Глава 46. Мой якорь

На следующий день София вошла в палату после шести часов глубокого, беспробудного сна — первого по-настоящему восстанавливающего отдыха за всё время его комы. Она была чисто вымыта, переодета в свежую одежду, в руках — две кружки с дымящимся чаем. Он не спал. Лежал, уставившись в потолок, но его взгляд был уже не пустым, а сосредоточенным. Он анализировал слабость в своих мышцах, оценивал боль, составлял в уме первый черновик плана реабилитации. Услышав шаги, он повернул голову. Их взгляды встретились. И в этот раз в них не было паники, не было отчаяния или бездонного облегчения. Было просто... признание. Тихое, глубокое удовлетворение от того, что они оба здесь, на своих местах. — Капитан, — её губы тронула лёгкая улыбка. Она протянула ему одну из кружек. — Чай. Без сахара, как ты любишь. Он медленно, осторожно приподнялся на локте, его лицо исказила гримаса боли, но он взял кружку. Его пальцы всё ещё были слабыми, но держали её увереннее, чем вчера. — Чапман, — его голос был всё ещё хриплым, но уже более твёрдым. Он отпил глоток, и его глаза на мгновение закрылись от простого удовольствия. — Статус? Она села в своё кресло, взяла свою кружку. — «Валькирия» обезглавлена. Остатки в бегах. Прайс ведёт зачистку. Данные «Эдема» — в надёжных руках. — Она сделала паузу. — Ты пролежал без сознания пять дней. Он кивнул, переваривая информацию. Его взгляд стал тяжёлым, аналитическим. — Потери? — Только твое самолюбие, — она улыбнулась чуть шире, в её глазах блеснула знакомая искорка. — И, возможно, пара твоих рёбер. Уголок его рта дёрнулся. Почти улыбка. — Принято к сведению. Как проходила зачистка? Как вы их загнали? София замерла на секунду, крутя кружку в руках. Прямо сейчас она могла бы солгать. Сказать, что всё прошло по стандартному протоколу: штурм, задержание, взлом данных. Но он бы раскусил её за секунду. Он всегда читал её как открытую книгу. Она медленно выдохнула и посмотрела ему прямо в глаза. — Иначе, — её голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. Слова вырвались наружу, тихие и безжалостные, как приговор: — Я... я убирала их по одному. Газ, упавший кран, отказ тормозов. Несчастные случаи. Пока они не запаниковали. Воздух в палате застыл. Гоуст не двигался, его лицо оставалось маской, но в глазах, таких же острых и всевидящих, даже прикованного к больничной койке, промелькнула стремительная оценка. Он складывал факты: её истощение, её знание систем, её холодная ярость. И картина сложилась в единое, безрадостное целое. Он медленно кивнул, один раз. Не в одобрение. В понимание. — Эффективно, — повторил он, и в этом слове был горький привкус. Он смотрел на неё, видя не только оператора, но и ту цену, которую она заплатила. — Но грязно. Его взгляд упал на её руки, сжимающие кружку. — Твои руки... они для клавиатуры. Не для этого. В его голосе не было упрёка. Была усталая констатация факта и что-то ещё... сожаление. Сожаление о том, что ей пришлось к этому прибегнуть. Что он заставил её к этому прибегнуть своей раной. — Они стреляли в тебя, — её голос дрогнул, в нём впервые зазвучала не защита, а оправдание. — Они должны были ответить. Ты делал так же. — Да, — его согласие прозвучало тихо, но весомо. — Делал. — Он посмотрел на свою повязку, потом — на неё. — Но я — солдат. Это моя работа. Быть оружием. А ты... — он запнулся, подбирая слова, — ...ты — моя совесть. Мой якорь. Тот, кто остаётся чистым. Он медленно, с видимым усилием, протянул руку и накрыл её ладонь своей. Его прикосновение было слабым, но твёрдым. — Когда ты становишься такой же, как я... кто тогда будет тянуть меня назад? — в его голосе прозвучала не привычная сталь, а нечто более уязвимое. — Кто будет напоминать мне, ради чего всё это? Он сжал её пальцы, вкладывая в этот жест всю свою тревогу. — Я не хочу возвращаться к жене, которая видит в мире только цели для устранения. Я хочу возвращаться к тебе. К той, что может улыбаться, злиться из-за мелочей... боится задержки. — Его взгляд стал пристальным, почти умоляющим. — Поняла? — Да, — кивнула она, — Кстати, о задержке… Его брови чуть приподнялись. Всё его внимание, до этого рассеянное между болью и стратегией, мгновенно сфокусировалось на ней. В палате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь монотонным писком аппаратуры. — У меня наконец пошли месячные, — выдохнула она, — Похоже, стресс выбил другой стресс, — попыталась она посмеяться. Его губы дрогнули в слабой, но искренней попытке улыбнуться в ответ её шутке. Воздух в палате наконец-то потерял то звенящее напряжение, что висело между ними с момента её намёка. — Логично, — его голос прозвучал с лёгкой, уставшей усмешкой. — В этом бардаке даже гормоны сбились с ритма. — Да… — выдохнула она, — Тебя теперь отправят домой? На выздоровление? — По протоколу, — кивнул он, — Ранняя реабилитация примерно три месяца, полное восстановление пол года. — Ты уедешь на пол года..? — голос сорвался на шепот. — Полтора месяца, я буду здесь, — он попытался поймать ее взгляд, но она смотрела куда то за его спину, — Когда ткани заживут, меня отправят на полное восстановление в военный санаторий. Потом, в последний месяц — домой. — Ты вернешься в октябре? — наконец переведя взгляд в его глаза, уточнила она. — Да, — кивнул он, — И… я хочу дать тебе задание. — Задание? — она подняла брови, в уголках губ дрогнул почти незаметный лукавый изгиб. — Опять протоколы и уставы вспомнил? Он потянулся к ней, и на мгновение в его глазах мелькнула тень прежнего, довоенного озорства. — Нет. Личное. Ты будешь работать, не думая обо мне. Ложится спать не позднее одиннадцати, есть четыре раза в день, полноценно. Смеяться над шутками МакТавиша, подчинятся приказам Прайса. А в каждую среду и воскресенье, я буду звонить тебе, ты будешь рассказывать мне все что случилось, о чем ты думаешь. Она слушала, и поначалу на её лице было лёгкое недоумение, но с каждым словом оно таяло, сменяясь теплой, глубокой нежностью. В его голосе сквозь шероховатость командирских интонаций пробивалась такая трогательная, неумелая забота, что у неё к горлу подкатил комок. — Слушаюсь, — тихо ответила она, и в этом слове не было ни капли иронии, только обещание. — Но с одним условием. Она наклонилась чуть ближе, и её шепот был слышен только ему: — Ты тоже будешь смеяться, даже если шутки врачей будут несмешными. Будешь есть эту безвкусную больничную кашу. И... будешь звонить не только по средам и воскресеньям. Хотя бы смс. Одну. Чтобы я знала, что ты... что у тебя всё нормально. — Хорошо, — кивнул он. — Я могу присылать тебе селфи? Уголки его губ дрогнули в слабой, но самой искренней улыбке за всё это время. — Только если на них будет твоё утреннее лицо, — он попытался поднять руку, чтобы коснуться её щеки, но дрогнул от слабости. — Я сейчас испорчу такой милый момент, но я обязана спросить, — София села на край кровати, — Интимки? Я тебе, ты мне, что бы я знала, что выздоровление идет… активно. Сначала в его глазах мелькнуло чистое, почти детское недоумение. Потом мозг, привыкший анализировать самые сложные оперативные сводки, обработал запрос. И тогда по его лицу прокатилась волна — сначала лёгкий шок, затем тень смущения, и наконец — низкий, хриплый смех, от которого он тут же схватился за бок, морщась от боли. — Чёрт... София... — он выдохнул, всё ещё слегка покачивая головой, но в его взгляде читалось не осуждение, а скорее потрясённое уважение к её способности так кардинально сменить пластинку. — Это... — он попытался подобрать слово, снова потирая больное место, — ...нестандартный подход к мониторингу состояния. — Эффективный, — парировала она, её глаза блестели смесью нежности и озорства. — Я буду знать, что кровоснабжение в порядке. И... энтузиазм на месте. Он снова тихо фыркнул, откидываясь на подушки. Боль постепенно отступала, сменяясь странным, почти забытым чувством... лёгкости. — Потому что, когда ты вернешься, — продолжила она, — Тебе нужно будет хорошенько поработать, что бы еще через пол года нам с тобой дали отпуск, хотя бы на несколько дней. — Будет наша первая годовщина, — его голос прозвучал тихо, но с новой, твёрдой уверенностью. — И, если ты вдруг забыл, мы наметили на эту дату мою беременность. Воздух в палате снова застыл, но на этот раз не от напряжения, а от чего-то более глубокого и значимого. Все предыдущие разговоры о «несчастных случаях», о «Валькирии», о реабилитации — всё это вдруг смялось и улетучилось, словно дым. Гоуст замер. Его взгляд, до этого сосредоточенный на практических деталях выздоровления, стал остекленевшим, устремившись в невидимую точку где-то за её плечом. Он не просто вспомнил. Он увидел ту самую дату в своём внутреннем календаре, обведённую жирным красным кругом. Тот самый разговор в лаборатории, который казался таким далёким на фоне пули и боли. — Не забыл, — его голос был низким и густым, почти беззвучным. Он медленно перевёл взгляд на неё, и в его глазах читалась не усталость, не боль, а та же самая, знакомая ей по тому дню, сосредоточенная решимость. — Третье марта. Начало операции. Он посмотрел на её живот, его взгляд был... почти благоговейным. В нём читалась вся тяжесть ответственности и всё смирение перед этим решением. — Значит, мой график реабилитации только что стал жёстче, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучали командирские нотки, но на этот раз отдававшиеся эхом в их общем, личном будущем. — Мне нужно быть в идеальной форме. Никаких скидок на рану. Он снова сжал её руку, и в этом жесте была не просьба, а обещание. — К назначенному сроку я буду готов. Но… тогда, тебе нужно предупредить Прайса. — Когда? Прямо сейчас, рассказать что через год я буду беременна? — Нет, — он покачал голову, и в его глазах мелькнула тень той самой, сухой гоустовской усмешки. — Скажешь, когда это станет медицинским фактом. Не раньше. — Его взгляд стал острым, стратегическим. — До тех пор это — информация строгой секретности. Только мы. Он помолчал, его пальцы слабо постукивали по одеялу, будто просчитывая ходы. — Прайсу доложишь в день, когда тест будет положительным. Как оперативную сводку. Чтобы он сразу вносил коррективы в разнарядку. Никаких лишних вопросов. Никаких... — он сделал паузу, — ...лишних взглядов. В его тоне не было стыда. Была тактическая целесообразность. Он ограждал их будущее от любых потенциальных помех, будь то излишняя забота или тактическая недальновидность. — А до того дня, — его голос стал тише, но твёрже, — мы ведём себя как обычно. Никаких поблажек. Никаких изменений в протоколе. Понятно? Это был не просто план. Это была конспирация. Самая важная в их жизни.