Малыш не проснулся — только слегка пошевелил губками во сне. Минхо подошёл к мужу сзади и мягко обнял его за талию, прижимая к себе. Хенджин откинулся на его грудь, закрывая глаза и вдыхая его запах — родной, любимый, успокаивающий. — Спасибо тебе, — прошептал альфа, уткнувшись носом в его волосы. — За всё. За то, что появился в моей жизни. За то, что остался. За Минсы. За Минджуна. За то, что сделал этот дом — домом, а меня — счастливым. Хенджин повернулся в его объятиях, оказываясь лицом к лицу, и положил ладони на его грудь. — Это тебе спасибо, — ответил он, глядя в его карие глаза. — Ты дал мне то, о чём я даже не мечтал. Семью. Любовь. Детей. Ты — моя судьба, Минхо. И я так рад, что когда-то нажал кнопку вызова по тому объявлению. — Я тоже, — альфа улыбнулся. — Тот звонок изменил всё. Они замолчали, просто глядя друг на друга. А потом Минхо наклонился и поцеловал его — тихо, нежно, словно ставя печать под всеми словами, которые были сказаны, и под всеми, которые ещё не были. Они постояли так ещё немного, обнявшись, глядя на двух спящих сыновей. В детской было тихо. За окном снова пошёл снег — крупные, пушистые хлопья кружились в свете уличного фонаря, укутывая сад новым белым одеялом. — Пойдём, — наконец прошептал Минхо. — Тебе нужно отдыхать. Он взял мужа за руку, и они тихо, стараясь не скрипеть половицами, вышли из детской, оставив дверь чуть приоткрытой. В коридоре горел ночник. Дом спал. Вся семья — Чанбин во флигеле, Минсы и Минджун в детской, и они двое, мужья, родители, любящие сердца — были дома. И это было самое главное. Они вошли в свою спальню, и Минхо, прежде чем закрыть дверь, ещё раз оглянулся на коридор. Где-то там, в детской, спали их сыновья. А здесь, в их общей постели, он будет держать в объятиях человека, который сделал всё это возможным. — Я люблю тебя, — сказал он, ложась рядом с Хенджином и притягивая его к себе. — Я люблю тебя, — ответил омега, устраиваясь у него на плече. Они закрыли глаза, и сон, мягкий и спокойный, окутал их. Снег за окном всё падал, заметая следы на дорожках сада, и дом Ли — теперь уже большой, полный жизней и голосов — стоял, укрытый зимней тишиной, храня в своих стенах самое дорогое. Любовь. Семью. Счастье. КОНЕЦ