Глава 47. «Операция воздержание»

Первый месяц был сталью и болью. Его мир сузился до стерильной палаты в санатории, до циклов физиотерапии, где его тело, послушное и предательское, заново училось дышать без спазмов, двигаться без хруста разрываемых швов. Каждое утро начиналось с тупого, ноющего огня в животе и холодных пальцев медсестры, проверяющей дренаж. Физиотерапевт, бывший морпех с руками размером с ветчину, заставлял его поднимать ноги, отводить руки. Простые движения, которые раньше были рефлексом, теперь давались ценою пота, тёмного и липкого, выступавшего на лбу, и тихого, сдавленного скрежета зубов. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел своё тело, ставшее врагом, хрупким сосудом, грозившим разорваться от любого неверного движения. Его видеозвонки с Софией были краткими, как сводки погоды. Он говорил «стабильно», подразумевая «ад». Она кивала, её лицо на экране планшета было спокойным, но он видел тень под её глазами, чуть более глубокую, чем обычно. Он знал — она не спала. Значит, знала. Значит, играла с ним в ту же игру, делая вид, что верит в его ложь во спасение. По ночам, когда действие обезболивающего ослабевало, боль возвращалась — живая, рвущаяся на свободу. Он лежал в темноте, уставившись в потолок, и чувствовал, как стены палаты сжимаются. Единственным якорем был распорядок. Следующая таблетка. Следующая проверка. Следующий сеанс терапии. Выживание, разбитое на тактические отрезки. И сквозь всю эту боль и унижение прорывалась одна, единственная мысль, чёткая, как приказ: Выкарабкаться. Вернуться к ней. Это была не надежда. Это была миссия. Самая важная в его жизни. Второй месяц пах хвоей и сыростью шотландского санатория «Ульевые скалы». Воздух был густым и непривычно чистым, без примеси машинного масла и пороха. Тишину нарушал лишь ветер в соснах да отдалённый крик чайки — звуки, которые сначала резали слух своей неестественностью. Здесь, его заново собирали. Сначала — мучительные шаги по бесконечному коридору, его пальцы впивались в поручень, каждая мышца живота горела протестом. Потом — выход на улицу. Гравий парковой дорожки хрустел под подошвами тапочек, и он чувствовал себя уязвимым, почти голым без бронежилета. Он ненавидел местную еду — безвкусные, протёртые супы, разваренные овощи, кисели. Пища для больных, для слабых. Но он видел перед собой её глаза, слышал её голос: «Ты будешь есть». И он съедал всё. До крошки. Механически, без удовольствия, потому что это был приказ. Его личный протокол восстановления. По средам и воскресеньям в ровно 20:00 он звонил ей. Сначала это были сухие, лаконичные отчёты: «Давление в норме. Пульс стабильный. Прошёл полкилометра». Он не говорил о боли. Но постепенно её ответы становились длиннее. Она рассказывала о рабочих буднях — Соуп взломал какой-то «неприступный» сервер и хвастался целый день. Газ снова пытался научить дворового пса искать взрывчатку. Прайс хмурился больше обычного. Он слушал, закрыв глаза, и сквозь её слова в его сознании проступали знакомые образы: мерцание мониторов, запах перегретого процессора, скрип табуретки Газа, тяжёлые шаги Прайса в коридоре. Это был другой якорь. Не боль, а память о том, кто он есть и куда должен вернуться. Третий месяц, и Гоуст наконец-то почувствовал почву под ногами. Не метафорически — он буквально ощущал каждый мускул, каждое сухожилие, работающее в унисон. Боль в рваных тканях сменилась знакомым, почти приятным жжением в мышцах. Это была не агония новичка, а удовлетворение профессионала, возвращающего свой инструмент в рабочее состояние. Тренажёрный зал стал его полигоном. Каждое повторение на блочном тренажёре, каждый шаг на беговой дорожке — это были не упражнения, а тест-кейсы. Он не боролся с телом, он проводил диагностику. Жим — 80% от прежней нормы. Стабильность корпуса — приемлема. Выносливость... требует работы. Боль была не врагом, а диагностическим показателем, красной чертой, которую предстояло отодвинуть. Сессии с психологом он воспринимал как калибровку сенсоров. Когда из колонок раздавался резкий звук, его организм по-прежнему выдавал знакомый всплеск — учащённый пульс, напряжение в плечах. Но теперь это был не сигнал тревоги, а просто системный отклик. Он не сидел, сжав кулаки. Он сидел, анализируя: "Реакция — 0.3 секунды. Спад — 5 секунд. Следующий триггер — предсказуем. Угрозы нет." Он не учился не бояться. Он учился игнорировать ложные срабатывания, как опытный сапёр отличает настоящую мину от куска металлолома. И тот ночной звонок... он был не криком о помощи. Это был выброс данных. После серии особенно интенсивных «тестов» его система была перегружена. Ему не нужны были слова, утешения или диалог. Ему нужен был канал для сброса напряжения. Её тихое, ровное дыхание на другом конце провода было самым эффективным стабилизатором, который он знал. Он сбрасывал избыточное напряжение, она принимала его — без вопросов, без паники. Это был их протокол. И он работал. Четвёртый месяц. Он стоял посреди спортзала, ноги уверенно расставлены, вес распределён, корпус слегка развёрнут. Пустота в его руках была ощутимой, почти физической — мозг посылал сигналы к несуществующему прикладу, пальцы искали привычную шершавость цевья. Но мышечная память, отточенная тысячами часов, не подвела. Стойка была идеальной. Устойчивой. Готовой. Именно тогда Прайс, словно угадав момент, прислал первый пакет данных. Не отчёты о состоянии базы, а свежие, пахнущие цифровой пылью разведданные по новому игроку на балканском рынке оружия. Гоуст распечатал их, и воздух в его комнате вдруг наполнился знакомым статическим электричеством предстоящей миссии. Он погрузился в отчёты с холодной, почти хищной жадностью. Его разум, до этого сосредоточенный на биомеханике шага и частоте пульса, снова начал раскладывать по полочкам сложные цепочки поставок, анализировать теневое финансирование, выискивать слабые места. Это была другая форма физиотерапии — для его главного оружия. И он чувствовал, как ржавеющие шестерёнки в его голове смазываются и снова начинают вращаться на полных оборотах. Во время их следующего звонка он, не задумываясь, спросил о возможной точке давления на одного из курьеров. В её голосе, всегда таком ровном при обсуждении работы, он уловил лёгкое, едва заметное изменение — короткую паузу, чуть более глубокий вдох. Не удивление. Признание. Она слышала это. Слышала, как в его голос возвращается та самая, привычная плотность и острота. Та самая, что предшествовала выдвижению на задание. Он возвращался. Не только к ней в её мир аналитических отчётов и тихих вечеров. Он возвращался к себе. К тому, кто видел мир как трёхмерную карту целей и уязвимостей. Пятый месяц. София сидела в их кабинете, не сводя пристального взгляда с монитора. Она методично стучала по клавиатуре, погружённая в бесконечный поток данных. Воздух в комнате был спёртым, пахло перегретым процессором и остывшим кофе. Внезапно её ком коротко щёлкнул. — Чапман. Мой кабинет. Сейчас. Голос Прайса был ровным, но в нём слышалась та самая стальная нотка, что не терпела возражений. София на мгновение замерла, её пальцы застыли над клавишами. Сердце неприятно ёкнуло. Это не был рядовой вызов. Она отодвинула кресло и вышла в коридор. Шаги отдавались эхом в пустом пространстве. Она мысленно перебирала все текущие операции, все свои действия за последние недели. Всё было чисто. Всё по протоколу. Если не считать... Она остановилась перед дверью кабинета Прайса, сделав глубокий вдох. Спокойно. Это может быть что угодно. Дверь открылась. Прайс сидел за своим столом, его лицо было невозмутимым. Но его взгляд, тяжёлый и всевидящий, заставил её внутренне сжаться. — Капитан, — чётко произнесла она, занимая положение «смирно». Прайс отложил в сторону планшет и уставился на неё. — Присядь, Чапман. Она села на край стула, спина прямая, как струна. — Прислали отчёт из санатория, — Прайс откинулся в кресле, его пальцы сложились домиком, — Его досрочно отправляют домой, — Прайс произнёс эти слова ровно, без интонации, наблюдая за ней. — Он был очень... целеустремлённым в восстановлении. — Это... хорошо, — кивнула София, но её спина оставалась идеально прямой, а взгляд — прикованным к точке где-то за спиной Прайса. Хорошая новость, которую она ждала все эти месяцы, отозвалась внутри ледяным комом. Он возвращался. Слишком скоро. Слишком... досрочно. А что, если он не долечился? Что, если он сорвётся? Прайс наблюдал за ней, читая её молчаливые опасения с пугающей точностью. — Он будет дома к вечеру, — повторил он, затем отодвинул от себя планшет и сделал нечто совершенно для него нехарактерное. Он предложил, а не приказал. — Чапман. Собери вещи. Возьми неделю. Поезжай домой. Встреть его. София резко подняла на него глаза, маска профессиональной сдержанности дала трещину. В её зелёных глазах читалось смятение. — Сэр? Но операция «Шершень»... отчёты... — Будут ждать, — отрезал Прайс. Его голос снова приобрёл командирскую твёрдость, но в ней теперь звучала не просто власть, а груз принятого стратегического решения. — Ваша текущая операция — он. Я не могу, чтобы мой лучший аналитик отвлекался на брифинги, когда её муж, мой лучший полевой агент, возвращается домой после пули в живот. Это тактический риск, который я не готов нести. Он встал, опершись руками о стол. — Встретьте его. Убедитесь, что он... цел. Не только телом. А потом возвращайтесь. Оба. Понятно? Это был приказ, замаскированный под заботу. Но в его глазах София прочитала то, что он никогда не сказал бы вслух: «Он мне тоже нужен. И он мне нужен живым и вменяемым. А вы — единственный человек, кто может это обеспечить». Резко вдохнув, София не сдержалась. Резко поднявшись, она подлетела к Прайсу, заключая его в крепкие объятия. Движение было стремительным и абсолютно непроизвольным. София резко поднялась и, прежде чем Прайс успел среагировать, оказалась рядом с ним, обвивая его в крепких, почти отчаянных объятиях. Воздух в кабинете застыл. Прайс замер, его руки на мгновение повисли в воздухе, совершенно не зная, что с этим делать. Он привык к салютам, к рукопожатиям, к похлопываниям по плечу. Но не к этому. Никто и никогда не осмеливался обнять Джона Прайса просто так. Но он не оттолкнул её. Через секунду его мощные, тяжёлые руки медленно, почти неловко, легли ей на спину, ответив на порыв сдержанной, но твёрдой поддержкой. Это длилось всего мгновение — два удара сердца, не больше. — Ладно, ладно, Чапман, — его голос прозвучал непривычно хрипло, и он аккуратно освободился из объятий, отступив на шаг. Он поправил воротник куртки, его знаменитые усы дёрнулись. — Хватит сентиментов. У вас есть семь дней. Не задерживайтесь. Но в его глазах, когда он на секунду встретился с её взглядом, не было ни раздражения, ни упрёка. Было нечто редкое и ценное — понимание. И молчаливое «спасибо», которое он никогда бы не произнёс вслух. София, слегка покраснев, кивнула, развернулась и почти выбежала из кабинета, оставив Прайса одного. Он медленно сел в кресло, провёл рукой по лицу и покачал головой, но на его губах играла едва заметная, сбитая с толку улыбка. Иногда даже у самых крепких стен должен быть слабый камень. И он только что подтвердил, что в его команде такой камень нашёлся.

***

Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Гоуст переступил порог квартиры, его движения были осторожными, выверенными, но уже без прежней скованности. Он ожидал встретить тишину, пахнущую пылью и одиночеством, привычную за эти месяцы. Но вместо этого его встретил тёплый, густой аромат — томлёного мяса, трав и чего-то сдобного, домашнего. И доносившийся с кухни лёгкий стук ножа о разделочную доску. Он замер в прихожей, его рука всё ещё лежала на дверной ручке. Мозг, заточенный на анализ угроз и неожиданностей, на секунду отказался обрабатывать данные. Это не входило в протокол. Её не должно было быть здесь. Он бесшумно двинулся по коридору и остановился в дверях кухни. София стояла спиной к нему у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На ней была его старая, некогда серая, а теперь выцветшая футболка. Её волосы были собраны в небрежный пучок, открывая шею. Она что-то напевала себе под нос, простую, безыскусную мелодию. Он просто смотрел. Смотрел на эту картину, такую простую и такую невозможную. Его оператор, его солдат, его жена. Дома. Готовила ему обед. Он сделал шаг, и скрипнула половица. Она обернулась. Их взгляды встретились. В её глазах не было удивления — только тёплое, бездонное облегчение и та самая улыбка, которую он носил в памяти все эти месяцы как талисман. — Привет, — сказала она просто, как будто он всего лишь вышел в магазин, а не вернулся с того света. Гоуст не нашёл слов. Он медленно подошёл к ней, его рука сама потянулась к её щеке, чтобы убедиться, что это не мираж. Его пальцы коснулись её кожи, тёплой и живой. — Я... не ждал, — его голос прозвучал тихо, сорвавшись на хрипоту. — Я знаю, — она прикрыла глаза, прижимаясь к его ладони. — Прайс дал мне неделю. Чтобы... встретить тебя. Он обнял её, прижав к себе, и спрятал лицо в её волосах. Он вдыхал её запах, смешанный с запахом еды, и чувствовал, как последние осколки льда в его душе начинают таять. Он был дома. Не в помещении с дверью и окнами. А там, где была она. — Я буду строгой женой эту неделю, — прошептала она, её голос был тёплым, но в нём слышалась стальная нить. — Дай мне рекомендации врача. Он медленно отстранился, чтобы посмотреть на неё. В её глазах не было места для споров. Это был взгляд оператора, изучающего боевую задачу. Уголок его рта дрогнул. Он достал из кармана сложенный листок и протянул ей без возражений. Это был не вызов. Это была капитуляция. И в ней было больше доверия, чем в любом слове. София развернула листок, её взгляд скользнул по пунктам: «Дозированные прогулки. Запрет на поднятие тяжестей свыше 5 кг. Лечебная гимнастика 2 раза в день...» — Хорошо, — она кивнула, складывая листок и убирая его в свой карман, как секретный документ. — Расписание утверждено. Нарушений не будет. Она посмотрела на него, и в её взгляде вдруг мелькнула знакомая, опасная искорка. — Если, конечно, ты не хочешь узнать, на что действительно способна твоя «строгая жена». — Не хочу, — кратко посмеялся он. Его рука взметнулась вверх, стягивая балаклаву. — Ты не брился… — удивлённо пробормотала она, опуская взгляд на его подбородок, где щетина отросла гуще и темнее. Он провёл ладонью по подбородку, жест был непривычно небрежным. — Моей жене нравится борода. — Очень. Её ладони, мягкие и прохладные, плотно облепили его колючие щёки. Она не просто поцеловала его. Она вдохнула его, погрузилась в это новое, шершавое ощущение, в этот дикий, непривычный запах его кожи, смешанный с дорожной пылью и потом. Поцелуй был не нежным, а жадным, почти яростным. Месяцы разлуки, страха, ледяного отчаяния — всё это выплеснулось в этом одном прикосновении. Она впивалась в него, как тонущий в спасительный якорь, чувствуя, как его губы, твёрдые и знакомые, отвечают ей с той же силой. Он ответил ей без колебаний. Его руки обхватили её талию, прижимая так близко, что даже через толстый свитер она чувствовала жар его тела и напряжение мышц. Это был не поцелуй выздоравливающего. Это был поцелуй мужчины, вернувшегося с войны. Грубый, властный и бесконечно правдивый. — Разбери сумку, переоденься и приходи есть, — прошептала она, нехотя отрываясь. Её губы запомнили каждую шероховатость его, а в голове гудело от внезапно хлынувшей близости. Он медленно кивнул, его дыхание всё ещё было сбитым. Его руки разжались, отпуская её, но его взгляд по-прежнему приковывал её к себе с силой гравитации. — Пятнадцать минут, — его голос прозвучал низко и немного хрипло. Это был не запрос. Это был оперативный срок. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и развернулась к плите, чувствуя его взгляд на своей спине. Слыша его удаляющиеся шаги, она прислонилась к столешнице, делая глубокий, дрожащий вдох. Воздух на кухне всё ещё был заряжен энергией их поцелуя, смешанной с ароматом готовящейся еды. Накрыв стол, София заняла свое место, доставая рекомендации и изучая их подробнее. 1. Физическая активность: Дозированная ходьба: 30 минут утром, 30 минут вечером. Темп умеренный. Лечебная гимнастика: 2 раза в день (утро/вечер). Комплекс включает упражнения на укрепление мышц брюшного пресса (исключая скручивания), спины, плечевого пояса. Запрет на поднятие тяжестей: Не более 5 кг. Плавание: Разрешено в щадящем режиме, 2-3 раза в неделю, не более 20 минут. Стиль — брасс/кроль на спине. Исключить баттерфляй. 2. Режим дня: Сон: Не менее 8 часов в сутки. Отбой — не позднее 23:00. Работа за компьютером: Не более 4 часов в день с обязательными перерывами каждые 45 минут. Психологическая разгрузка: Ежедневные сеансы релаксации (просмотр фильмов, спокойная музыка) продолжительностью не менее 1 часа. Массаж. 3. Питание: Режим: 4-5 раз в день, небольшими порциями. Рацион: Преобладание белковой пищи (отварное мясо, рыба, творог), сложных углеводов (каши), овощей. Исключить острое, жареное, газированные напитки, кофеин. Сладкое разрешено два раза в неделю. Задумчиво потупив взгляд в стол, София начала анализировать, искать лазейки. Психологическая разгрузка: «Ежедневные сеансы релаксации (просмотр фильмов, спокойная музыка) продолжительностью не менее 1 часа. Массаж». София мысленно подчеркнула последнее слово. «Не менее 1 часа». Это не верхний предел. А «массаж»... Врач вряд ли подразумевал, что её пальцы, запоминающие каждое напряжение его спины, будут главным инструментом. Но протокол есть протокол. Сеансы будут длиться ровно столько, сколько потребуется, чтобы его плечи наконец расслабились. И фильмы... она выберет те, где нет внезапных выстрелов. Только диалоги и, может быть, старые комедии. Чтобы услышать его смех — редкий и потому бесценный звук. Питание: «Режим: 4-5 раз в день, небольшими порциями». Это легко впишется в их ритм. Завтрак, обед, ужин и два её персональных «тактических перекуса», когда она будет просто приносить ему тарелку, чтобы убедиться, что он ест. «Рацион: Преобладание белковой пищи... Исключить острое, жареное... Сладкое разрешено два раза в неделю». Вот где начиналось настоящее поле для манёвра. «Два раза в неделю». Не уточнено, в какие дни. Значит, она может назначить «сладкий вторник» и «сладкое воскресенье». Или перенести один из дней, если он будет особенно мрачен. «Сладкое» — понятие растяжимое. Это может быть ложка мёда в утренней каше. Или печёное яблоко с корицей. Или тот самый тёмный шоколад, который почти не вреден. Она превратит каждую крошку разрешённой сладости в маленький праздник, в её личную победу над суровостью больничных предписаний. Она откинулась на спинку стула, на её лице появилась твёрдая, почти командирская улыбка. Каждый пункт этого протокола она пропустила через призму их общей жизни. И теперь у неё был не просто список ограничений. У неё был план. План, в котором даже самые строгие правила можно было обернуть в пользу их общего спокойствия, их тихого счастья. Её миссия — обеспечить его восстановление — только что перешла в активную фазу. — Что вызвало у тебя такую реакцию? — заняв стул перед ней, спросил Гоуст. Он сидел напротив, его поза была расслабленной, но взгляд — тем самым старым, сканирующим, что видел не просто выражение лица, а стоящие за ним расчёты. Он узнал эту улыбку. Она появлялась у неё, когда она находила элегантное решение сложной задачи взлома. — Нашла гибкость в системе, — улыбнулась она, — Ешь, и будем приступать к плану.

***

Отодвинув журнальный столик, София бросила декоративную подушку на пол и села на диван, приглашая Гоуста присесть перед ней. Он опустился с привычной для солдата собранностью, но в его спине угадывалась тень вопроса. Аккуратно подцепив его футболку, она потянула ее к верху, плавно высвобождая его. На телевизоре уже начинался подобранный ей фильм: «Астерикс и Обеликс в Британии», легкий и смешной. Воздух в комнате наполнился контрастами. С экрана доносились глуповатые шутки галлов и возгласы британцев, пьющих тёплую воду с молоком. А на полу разворачивалась своя, безмолвная драма. Её пальцы, тёплые и настойчивые, встречали на его спине сопротивление окаменевших мышц. Они медленно, методично разминали зажимы, скопившиеся за месяцы боли и контроля. Он сидел неподвижно, словно статуя, но постепенно его тело начинало отзываться. Сначала — едва заметное расслабление под её ладонями. Потом — тихий, сдавленный вздох, когда она находила особенно упрямый узел напряжения под лопаткой. С экрана в это время доносился очередной абсурдный диалог. И вдруг — его плечи слегка вздрогнули. Не от боли. От сдержанного смеха. Это было почти незаметно, но для Софии — ценнее любого слова. Её пальцы не остановились, но их движение стало чуть мягче, как будто разделяя с ним эту крошечную победу — победу смеха над болью, лёгкости над напряжением. Проведя ладонями по его плечам, она ослабила давление, меняя массаж с лечебного на приятный. Мягкий, вызывающий мурашки. Её пальцы теперь не разминали узлы, а скользили по коже, едва касаясь, оставляя за собой след из гусиных мурашек. Слегка наклонившись, она провела ладонями вперёд, к его груди. Кожа под её пальцами была тёплой, живой, и он вздрогнул, когда они скользнули по рёбрам, едва касаясь. Движение было медленным, властным, будто она заново открывала для себя каждую выпуклость мышц, каждый изгиб кости. Её руки поднялись обратно, скользнули по шее, и, наконец, пальцы легли на его голову, вонзились в густые, тёмные волосы. Ногти мягко прошлись по коже головы, и из его груди вырвался сдавленный, хриплый звук — не боль, а чистое, животное наслаждение. Его голова непроизвольно откинулась назад, навстречу её прикосновению. Всё его тело, ещё секунду назад напряжённое в ожидании, теперь обмякло, полностью отдавшись ей. Он был её — не солдат, не пациент, а просто мужчина, тающий под пальцами своей женщины. А она была его богиней, дарящей не исцеление, а забвение. Наклонившись, она прижалась губами к его плечу — не поцелуй, а просто прикосновение, долгое и весомое. Затем губы скользнули к шее, к тому месту, где под кожей отдавался ровный, учащённый пульс. Она чувствовала, как его горло содрогнулось под её прикосновением, как сбилось дыхание. Это была пытка. Изощрённая и милосердная одновременно. Каждое её прикосновение было обещанием, которое она не могла позволить себе выполнить. Она очерчивала губами контуры его плеч. Он издал тихий, сдавленный звук, когда её зубы слегка задели кожу у основания шеи. Не больно. Но достаточно, чтобы всё его тело напряглось в мучительном предвкушении. — София... — его голос был хриплым шёпотом, больше похожим на стон. В нём звучала и мольба, и предупреждение. Она оторвалась, её дыхание тоже было неровным. Она встретилась с его взглядом, тёмным и полным такой голой, беззащитной жажды, что у неё перехватило дыхание. — Я знаю, — прошептала она, — Я знаю. Но нельзя. Он закрыл глаза, глубокий, дрожащий выдох вырвался из его груди. Он сдавался. Снова. Потому что её «нельзя» было законом, который он сам для себя установил, доверив ей своё выздоровление. И потому что даже эта сладкая пытка была лучше любой анестезии. — Теперь прогулка, — её голос прозвучал мягко, но не допускал возражений. Она медленно отстранилась, её пальцы в последний раз провели по его взъерошенным волосам. — Зайдём в магазин? Нужно купить... овсянки. Овсянка. Самое неэротичное слово в мире. Оно повисло в воздухе, как ведро ледяной воды. Он открыл глаза, и в его взгляде читалась смесь облегчения и глухой, яростной досады. Уголок его рта дёрнулся. — Овсянки, — повторил он безжизненно. — И яблок, — добавила она, — Зелёных. Кислых. Чтобы ты скривился.

***

Вечерний воздух был прохладен и свеж после дневного дождя. Они шли неспешно, их шаги мерно отбивали ритм по влажному асфальту. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая длинные тени. Он шёл рядом, его плечо почти касалось её плеча. Сначала его взгляд автоматически сканировал окружение — оценивал тёмные подворотни, отслеживал движение машин. Но постепенно ритм её шагов, тёплое пятно её ладони в его руке делали своё дело. — Смотри, — она легонько тряхнула его руку, указывая подбородком на пушистого кота, устроившегося на крыше припаркованной машины. Кот, развалившись, блаженно щурился в последних лучах заката. Гоуст коротко кивнул, его губы дрогнули в подобии улыбки. Небольшая, но победа. — Я хочу его погладить, — обозначила она, останавливаясь и слегка потянув его руку в сторону машины. Он издал короткий, сдержанный звук, нечто среднее между вздохом и фырканьем, но позволил ей подвести себя к капоту. Кот, увидев приближающихся незнакомцев, насторожился, но не ушёл. София медленно, чтобы не спугнуть, протянула руку, давая ему обнюхать свои пальцы. Гоуст стоял в полушаге позади, его тело всё ещё образовывало защитный барьер между ней и остальным миром, но его взгляд был прикован к её руке, осторожно чешущей за ухом расслабляющегося животного. — Смотри, он мурлычет, — она оглянулась на него, и в её глазах играли забавные искорки. В этом мгновении она была не аналитиком мирового уровня, а просто женщиной, радующейся пушистому комку. Он наблюдал, как напряжение окончательно покидает спину кота, как тот закрывает глаза от наслаждения. И что-то в его собственном напряжённом каркасе тоже сдалось. Уголки его губ снова дрогнули, на этот раз чуть заметнее. — Миссия выполнена? — его голос прозвучал низко, с лёгкой, почти неуловимой ноткой игры. — Засчитано, — она в последний раз провела рукой по шёрстке и выпрямилась, возвращаясь к нему. Её пальцы снова нашли его ладонь. — Теперь он будет ждать нас здесь каждый вечер. Она вела его через вечерний город, как через неизведанную территорию, указывая на мельчайшие детали, которые он привык игнорировать. — Смотри, — её пальцы слегка сжали его ладонь, направляя взгляд кверху. — Там, на карнизе, голубиное гнездо. Видишь, торчат два клювика? Он поднял голову, и его взгляд, всегда скользивший по крышам в поисках снайперов, впервые задержался на хлипкой куче веток и двух ждущих клювах. Она тянула его дальше, к витрине зоомагазина, где в аквариуме лениво плавала золотая рыбка. — Представляешь, вся её жизнь — это вот этот стеклянный куб. И она, наверное, счастлива. Он смотрел на рыбку, потом на её отражение в стекле — на её улыбку, и что-то в его строгой маске дрогнуло. Потом они прошли мимо компании подростков, громко спорящих о чём-то у киоска. Один из них что-то крикнул, и они все залились смехом. Гоуст инстинктивно напрягся, его тело проанализировало звук на угрозу за долю секунды. Но она только крепче взяла его под руку. — Они просто смеются, — тихо сказала она. — Просто... радуются. Вот и всё. И он, на удивление самому себе, поверил ей. Напряжение ушло. Он позволил себе просто слышать этот смех — не как шум, а как звук жизни, идущей своим чередом. Она показывала ему вывески магазинов с глупыми названиями, узоры на асфальте от разлитой краски, кошку, умывающуюся на подоконнике первого этажа. Казалось, она собирала для него по крупицам доказательства — доказательства того, что мир может быть безопасным. Что в нём есть место не только опасности, но и этой простой, бессмысленной, прекрасной обыденности. И он, шаг за шагом, сдавался. Его броня, отточенная годами войны, под её тихим, настойчивым напором начинала покрываться тончайшими трещинами. А на обратном пути, София затянула его в продуктовый. Не в сетевой гигант с оглушающей музыкой, а в небольшой супермаркет, с ненавязчивым джазом в колонках. Она взяла не корзину, а каталку и, отдав её на управление Гоусту, направилась к секции с овощами. Он принял ручку тележки с той же сосредоточенностью, с какой брал в руки оружие. Его пальцы сомкнулись на пластике, и он повёл свой необычный экипаж за ней, чётко соблюдая дистанцию. Сорвав два пакетика, она наполнила их парой огурцов и помидоров, предварительно ощупав, осмотрев и проверив их на запах. Затем, несколько болгарских перцев и небольшой качан капусты. — Ты меня овощами будешь кормить? — выгнул бровь Гоуст, наблюдая, как она опускает в корзину фасованный картофель. В его голосе звучала не столько жалоба, сколько сухое, почти неуловимое недоумение. Его мир состоял из белковых батончиков, консервов и всего, что можно быстро съесть в перерыве между миссиями. София метнула в него насмешливый взгляд, но в её глазах играли весёлые искры. — Это называется «сбалансированное питание», капитан. Основа основ, — махнула она рукой, — Фрукты будем брать? — она уже направлялась к красочным стеллажам, даже не дожидаясь ответа. Яркие пирамиды из яблок, гроздья бананов, бархатные персики — всё это было частью её плана по сенсорному перевоспитанию солдата. Она взяла в руки гранат, твёрдый и тяжёлый, с царственной короной на макушке. — Вот, — протянула она ему. — Разберись с этим. Тактическая задача. Нужно извлечь семена, не повредив. Гоуст принял плод. Его пальцы привычно оценили вес, текстуру. Он повертел гранат, изучая его, как изучал бы незнакомое устройство. — Есть более эффективные способы добычи калорий, — заметил он, но в его глазах читался проблеск интереса к нестандартной задаче. — Скучно, — отрезала она, уже набирая в пакет мандаринов. — А это — интересно. И полезно. — Она подмигнула ему. — Считай это тренировкой мелкой моторики. Для пальцев, которые слишком долго знали только спусковой крючок. Он не ответил, но и не вернул гранат на полку. Вместо этого он аккуратно положил его в тележку. Пока она выбирала спелые персики, он стоял рядом, и его взгляд блуждал по фруктовому изобилию. Мир, который он привык делить на «съедобное» и «несъедобное», вдруг оказался полон оттенков, запахов и тактильных ощущений. И её рука, время от времени находившая его руку, чтобы вложить в неё то спелое яблоко, то ветку бананов, была его единственным проводником в этом новом для него измерении. — Так, дальше идем за мясом, — объявила она, — Курица или рыба? — она остановилась перед охлаждаемой витриной, уставившись на аккуратные ряды филе. Гоуст подошёл ближе, его взгляд скользнул по ассортименту с холодной оценкой специалиста. — Курица. Меньше риска паразитов. Предсказуемый профиль питания. — Он указал на упаковку с грудками без кожи. — Эта. Максимум белка, минимум жира. — Согласна, — кивнула София, беря указанную упаковку. — Но однажды я накормлю тебя лососем. В нём омега-3. Полезно для мозга. Он фыркнул, короткий, сдержанный звук. — Мой мозг функционирует в оптимальном режиме. — А будет функционировать ещё лучше, — она улыбнулась, кладя курицу в тележку, — Осталось купить сладкое, но без сахара и… что-то ещё хочешь? — она повернулась к нему, ожидая ответа. Он стоял, заложив руки в карманы, его взгляд блуждал по залу, будто ища хоть что-то знакомое в этом море бытовых излишеств. — Чай, — ответил он. — Саймон, — поджала она губы, — Количество кофеина в чае? Вопрос прозвучал как выстрел. Чёткий, профессиональный, без права на уклонение. Его взгляд, до этого рассеянный, мгновенно сфокусировался на ней. Он видел не жену, а оператора, проверяющего данные. — В одной чашке — приблизительно 50 миллиграмм, — его ответ был ровным и мгновенным, как отчёт сенсора. — Это ниже порога, способного вызвать нарушение сердечного ритма или помешать сну при условии употребления не позднее, чем за шесть часов до отбоя. Он стоял навытяжку, словно на допросе, его тело само по себе приняло стойку «смирно». В его глазах читалась не вина, а готовность к следующему вопросу. — Тебе нельзя употреблять кофеин, — напомнила она, — Но, вот незадача, я не знаю, какая именно дозировка тебе запрещена. Его поза оставалась неподвижной, но в глазах промелькнула тень раздражения. Он ненавидел неопределённость. Особенно когда речь шла о его собственном состоянии. — Более 100 миллиграмм в сутки, — отчеканил он. — Вызывает спазм сосудов, потенциально нарушает процесс заживления. — Значит, одна чашка в день, — кивнула она, — Утром на завтрак, верно? — уточнила она, уже направляясь в нужный отдел. — Так точно, — его ответ прозвучал ей вслед, ровный и безэмоциональный, как подтверждение по рации. Она шла, и лёгкая улыбка играла на её губах. Каждый такой микроскопический уступок, каждое подчинение её бытовым правилам было для неё маленькой, но значимой победой. Она не просто вела его по магазину. Она прокладывала маршрут в его сознании, где её слово становилось новым протоколом. В отделе сладкого она методично, с видом стратега, выбирала «разрешенное оружие». Несколько плиток тёмного шоколада с высоким процентом какао, батончики на изомальте без намёка на сахар, диетические йогурты с яркими этикетками, кричащими «0%». Каждый предмет она на мгновение задерживала в руке, будто оценивая его тактическую ценность, прежде чем отправить в тележку. Он наблюдал за этим молча, его взгляд скользил по упаковкам, считывая данные. Его собственная рука непроизвольно сжалась в кармане, будто в попытке найти там привычную форму энергетического батончика, который он всегда носил с собой. Но там было пусто. — Это твой новый НЗ, — сказала она, заметив его жест. Её голос был спокоен, но в нём звучала непоколебимая уверность. — Только с лучшими показателями ГИ и составом. Он медленно кивнул, его пальцы разжались. Это был не просто кивок. Это было признание. Признание того, что его старый, проверенный арсенал «топлива» был объявлен устаревшим. И ему выдавали новый. С её печатью одобрения. Когда она положила последний йогурт в тележку, их взгляды встретились. В её глазах читалось удовлетворение командира, успешно завершившего операцию по перевооружению. В его — принятие солдата, получившего новый регламент. И где-то глубоко, под слоем этой военной метафоры, теплилось понимание, что все эти батончики и йогурты — не просто еда. Это были кирпичики в стене, которую она строила вокруг него. Стене из заботы, которая была прочнее любой брони. — Может, пора на кассу? — впервые за всё время София услышала в его голосе нотки усталости. Не физической — ментальной. Сенсорная перегрузка от обилия выбора, необходимость постоянного анализа и соблюдения новых «протоколов» делали своё дело. Она сразу же повернулась к нему, её взгляд стал мягче. — Конечно, — она коснулась его руки, короткий, успокаивающий жест. — Миссия почти завершена. Он кивнул, и его плечи, незаметно для постороннего глаза, слегка опустились. Он вёл тележку к кассе, и его движения снова обрели ту экономную, точную эффективность, что была ему свойственна, будто он наконец-то вернулся на знакомую территорию после долгой вылазки во враждебную среду. Пока кассир пробивала покупки, он стоял, глядя в одну точку, его мозг, вероятно, уже составлял план по оптимальной упаковке сумок. София наблюдала за ним, и её сердце сжалось от странной нежности. Этот человек, способный часами лежать в засаде и штурмовать укреплённые здания, был измотан походом в супермаркет. И в этом была её главная победа — она заставила его жить. Не просто существовать, как боевую единицу, а жить с её бытовыми сложностями, её изобилием и её утомительной, но прекрасной обыденностью. Пока он протягивал карту кассиру, София быстрым, отработанным движением взвесила в руках получившиеся пакеты. Без колебаний она оставила для себя самый тяжёлый, набитый овощами, мясом и парой пакетов круп, и отодвинула в его сторону тот, что был легче — с хлебом, фруктами и йогуртами. Он повернулся, его руки автоматически потянулись к ноше, но его пальцы наткнулись на мягкую пластиковую ручку легкого пакета. Его взгляд скользнул по её перекошенным плечам, по врезавшимся в ладони узлам, и его собственные пальцы сжались. — Неправильное распределение веса, — его голос прозвучал тихо, но резко, как щелчок затвора. В нём не было просьбы. Был холодный, неоспоримый анализ ситуации. — По моим расчетам — идеальное, — она попыталась парировать, но её голос дрогнул, выдав напряжение. Он не спорил. Вместо этого он шагнул вперёд, но София тут же отступила, прижимая тяжёлый пакет к груди, как ценную добычу. Её взгляд стал упрямым, почти вызывающим. — Нет, — сказала она твёрдо, и в этом одном слове звучала вся её воля. — Это мой протокол. И в нём чётко сказано: «Запрет на поднятие тяжестей свыше 5 кг». — Она кивнула на его пакет. — Твой — 4.8. Мой... тоже. Он замер, его рука всё ещё была протянута в пустоту. Он видел, как пластиковые ручки впиваются в её ладони, как напряглись мышцы её предплечья. И он видел непоколебимую решимость в её глазах. Это была не просьба. Это был приказ. Мгновение они стояли в немом противостоянии — он, привыкший диктовать условия на поле боя, и она, устанавливающая свои правила в этой войне за его здоровье. Медленно, очень медленно, его рука опустилась. Он не сдался. Он принял её условия. Её странную, гиперболизированную заботу, которая была сильнее его собственной воли. — Ладно, — его голос прозвучал приглушённо. Он лишь взял свой лёгкий пакет и развернулся к выходу. Она шла за ним, неся свою ношу, и улыбка торжества играла на её губах. Она выиграла этот раунд. Она заставила его беречь себя, даже если для этого ей пришлось взвалить на себя его тяжесть. И для неё этот груз был легче пуха.

***

Дверь закрылась, оставив за спиной прохладу вечерних улиц. Квартира встретила их тёплым, сонным воздухом, пахнущим их общим пространством. Гоуст молча поставил пакет на кухонный стол и отступил в сторону, уступая территорию. София принялась за дело с тихой, сосредоточенной эффективностью. Она не суетилась. Каждое движение было выверенным: овощи, вымытые и обсушенные, куриная грудка, освобождённая от упаковки, нож, уверенно нарезающий лук ровными кубиками. — Саймон! — глянув на часы, крикнула она. — Да? — голос послышался неожиданно рядом, легко вздрогнув она обернулась, он сидел за столом позади нее. — Последние задания на сегодня, — объявила она, — Пока я готовлю ужин, ты делаешь гимнастику, затем мы кушаем, принимаем ванну и идем спать, сойдет? — Ванна? — он поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло нечто, среднее между удивлением и лёгкой тревогой. Его мир состоял из функционального душа за 90 секунд. Ванна была непозволительной роскошью, потерей времени, тактической уязвимостью. — С морской солью, — добавила она, и в её голосе прозвучал вызов. — Расслабляющей. Это не обсуждению подлежит. Пункт 2.3 протокола: «Тактильный контакт и методы релаксации». Он медленно перевёл взгляд на кипящую кастрюлю, словно ища в ней ответа. Его пальцы постучали по столу — быстрая, нервная дробь. Принять ванну. Добровольно. Лежать в горячей воде без возможности мгновенно среагировать на угрозу. Это было страшнее, чем любая засада. — Я... — он начал и замолчал, подбирая слова. — Я приму душ. Горячий. Это... эффективнее. — Неэффективнее, — парировала она, убавляя огонь на конфорке, — Для мышц после нагрузки нужна длительная релаксация, а не кратковременный термический шок. — Она подошла и наклонилась к нему, её шепот был полон тёплой, безжалостной настойчивости, — Я буду сидеть рядом. Я бы даже могла полежать с тобой, как в глупых романтических фильмах, но ...ты чертовски большой мальчик, Саймон. Вместе мы в эту ванну просто не влезем. Она произнесла это с такой практичной, почти инженерной констатацией факта, что это прозвучало смешнее любой шутки. Уголки его губ дрогнули, сражаясь с улыбкой, которой не суждено было появиться. — Ты бы могла лечь сверху, — парировал он. — Нет, — сразу ответила она, — Я сочту это за комплимент, конечно, но я вешу явно больше пяти килограмм. — Она кратко поцеловала его в лоб, возвращаясь к плите, но её улыбка была слышна в голосе. — Нарушать собственные протоколы в первый же день? Ни за что. Ты должен быть примером для подражания. Он провёл рукой по лбу, где осталось призрачное тепло её губ, и проследовал за ней взглядом. Её ответ был безупречен — тактически и логически. Она использовала его же оружие — его потребность в порядке и правилах — против него самого. — Я куплю ванну больше, — с готовностью кивнул он, — Завтра же. Эти слова повисли в воздухе, такие же твёрдые и неоспоримые, как боевой приказ. Он сказал это не как мечту, не как предположение, а как утверждённый план действий. Ванна большего размера была переклассифицирована из «несбыточной фантазии» в «тактическую необходимость». И, как любую необходимую цель, её следовало достичь в кратчайшие сроки. София замерла с половником в руке, поражённая не столько самим заявлением, сколько тоном и скоростью его реакции. Он не просто принял её условие. Он мгновенно нашёл решение и поставил новую цель. Его выздоровление только что обрело конкретный, измеримый ориентир, не связанный с медицинскими показателями. Ориентир, связанный с ними. Она медленно повернулась, пытаясь скрыть улыбку. — Если ты хочешь увидеть меня голой, не обязательно покупать новую ванну, — посмеялась она, — И… ты уверен, что в дальнейшем это понадобится? Его взгляд стал острым, сканирующим. Он уловил скрытый смысл в её словах, тот самый, что она оставила недосказанным. «В дальнейшем». Когда его раны заживут. Когда её тело изменится. Когда в их жизни появится нечто большее, чем вдвоём в тесной ванне. — Ты права, — кивнул он. — Видишь… — В дальнейшем, нам понадобится дом по больше, — перебил он ее, — У нас будет дом. София стояла, не в силах пошевелиться. Воздух словно выкачали из комнаты. Она медленно повернулась и увидела, как его взгляд стал отсутствующим, будто он смотрел сквозь стены их маленькой квартиры, видя очертания другого места. Места с крепкими стенами и тишиной, которую не нарушат сирены. — С камином, — добавил он, его голос был низким и ровным, но в нём слышался лёгкий, непривычный отзвук чего-то тёплого. — Чтобы ты могла согреться, если вдруг станет холодно или читать. Детская будет между нашей комнатой и ванной, — продолжил он, и слова эти выстроились в чёткую, неумолимую логическую цепь. — Минимальное расстояние для экстренного реагирования. И звукоизоляция. Чтобы шум воды их не будил. София слушала, заворожённая. Он не просто бросал фразы. Он возводил стены в воздухе, расставляя комнаты с тактической точностью полевого командира, планирующего лагерь. Детская — не как место для грёз, а как объект, требующий безопасного расположения и контроля. Но, кое что заставило ее встрепенуться. — Их? — переспросила она, и это единственное слово прозвучало оглушительно громко в тишине кухни. Он замер. Его взгляд, секунду назад такой уверенный и острый, дрогнул и ушёл в сторону. Редкая, почти несвойственная ему неуверенность скользнула по его лицу. Он провёл рукой по затылку, жестом, который она раньше у него не видела. — Стратегическое планирование, — произнёс он, и его голос впервые за весь разговор прозвучал чуть приглушённо, почти смущённо. — Всегда учитываю наихудший и... наилучший сценарий. «Наилучший сценарий». Множественное число. Они. Не один ребёнок. Он не просто планировал одного наследника для своей крепости. Он уже видел там двоих. София смотрела на него, и её сердце бешено колотилось. Он не просто строил дом. Он строил семью. Со всеми вытекающими — с двумя спальнями для детей, с расчётом на шум, на беготню, на жизнь, которая не умещалась в узкие рамки одного ребёнка. — Наилучший сценарий, — медленно повторила она, и её губы тронула улыбка, в которой смешались нежность, изумление и лёгкая истерика. — Значит, двое? Он снова посмотрел на неё, и на сей раз его взгляд был прямым, твёрдым, полным той же стальной решимости, с какой он брал штурмом здания. — Минимум. Для тактического преимущества. — Хорошо, — кивнула она, — А где будет мой кабинет? — Кабинет? — переспросил он. — Да, что бы я могла… я же не смогу быть на базе, а двое… это дорого, Саймон. — София, — выдохнул он, — Это было тонко, но я изучал тебя. — В каком смысле? — делая вид, что она ничего не поняла, она отвернулась к плите. — Путем навязывания ложной цели, ты пыталась выведать, кем я вижу тебя. Просто мамой или мамой-оператором, что вместе с мужем пропадает на базе, спасая тысячи жизней, — его голос прозвучал прямо у неё за спиной, низкий и безошибочно точный. — И… кто я там? — робко спросила она. — Я… я был бы очень рад, если бы ты была просто мамой, — начал он, — Мамой, с очень сложным и героическим прошлым. Потому что иначе, я стану параноиком, буду думать, что твое рабочее место отследят, что когда я вернусь, войду не в семейное гнездо, а в могилу. Он замолчал, и в его глазах, таких всегда уверенных, промелькнула тень настоящего, неприкрытого страха. Это было куда страшнее, чем любая его стальная решимость. — Я могу попробовать, — тихо ответила она, — Но… я хочу, что бы в замен, когда вам на пути встретится опасное задание, ты не пошел на него. Что бы в тот момент, ты подумал не как Капитан Гоуст, а как мой муж Саймон, которого ждут дома. Моя просьба эгоистична, я прошу тебя, уйти из армии, когда… когда новая миссия будет опасной. Я знаю, что это невозможно, я знаю, что я возможно оскорбила или обидела. Но… я не смогу смотреть в глаза нашим детям, когда на порог нашего дома придет Прайс, с флагом в руках и посмертной медалью за отвагу. Он стоял, превратившись в статую. Воздух в кухне стал густым и тяжёлым, будто заряженным грозой. Его лицо, обычно — маска контроля, было обнажено. Она видела, как под тонкой кожей на висках пульсирует кровь, как сжимаются челюсти. Он не дышал. — Ты... не оскорбила, — его голос был чуть громче шепота, но резал стеклом. — Ты... потребовала капитуляции. — Это слишком? — она резко втянула воздух, пытаясь сдержать слезы. — Это... честно, — он выдохнул, и его плечи опустились, будто с них сняли невидимый бронежилет. — Слишком честно. Как выстрел в упор. Он провёл рукой по лицу, и она увидела, как дрожат его пальцы. — Я не могу дать слово, которое, возможно, не смогу сдержать. Но я дам другое. — Он снова посмотрел на неё, и в его взгляде была та же сталь, что и на поле боя, но направленная теперь внутрь себя. — Я буду драться за возвращение. Как одержимый. За каждый вздох, за каждый шаг. Не ради миссии. Ради этой секунды. Чтобы снова услышать, как ты говоришь мне «это слишком». Он прижал её ладонь к своей груди, к шраму под тканью рубашки. — Это мой новый протокол. Единственный, который имеет для меня значение. — Хорошо, — голос на мгновение стал твердым, но следующие слова прозвучали сдавленно, — Но если ты умрешь… — предательская слеза сорвалась с ресниц, — Я убью тебя. Хриплый, сдавленный звук вырвался из его груди — нечто среднее между смехом и стоном. Он притянул Софию к себе, спрятав лицо в её шее, ее плечи слегка вздрагивали. — Все, садись за стол, — отпрянув, она смахнула с лица слезы.

***

Спальня была погружена в полумрак, освещённая только полоской света из-под двери ванной. Гоуст сидел на краю кровати, уже переодетый в тёмные спортивные штаны. Его спина была напряжена, локти упирались в колени, а взгляд отсутствующе упирался в узор на ковре. Он не готовился ко сну. Он нёс незримый караул. Из-за двери донёсся тихий плеск воды, и его плечи инстинктивно вздрогнули. Не от испуга. Это была реакция на изменение акустической обстановки — новый параметр для анализа. Он прислушался, оценивая ритм. Всё было в норме. Угрозы нет. Когда вода стихла, и наступила тишина, его тело не расслабилось. Напротив, он замер в ещё более собранной позе, как сторожевой пёс, уловивший отдалённый шорох. Его пальцы сжались в свободные кулаки. Дверь в ванную открылась, выпустив облако пара. София вышла, закутанная в халат, с полотенцем на голове. Она двигалась медленно, устало волоча ноги. Увидев его сидящим, она на мгновение замерла. — Саймон? Всё в порядке? Он медленно поднял на неё взгляд. В его глазах не было паники. Только та самая ледяная, отточенная ясность, что бывала у него перед штурмом. — Проверка периметра, — тихо ответил он, и его голос прозвучал чуть хрипло. — Всё чисто. Он не проверял замки на дверях. Он проверял себя. Свою реакцию. Свою способность оставаться начеку даже здесь, в безопасности их дома, под звуки её беззаботного плескания в воде. Это был его способ сказать: «Я снова в строю. Я снова могу тебя защитить». София поняла. Она не стала подходить ближе, не стала пытаться его успокоить. Она просто кивнула, её взгляд сказал: «Я знаю». — Ложись, — мягко приказала она. — Твой протокол. Восемь часов сна. Он задержал взгляд на ней ещё на секунду, словно сверяя её образ с внутренним эталоном, а затем медленно, послушно, откинулся на подушку. Его тело вытянулось вдоль края кровати, оставляя ей пространство, но оставаясь между ней и дверью. Он следил, как она стянула с головы полотенце, лениво бросая его на спинку стула, как достав из кармана халата расческу, начала медленно, методично разбирать спутанные пряди. Каждое движение было усталым, почти механическим. Его взгляд, за секунду до этого бывший ледяным сканером, смягчился. Он видел не потенциальную угрозу, а знакомый до боли ритуал. Мышечная память подсказывала ему вес её головы на его плече, когда она делала это сидя на диване, пока он смотрел сводки разведки. Распутав и расчесав влажные волосы, она заплела их в косу. Сбросила с плеч халат, свет из ванной выхватывал из полумрака плавные изгибы её тела, бледную кожу, тонкую полоску трусиков. Она не делала это специально, не кокетничала. Это было просто... удобно. Привычка. Но для него это стало пробоем в системе. Его дыхание замерло. Лёд сканера в его взгляде треснул, уступая место чему-то тёмному, первозданному. Он видел не уставшую женщину, готовящуюся ко сну. Он видел её. Ту, чей образ носил в себе все эти месяцы как талисман. Ту, чьё прикосновение было единственным лекарством от адской боли. Его пальцы непроизвольно сжали край простыни. Мускулы на животе, ещё не до конца зажившие, напряглись, но на этот раз не от боли, а от вспыхнувшего вдруг желания. Острого, физического, сметающего всю его вышколенную дисциплину. Он видел каждую родинку на её спине, знакомую и выученную как карту. Видел, как тень ложится в изгиб талии. И в этот момент он был не солдатом, вернувшимся с войны. Он был просто мужчиной, которого дьявольски долго не было дома. София почувствовала его взгляд. Острее, тяжелее, чем минуту назад. Она обернулась и встретилась с его глазами. И всё поняла без слов. Воздух в спальне стал густым, сладким и опасным. — Саймон... — её шёпот прозвучал как предупреждение и как приглашение одновременно. Он не ответил. Он медленно, с хищной грацией пантеры, поднялся с кровати и сделал шаг к ней. Его тень накрыла её, и София инстинктивно отступила, наткнувшись спиной на комод. Гоуст не спешил. Его взгляд скользнул по её обнажённым плечам, задержался на трепетной ямочке над ключицей, где пульсировала жилка. Он поднял руку, и его пальцы, шершавые от старых шрамов и мозолей, коснулись её щеки. Прикосновение было обжигающе нежным, почти невесомым, но София вздрогнула, будто от удара током. — Ты... — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой силы, — ...слишком красива. Это отвлекает. Он наклонился, и его губы опалили её шею чуть ниже мочки уха. Не поцелуй, а скорее вдыхание, смакование. Она выдохнула, её пальцы впились в его майку, сминая ткань. — Саймон, протокол... — попыталась она протестовать, но голос предательски сорвался на стон, когда его ладонь скользнула по её боку, большой палец провёл по нижнему ребру. — К чёрту протокол, — прошептал он ей в губы, прежде чем захватить её рот в яростном, властном поцелуе. В этом поцелуе не было ничего лечебного. Это было нападение. Завоевание. Месяцы разлуки, страха и боли выплеснулись наружу единым, неудержимым потоком. Его руки обхватили её бёдра, и он легко, почти без усилий, приподнял её, усадив на край комода. Зеркало задрожало за её спиной. Он оторвался, чтобы перевести дух, его лоб прижался к её лбу. Глаза горели в полумраке диким, первозданным огнём. — Я так по тебе скучал, — выдохнул он, и в этих простых словах был весь ужас и вся тоска тех долгих месяцев. — Каждую секунду. Каждую ночь. Его рука скользнула между ними, большой палец провёл по тонкой полоске кружева на её бедре. — Снимешь сама? — его голос был обманчиво ровным, но София чувствовала, как дрожит его тело, прижатое к ней. — Или помочь? — Саймон, тебе нельзя… — Я буду работать бедрами, — прозвучал его голос у ее шеи, опаляя кожу дыханием, — Прямо здесь, стоя. Так что, мне помочь тебе с бельем? — Помоги, — кивнула она, — Но ты не будешь двигаться. — Хитро, — его голос прозвучал низко и одобрительно, будто она нашла элегантный обходной путь в системе безопасности. В его глазах вспыхнула тёплая искра азарта, смешанная с голодом. Большие, шершавые ладони легли на её бёдра прямо над тонким кружевным краем. Его большие пальцы медленно, почти гипнотически, стали водить по нежной коже внутренней поверхности её бёдер, заставляя её вздрагивать. — Значит, придётся снимать другим способом, — он наклонился, и его губы опалили её плечо, пока его пальцы зацепляли тонкую ткань. — Медленнее. Осторожнее. Он не рвал и не дёргал. Его движения были полны сдержанной силы, почти ритуальной в своей медлительности. Большие пальцы, грубые от мозолей, зацепились за тонкое кружево на её бёдрах. Он не сводил с неё взгляда, ловя каждую микроскопическую реакцию на её лице — затемнение зрачков, легкую дрожь век, едва заметное приоткрытие губ. Сначала он лишь сдвинул ткань на сантиметр, обнажив чуть больше кожи на её лобке. Его пальцы скользнули ниже, ладони плотно обхватили её ягодицы, чтобы продолжить путь вниз. Каждый новый дюйм обнажённой кожи был маленькой победой, каждое её непроизвольное движение бёдрами навстречу — сдавленное, стыдливое, — заставляло его кровь бежать быстрее. Он присел на корточки, следуя за опускающейся тканью, его дыхание горячими волнами касалось её оголённой кожи. Когда кружево достигло её бёдер, он одним плавным, но уверенным движением стянул их до колен, а затем и до щиколоток. Только тогда он поднял голову, его взгляд, тёмный и тяжёлый от желания, скользнул снизу вверх по её обнажённому телу, смакуя всю картину целиком. — Вот и всё, — его голос прозвучал низко и хрипло, пока он снимал трусики с её ноги. — Препятствие устранено. Он выпрямился во весь свой рост, откинув скомканное кружево через плечо. Бесформенная тень ткани на мгновение задержалась в воздухе и бесшумно исчезла в полумраке комнаты. Теперь между ними не было ничего. Только заряженное пространство, дрожащее от невысказанного желания. — Что дальше? — хрипло спросил он. — Поцелуй меня. Его реакция была мгновенной и безоговорочной. Он не просто наклонился — он накрыл её, но его губы оказались на её губах с поразительной нежностью. Это был не стремительный штурм, а медленное, глубокое погружение. Одна его рука вцепилась в её волосы, другая — легла на её спину, прижимая так, чтобы между ними не оставалось ни миллиметра свободного пространства. Он целовал её так, будто пытался запечатать в этом поцелуе все долгие месяцы разлуки, всю боль, всю тоску. Опустив слегка дрожащие от возбуждения руки вниз, её пальцы, скользнувшие под резинку, встретили не мягкую кожу, а твёрдую, горячую упругость. Он уже был готов, напряжён и пульсировал у неё в ладони. София медленно, нарочито невинно, провела кончиками пальцев по всей длине, ощущая, как он вздрагивает под её прикосновением. Кожа была натянутой, почти шёлковой, и невероятно горячей. Она сжала его чуть сильнее, и из его груди вырвался сдавленный, хриплый стон. — София... — это было не предупреждение, а мольба, полная отчаяния и нетерпения. Но она не спешила. Её пальцы продолжали свой медленный, мучительный путь, смакуя его реакцию, его короткие, прерывистыё вздохи, то, как его руки впились в её бёдра, но не смели сдвинуть её. Она играла грязно, это была маленькая месть, за то, что он нарушил свой режим. Она играла с огнём, и оба они это знали. Её губы, обжигающие и неуловимые, танцевали в миллиметрах от его рта, сводя с ума. Каждый раз, когда он инстинктивно тянулся к ним, она отводила голову, оставляя его в пустоте, полной её дыхания и собственного безумия. — Терпение, — её шёпот был горячим обещанием и холодной пыткой. — Это тоже часть протокола. Ты должен научиться... ждать. Её пальцы между тем не прекращали свою работу. Медленные, плавные движения по его напряжённой плоти заставляли его бёдра непроизвольно дёргаться. Он стиснул зубы, пытаясь загнать обратно стон, но он вырвался — хриплый, сдавленный. Его руки, всё ещё впившиеся в её бёдра, дрожали от усилия не сорвать её с комода и не взять то, что она так дразняще удерживала. Она наблюдала за его борьбой с тёмным, почти жестоким удовлетворением. Это была её месть — не злая, но справедливая. Месть за каждый день страха, за каждую бессонную ночь, за его упрямство и его шрамы. Она заставляла его чувствовать ту самую беспомощность, что терзала её все эти месяцы. — Проси, — выдохнула она, наконец позволив губам коснуться его, но лишь на мгновение, прежде чем снова отстраниться. — Скажи, чего ты хочешь. — Хватит, — его голос прозвучал не как просьба, а как приговор. В одно мгновение всё изменилось. Его руки, до этого дрожащие от сдерживания, стали стальными тисками на её бёдрах. Он сорвал её с комода, и её спина с глухим стуком встретилась с холодной стеной. Весь его вес, вся его мощь обрушились на неё, прижимая, лишая возможности отступить. — Игры окончены, — прошипел он ей в губы, его дыхание было горячим и яростным. — Ты хотела посмотреть, кто здесь главный? Смотри. Одна его рука всё ещё держала её за бедро, вторая резко потянула вниз его собственные штаны, освобождая напряжение. Он не стал больше ждать, не стал искать нежности. Резким, точным движением он вошёл в неё, заставив её вскрикнуть — не от боли, а от шока, от этой внезапной, всепоглощающей полноты. — Теперь ты чувствуешь? — его голос был хриплым, каждое слово отдавалось в ней толчком. — Это не игра. Это — я. Тот, кто вернулся. Тот, кто всегда будет возвращаться к тебе. Запомни это. — С-саймон… — простонала она, — Рана… — Заживёт, — его голос прозвучал приглушённо, губы прижались к её виску. Но его движения, яростные и властные, стали чуть более сдержанными. Он не остановился, нет. Но теперь каждый толчок был не просто взятием, а подтверждением. — С тобой... всё заживает. — Н-на кровать, п-пожалуйста, хот-я-бы. — Нет. Его отказ прозвучал тихо, но окончательно. Он прижал её к стене ещё сильнее, его бёдра продолжали свой неумолимый ритм. — Здесь. Прямо здесь. — Его губы обожгли её плечо. — Чтобы ты помнила. Каждый раз, проходя мимо этого места. Это было не просто желание. Это был ритуал. Он отмечал территорию, заново вписывая себя в ландшафт их дома, в её плоть, в её сознание. Он хотел, чтобы даже стены помнили, что он вернулся. Что он здесь. Что он её. — Смотри на меня, — приказал он хрипло, и когда её глаза, полные слёз и страсти, встретились с его взглядом, он замедлил движения, сделав их почти невыносимо глубокими. — Видишь? Я цел. Я жив. И я твой. — Мг, — лишь смогла она выдавить из себя, откидывая голову назад, утыкаясь макушкой в стену. — Нет. — Его рука резко высвободилась и впилась в её волосы, отрывая затылок от стены и принудительно возвращая её взгляд к себе. — Ты будешь смотреть на меня. Его движения вновь стали резкими, почти яростными, но теперь — выверенными, как удар клинка. Каждый толчок был пунктом в договоре, который он заключал с её телом, с её душой. — Скажи моё имя, — потребовал он, его дыхание обжигало её губы. — Не стоны. Моё имя. — Саймон... — вырвалось у неё, больше похожее на стон, но он услышал в нём признание. — Снова. — Саймон! — на этот раз громче, отчаяннее, когда он сменил угол, находя то самое чувствительное место внутри неё. Это было её капитуляцией. Её согласием. Её возвращением ему самого себя. В её голосе, в её взгляде, в каждом вздрагивании её тела он читал то, что не мог получить от врачей, от зеркала, от собственного израненного тела — подтверждение, что он жив. Что он здесь. Что он — её Саймон. И только тогда, когда её ногти впились ему в спину, а её тело затрепетало в долгожданной разрядке, он позволил себе отпустить контроль. Сдавленный, хриплый крик вырвался из его груди, и он навалился на неё, прижимаясь колючей щекой к её плечу, беззвучно шепча её имя снова и снова, как мантру, как единственную правду в этом мире.

***

Они лежали в тишине, в кромешной тьме, под тяжестью одеяла и пережитого. Дыхание выравнивалось, сердцебиение успокаивалось. Она лежала обняв его руку, уткнувшись горячим лбом в его плечо. Мускулы были расслаблены, но всё ещё твёрды — напоминание о той силе, что только что владела ею. Его пальцы шевельнулись, и большая ладонь накрыла её руку, лежавшую на его груди. Не сжимая, просто накрыла. — Я был слишком резок, после большого перерыва, — он замолк, — Тебе не больно? — Больно, — прошептала она ему в плечо, и он напрягся. Но она тут же прижалась губами к его коже, смягчая удар. — Но это... хорошая боль. Как после тренировки. Та, что напоминает, что ты живой. Он выдохнул, и напряжение покинуло его тело, сделав его по-настоящему тяжёлым и мягким рядом с ней. Его рука, лежавшая на её руке, наконец сжала её — нежно, но твёрдо. — Хорошая боль, — повторил он шёпотом, как будто проверяя новое, незнакомое понятие. — Я запомню. Он повернулся на бок, столкнувшись с ней нос к носу в темноте. Его пальцы коснулись её щеки, смахнули мокрую прядь. — И, мне следует учесть, в следующий раз, что ты не подчиняешься приказам офицера, — она хрипло усмехнулась, — Неужели, даже в наезднице, ты меня… перевербуешь? — Всегда, — его голос приобрёл знакомые стальные нотки, но в нём плескалась тёплая, тёмная усмешка. — Это не перевербовка. Это... приведение к общему знаменателю. Его рука скользнула с её щеки на шею, большой палец провёл по линии челюсти. — Ты отдала приказ «не двигаться». Я выполнил. А потом... ты нарушила свой же протокол, начав двигаться сама. — Он приблизил губы к её уху. — Так что, технически, это ты сама всё испортила. Я лишь... восстановил дисциплину. Он откинулся на подушку, и в темноте она почувствовала, как он улыбается. Широко и по-мальчишески. — Не-ет, — протянула она, приподнявшись на локте, — Я сказала: «Ты не будешь двигаться». Капитан, вы нарушили приказ. — Обжалуйте, — парировал он, его голос стал низким и вкрадчивым. Его рука легла ей на спину, притягивая её так, что она оказалась сверху, нависая над ним. — Но учтите... за ложное обвинение полагается наказание, — он заставил ее чуть приподняться и когда его руки направили ее вниз, он вошёл в неё снова, и на этот раз всё было иначе. Не было ярости или борьбы за власть. Было только медленное, глубокое соединение, в котором они оба дышали в унисон. — Видишь? — его шёпот был горячим против её губ. — Иногда... сдача — это тоже победа. Его руки лежали на её бёдрах, не направляя, а просто поддерживая, позволяя ей задавать темп. Это была её очередь вести, её очередь брать, и в этой тихой капитуляции была сила, которую она никогда раньше не испытывала. — Теперь твой ход, София, — прошептал он, его глаза закрылись, отдаваясь ощущениям. — Покажи мне, на что способна настоящая дисциплина. Она замерла на мгновение, чувствуя его полное подчинение. Затем её тело начало двигаться — не в яростном ритме, как прежде, а в медленном, волнообразном танце. Каждое движение было выверенным, каждое погружение — бездонным. Она откинулась назад, уперевшись ладонями в его бёдра, и её тело изогнулось в тёмном силуэте против занавесок, пропускающих лунный свет. Её шея была вытянута, рот приоткрыт в беззвучном стоне, а грудь высоко поднята. Она двигалась теперь с новой силой — не просто принимая, но владея. Контролируя каждый дюйм, каждое мгновение этого соединения. Её пальцы впивались в его мускулистые бёдра, не для направления, а как якоря, точки опоры в этом море ощущений. Она задавала ритм — неистовый, неумолимый, первобытный. Это был танец, в котором она была и ведущей, и ведомой, полностью отдавшейся власти, которую он ей добровольно отдал. Он лежал под ней, его руки лежали на ее талии, просто придерживая. Его глаза были прикованы к ней, к этому зрелищу её абсолютной свободы и силы. В этом была своя, особенная красота — видеть, как она, всегда такая собранная и контролируемая, теряет всякий контроль, но при этом полностью владеет им, владеет им обоими. — София... — его голос сорвался, когда она наклонилась вперед, положив руки ему на грудь, не прекращая своего движения. Её волосы касались его лица, смешиваясь с его потом. — Саймон? — Ты... нереальная, — прошептал он, и в его глазах читалось не только желание, но и благоговение. — Продолжай. Пожалуйста. Она замерла на мгновение, её тело всё ещё обнимало его, пульсируя в такт их общему дыханию. В его глазах она увидела не просто страсть, а нечто большее — благодарность, преданность, почти мольбу. — Кажется, мне нужна помощь, — прошептала она, — Ты сможешь мне помочь? — Всегда, — его ответ был немедленным и безоговорочным, как выдох. В его глазах вспыхнула та самая знакомая стальная решимость, что он носил на поле боя, но теперь она была направлена на неё. Он перевернул их, и в одно мгновение мир Софии сузился до его тени над ней, до ладоней, уверенно легших на её бёдра, до его взгляда, тёмного и полного обетования. — Где именно требуется помощь? — его голос был низким, тактическим. Он сместил бёдра, и тупой, влажный звук их соединения прозвучал в тишине комнаты. — Здесь? Он двинулся снова, медленно и глубоко, заставляя её выгнуться. — Или... здесь? — его рука скользнула между их тел, и большой палец нашёл ту самую чувствительную точку, от которой у неё потемнело в глазах. Он наклонился, и его губы коснулись её века, её щеки, уголка её рта. — Сообщи цель, — прошептал он ей в губы, — и я выполню задание. — Всё... — её голос сорвался на стон, когда его пальцы усилили нажим. — Везде... нужно... везде. — Понял. — В его голосе прозвучала знакомая, хищная уверенность. — Приступаю к полному устранению проблемы. И он приступил. Его движения были уже не просто соединением, а целенаправленной, выверенной атакой на каждую клеточку её тела, которая могла чувствовать. Он знал её карту лучше, чем любую боевую зону. Каждый толчок, каждое касание его пальцев, каждый вздох на её коже — всё было рассчитано на то, чтобы довести её до того края, где не оставалось ни мыслей, ни страхов, только белое, ослепляющее ничто. Когда её тело затрепетало под ним, он не остановился. Он лишь изменил ритм, став ещё глубже, ещё неумолимее, заставляя одну волну наслаждения накатывать за другой, пока она не перестала понимать, где заканчивается она и начинается он. И только когда её сознание почти уплыло, когда её пальцы бессильно скользнули по его спине, он позволил себе собственную разрядку — тихий, сдавленный стон, который был похож на выдох облегчения после долгой, изматывающей битвы. Он рухнул рядом с ней, тяжело дыша, и в тишине комнаты было слышно только их общие, выравнивающиеся сердца. — Миссия... выполнена? — наконец прошептал он, поворачивая голову к ней. Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Помощь была оказана. С лихвой.

***

Лучи утреннего солнца пробивались сквозь щели в шторах, окрашивая комнату в тёплые полосы. София проснулась от привычного внутреннего будильника, её тело отозвалось глубокой, приятной ломотой. Она повернулась и увидела его. Саймон спал на спине, одна рука закинута за голову, другая лежала на груди, прямо поверх шрама. Его лицо, наконец, было расслабленным, без следов боли или напряжения. Она бесшумно выбралась из кровати, натянула его заброшенную футболку и на цыпочках вышла на кухню. Воздух быстро наполнился ароматом свежего чая и зажаривающегося бекона. Она готовила механически, её мысли были там, в спальне, с ним. С тем, как его тело откликалось на её прикосновения, с тем, как он шептал её имя. Она не услышала его шагов. Просто в какой-то момент почувствовала его взгляд. Он стоял в дверном проёме, опёршись о косяк, в одних штатах, его волосы были взъерошены, а глаза — те самые, ясные и острые, но теперь в них читалась тёплая, сонная глубина. — Все в порядке? Мышцы не болят? — сразу же спросила она, — Ей богу, Саймон это было безответственно. — Причитаешь так, словно мы уже лет тридцать женаты, — его руки сомкнулись ее талии. — А разве нет? — она повернулась к нему, всё ещё смущённая и взъерошенная, но в её глазах плескалась тёплая, сонная нежность. — По моим подсчётам, вчерашний вечер стоил мне как минимум десяти. Она потянулась и провела пальцами по его щеке, по грубым волоскам. — И не меняй тему. Больно или нет? Он поймал её руку и прижал ладонь к своим губам. — Стоило того, — ответил он просто, и в этих двух словах был весь ответ. И на её тревогу, и на её упрёк, и на невысказанное «я боялась». — Каждый мускул. Каждый... хруст. — Я позвоню твоему врачу, — отчеканила она. — И что ты ему скажешь? «Алло? Доктор? Мой муж вчера меня так хорошо отымел, но я беспокоюсь, не повлияет ли это на его внутренности?» — Саймон! — её голос срывался между ужасом и истерикой. — Это же... непрофессионально! Он стоял, скрестив руки на груди, с самым невинным видом, какой только мог изобразить человек с лицом профессионального убийцы. Только лёгкий тремор в уголке губ выдавал его. — Я просто предлагаю наиболее точную формулировку для медицинского отчёта, — парировал он, его голос был ровным, но глаза смеялись. — Честность — лучшая политика. Особенно с терапевтами. — А знаешь, что? — она повторила его позу, — Да, именно так я и скажу. Тишина. Она выдержала его взгляд, её подбородок был высоко поднят, а в зелёных глазах горел вызов. Она не шутила. Или шутила, но настолько мастерски, что даже он, сканер лжи человеческого поведения, не мог этого определить. Тремор в уголке его губ замер. Брови медленно поползли вверх. Он изучал её, перебирая в уме возможные варианты развития событий. — Ты... не шутишь, — наконец констатировал он, и в его голосе впервые зазвучало нечто, отдалённо напоминающее... уважение, смешанное с лёгким ужасом. — Абсолютно нет, — она подошла к телефону и взяла его в руки. — Честность, как ты сказал, лучшая политика. Думаю, доктору будет интересно узнать о... твоих методах реабилитации. Возможно, он даже внесёт их в учебник. Её палец завис над экраном. Она смотрела на него, и в её взгляде читалось: «Ну что, капитан? Готов к последствиям своей откровенности?» Он видел всё: её сжатые кулаки, румянец на щеках, блеск в глазах. Она блефовала. Но блефовала так, что ставила на кон его репутацию, его достоинство и, возможно, его следующее медицинское освидетельствование, которое наверняка включало бы унизительные вопросы о «нагрузках интимного характера». Уголки его губ снова дрогнули. На этот раз в полную, беззвучную улыбку. — Звони. Он произнёс это тихо, но с такой стальной уверенностью, что у Софии на мгновение перехватило дыхание. Его улыбка стала шире, открывая зубы. Это была не уступка. Это был вызов. Новый уровень их игры. — Но учти, — продолжил он, его голос приобрёл опасные, бархатные нотки, — если уж мы пошли путём тотальной честности... Придётся рассказать всё. До последней... подробности. Он сделал шаг вперёд, отрезая ей путь к отступлению. — О том, как ты приказала мне не двигаться. О том, как сама нарушила этот приказ. О том, как я... восстанавливал дисциплину. Его рука легла на её талию, притягивая её так, что она почувствовала каждый напряжённый мускул его тела. — Думаешь, твой доктор готов к такому... откровенному отчёту о состоянии пациента? — прошептал он ей в губы. Он принимал её блеф. Ставя на кон всё. Её решимость против его бесстыдства. И в его глазах она прочитала — он не отступит. Для него это была уже не шутка, а новая миссия. И он был готов довести её до конца. Резко вдохнув, София кивнула, нажимая на кнопку вызова. — Как мне представится? — поднося телефон к уху, уточнила она, — Мисс Чапман, или Миссис Райли? Секунда. Две. Глаза Саймона сузились, но он не отступил. Он наблюдал, как её палец сжимается на корпусе, как глотает она комок в горле. Он видел крошечную каплю пота на её виске. — Миссис Райли, — его голос прозвучал тихо, но с лезвийной чёткостью, перекрывая гудки. — Скажи, что ты миссис Райли. Это был уже не вызов. Это было посвящение. Признание в самом главном преступлении — в том, что они принадлежат друг другу не только в спальне, но и в мире, со всеми его дурацкими правилами, врачами и телефонами. В трубке щёлкнуло. Женский голос, бодрый и профессиональный, произнёс: «Кардиологическое отделение, слушаю вас». София замерла. Её взгляд, полный паники и какого-то дикого восторга, впился в Саймона. Он медленно кивнул, его глаза говорили: «Давай. Сделай это». Она закрыла глаза. — Здравствуйте... — её голос дрогнул, но не сломался. — Это София Райли. Я звоню по поводу... моего мужа. — Слушаю вас, — донеслось из телефона. — Мистер Саймон Райли, проходил у вас реабилитацию после ранения в брюшную полость, был поврежден кишечник. — Да, конечно, помним мистера Райли, — голос в трубке стал чуть более настороженным. — Что случилось? Открылось внутренне кровотечение? Поднялась температура? Саймон стоял в двух шагах, его руки скрещены, и он не сводил с неё взгляда. Уголки его губ были поджаты, но в глазах горел азарт. Он наслаждался этим спектаклем, который они затеяли. София сделала глубокий вдох, её пальцы побелели, сжимая телефон. — Нет, ничего из этого, — она попыталась сделать голос максимально деловым, но он всё равно дрожал. — Просто... вчера вечером он... подверг свой организм... нештатным физическим нагрузкам. Значительной интенсивности. Из трубки повисло молчание. Затем кашель. — Нештатным... нагрузкам? — переспросила медсестра. — Мистер Райли, он... поднимал тяжести? Врач же строго-настрого... — Нет! — София слишком резко перебила, чувствуя, как горит всё её лицо. — Не тяжести. Это было... это... Она посмотрела на Саймона, ища спасения, но он лишь поднял бровь, словно говоря: «Ну? Дошла до точки невозврата. Завершай миссию». — ...горизонтальные упражнения, — выпалила она, закрывая глаза от стыда. — Высокой... амплитуды. В трубке воцарилась такая тишина, что был слышен лишь лёгкий фон больничной суеты. Саймон, стоявший напротив, беззвучно закатил глаза, изображая немое «горизонтальные упражнения? Серьёзно?», но его плечи слегка подрагивали от сдерживаемого смеха. — Можете описать по подробнее? Это нужно для… понимания общей нагрузки. — Эээ, ну, вам это как описать? Простым языком? — она закрыла свободной рукой лицо, медленно опускаясь на корточки. — Да, можете простым, — ответила медсестра. — Хорошо, — голос Софии прозвучал приглушённо из-за ладони. Она сделала глубокий вдох, всё ещё сидя на корточках, и выдохнула в пол отчаянное: — Мы занимались сексом. Очень активным и продолжительным. Сначала у стены, потом на кровати. В трубке повисла оглушительная тишина. Даже привычный больничный гул исчез, словно и оператор на том конце застыл в немом шоке. Саймон, стоявший рядом, резко выпрямился. Все следы смеха слетели с его лица, сменившись абсолютным, леденящим ужасом. Его взгляд метнулся к телефону, потом к Софии, сидевшей на корточках с горящими ушами. В его глазах читалась одна-единственная мысль: «Ты сошла с ума». — Сначала у стены... — медленно, с невероятным усилием, проговорила медсестра, и её голос дрожал от сдерживаемых эмоций — смеха, шока или профессионального ужаса, было непонятно. — Понятно. Эм, мистера Райли беспокоит режущая боль в области ранения? — Нет! — выдохнула София, слишком быстро, почти отчаянно. — То есть... нет, не режущая. Скорее... ноющая. Как после хорошей тренировки. Она поймала на себе взгляд Саймона. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на неё с невозмутимым видом, но в уголках его глаз затаилась усмешка. Он явно наслаждался этим спектаклем. — Ноющая... — медсестра на том конце, кажется, делала заметки. София мысленно представила её запись: «Пациент Райли. Ноющая боль. Причина: интенсивная вертикально-горизонтальная активность», — Миссис Райли, все швы уже зажили и шанс их расхождения примерно пять процентов, сейчас остались лишь остаточные повреждения. Но мышцы пресса еще слабы и… если бы что то пошло не так ваш муж бы испытывал острую боль, а не… — Не стонал от удовольствия? — вставил Саймон, достаточно громко, чтобы его услышали в трубке. София застонала и снова уткнулась лицом в колени, оставив его разбираться с последствиями. В трубке послышался отчётливый вздох. — Мистер Райли, — медсестра, кажется, сдалась. — Поздравляю с... успешной реабилитацией. И напоминаю: умеренность. Даже... в самых приятных... упражнениях. Миссис Райли, вы молодец, что беспокоитесь за здоровье вашего мужа. Но я повторю, умеренно. Желательно… на кровати, без экспериментов. — Принято к сведению, — голос Саймона прозвучал на удивление ровно, почти официально, но София, всё ещё пряча лицо, почувствовала, как его голос немного дрожит от сдерживаемого смеха. — Будем строго придерживаться... рекомендованных локаций. Он положил трубку. В кухне воцарилась тишина, густая и взрывоопасная. София медленно подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз стыда и смеха, волосы прилипли ко лбу. — «Без экспериментов», — процитировала она сиплым шёпотом. — О, боже... Они теперь думают, что мы... извращенцы. Саймон наконец рассмеялся — тихо, глубоко, его тело сотрясалось. Он притянул её к себе, и она уткнулась лицом в его шею, чувствуя, как бьётся его пульс. — Они думают, что мы живые, — поправил он, его губы коснулись её виска. — И что у нас хватает на это фантазии. Это комплимент. Он отстранился, чтобы посмотреть на неё, его глаза сияли тёплым, почти озорным светом. — И, знаешь... — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, — ...а ведь у стены было чертовски эффективно. С тактической точки зрения. Она ударила его по плечу, но уже смеясь, её собственный стыд таял под напором его бесстыдства и этого внезапного, безрассудного счастья. — Заткнись. И не смей даже думать о следующем эксперименте, пока твои мышцы полностью не восстановятся. — Так точно, — он отсалютовал ей, и в его глазах читалось обещание, что это перемирие — лишь временная тактическая пауза. — Там бекон не сгорел? — медленно выпрямилась она. — Я выключил плиту, только ты позвонила, — усмехнулся он. — Молодец. Иначе остались бы без белка на завтрак, — повернувшись к плите, она открыла крышку сковородки. Восемь ломтиков бекона покрылись идеальной золотой коркой. — Я бы компенсировал тебе белок, не переживай. — Чем? — она повернулась к нему, всё ещё держа в руке горячую крышку, — Сделал бы протеиновый коктейль? — Коктейль? — он фыркнул, коротко и презрительно, как будто она предложила ему зарядить винтовку холостыми. — Нет. Это был бы... личный вклад. Высококалорийный. С полной отдачей. Он вынул у неё из рук крышку, поставил её со звоном и прижал ладони к столешнице по обе стороны от неё, снова заключив в клетку из своих рук. — Гарантированно усваивается. Без побочных эффектов. — Его взгляд скользнул вниз, к её губам, затем снова встретился с её глазами. — Если, конечно, не считать... временной потери концентрации. Он был так близко, что она чувствовала его дыхание. И слышала лёгкий, насмешливый подтекст в его словах. Он не просто флиртовал. Он проверял границы её «протокола». Предлагал альтернативный источник белка, который, он точно знал, ей понравится куда больше. — Вы меня соблазняете, Мистер Райли? — шепотом спросила она. — Нет, — его ответ прозвучал тихо, губы в сантиметре от её. — Я информирую о доступных опциях. Его руки лежали на столешнице, сжимаясь в кулаки от напряжения, но он не двигался, давая ей пространство для манёвра. Давая ей власть. — Увы, Капитан, бекон уцелел, — выдохнула она, — Садись за стол, я пожарю яичницу. На его лице на мгновение мелькнуло неподдельное удивление, будто он ожидал любого ответа, кроме этого. Затем его губы медленно растянулись в широкой, одобрительной ухмылке. Он развернулся с преувеличенной выправкой и занял место за столом, сложив руки перед собой, как прилежный ученик. Но его глаза, тёплые и насмешливые, не отрывались от неё. — Понял, — кивнул он, и в его глазах читалось не разочарование, а странное, новое уважение. — Значит, так. Сначала — субординация. Потом... всё остальное. Он послушно уселся за стол, положив руки на колени, как дисциплинированный солдат. Но его взгляд, тёплый и тяжёлый, не отрывался от неё, пока она разбивала яйца на сковороду. — Знаешь, это... мудро, — сказал он тихо, глядя на её спину. — Не давать мне всего и сразу. Дозировать. Как обезболивающее. Шипение яичницы заполнило кухню. Он вдыхал этот простой, домашний звук, словно это был самый дорогой аромат в мире. — И чёрт возьми, как же я по этому скучал. — Это прозвучало так тихо, что она могла и не расслышать. Но его плечи, наконец-то, расслабились. — Знаешь, ты наверное первый человек, который на отказ сделать минет, отвечает, что это мудро, — посмеялась она. — Я не о минете, — его голос приобрёл странную, несвойственную ему мягкость. — Я о... этом. Он жестом обвёл всю кухню — её у плиты, шипящую сковороду, солнечный свет в окне. — О том, чтобы сидеть и знать, что ты где-то рядом. Слышать, как ты двигаешься. Чувствовать этот запах. Знать, что если я протяну руку... — он сделал паузу, — ...то смогу коснуться тебя. Не во сне. А наяву. Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни намёка на привычную сталь. Только обнажённая, почти болезненная искренность. — А от минета я бы не отказался, конечно. Но... позже. Кратко посмеявшись, София покачала головой. — Как мы умудряемся перескакивать с тем о мягкости и теплоты момента на… это. — Потому что это — мы, — он пожал плечами, подхватывая её невысказанную мысль с пугающей точностью. — Пять минут искренности — это наш предел. Дальше либо пуля в лоб, либо похабщина. Я выбираю второе. — И этим людям тридцать два и… сколько тебе там? Сорок? — Сорок два, — поправил он, и в его глазах мелькнула тень той самой ухмылки, но на этот раз с налётом усталости. — В тридцать два мы брали штурмом склады в Каире. В сорок два я чуть не отдал концы на больничной койке. А сейчас... — он поставил кружку, — ...я торгуюсь с тобой за минет, как подросток. Жизнь — весёлая штука. — Тебе сорок два? — шокированно переспросила София. — Сорок два, — подтвердил он, наблюдая, как её брови поползли вверх. — Я думала ты старше года на три-четыре максимум, черт, ты хорошо сохранился! Он фыркнул, и из его груди вырвался короткий, хриплый смех — настоящий, не притворный. — «Хорошо сохранился»? — переспросил он, поднимая бровь. — Это новый код для «выглядишь как покойник на отпуске»? Он отпил чай, но в его глазах играли искорки. — Спасибо, наверное. Хотя, учитывая, что большую часть последних десяти лет меня хранили в полевых условиях, как консервы... да, наверное, сохранился неплохо. Он посмотрел на неё с внезапной серьёзностью. — А ты... ты выглядишь на свои двадцать пять. И это несправедливо. Заставляет чувствовать себя старым грешником, соблазнившим юную фею. — Ты не знаешь, как я выглядела в двадцать пять, — фыркнула она. — Да, но я знаю как ты выглядела в восемнадцать, — согласился он. — Невозможно, мои фотографии есть только дома… — замолчав, она вдруг резко вдохнула. Тогда, на задании в Хатанаге, они были там, он заходил в ее комнату. — Я украл твою фотографию, — признался он, поднимаясь. Он вернулся через минуту и протянул ей фото. Это был ее день рождения, она сидела перед тортом, смеясь. — Боже мой, я такой ребенок здесь, — улыбнулась она, — На следующий день, я заставила дядю ехать в ближайший магазин, где есть краска для волос и покрасилась в красный. — Бунтарка, — усмехнулся Саймон. — А то, — кивнула она, — Ты украл ее до того как мы начали… встречаться. Что тобой движело? — Я хотел сохранить частичку света, что ты излучаешь на этом фото. И ты забыла, я уже поцеловал тебя к тому моменту. София замерла. Воздух словно выкачали из комнаты. Её память лихорадочно перематывала плёнку прошлого. Тот день. Она была зла, очень зла, отвесила ему пощечину на глазах у все базы, за то что он обвинил ее в отношениях с Стефаном, а потом, зажав ее в каком то переулке… — К слову, — начала она, — Я отвесила тебе пощечину, наорала. Почему ты это сделал? Потому что я сказала, что у меня не было секса пять лет или потому что я рассказала, что Стефан — гей? — Я… не знаю, — сорвалось с его губ, — Все и сразу, наверное. Первое, я не мог поверить что ты пять лет была одна, а про Стефана… я понял, что ревновал к нему. А когда ты сказала про Роберта, что он его муж… — Просто, ты уж прости, но я сразу же побежала ему все рассказывать, — посмеялась она, — У нас было две версии, первая тебе стало меня жаль и ты как командир отряда меня поцеловал и вторая, что ты в меня втюрился. И, естественно мы больше склонялись к первому. Саймон застыл. Воздух на кухне снова стал густым, но на этот раз от невысказанной боли. Его лицо, только что такое открытое, снова стало маской, но под ней бушевала буря. — Жаль? — это слово вырвалось у него тихо, с каким-то горьким, хриплым смешком. — Вы думали, мне стало тебя жаль? Он медленно покачал головой, его взгляд стал острым, как лезвие. — София, я не тот человек, который целует из жалости. Я тот, кто целует, чтобы заявить права. Чтобы оставить метку. Чтобы... — он замолчал, подбирая слова, — ...чтобы быть уверенным, что в твоей памяти этот поцелуй будет гореть, как и в моей. Даже если это был первый и последний. — Просто, я была немного шокированна, — начала она, — И к тому моменту ты мне уже нравился… Воздух вырвался из его лёгких коротким, резким выдохом, словно от удара. Все его напряжение, вся стальная собранность мгновенно испарились, оставив лишь оголённое, беззащитное изумление. — Что? — это прозвучало как шёпот, полный не верящего надежды. Он смотрел на неё, и его глаза, всегда такие острые и всевидящие, теперь были просто широко распахнуты. Он видел не оператора, не коллегу, а женщину, которая только что переписала всю историю их прошлого одним простым признанием. — Ты... — он попытался сглотнуть, но его горло, казалось, пересохло. — ...уже тогда? Но… тогда мы выгнали тебя из команды, что бы поймать «Крота». И после того, ты… — Да, — просто кивнула она, — Я не могла поверить, что вы выгнали меня из-за «излишней проблематичности», — она показала воздушные кавычки. — Изначально, Прайс говорил по другому, — отчеканил он, — Мы договаривались сделать все молча, без лишних слов. — Я знаю, Джонни мне все рассказал на награждении, — кивнула она, — Я тогда поняла, что не смотря на то, что я почти до конца верила в то, что это не правда… я верила в то, что вы меня просто выгнали. Но я не обижена, — София протянула ему ладонь, — Я понимаю, что вы сделали это ради моей безопасности, все же на меня охотился сам Генерал. Саймон не взял её ладонь. Он уставился на неё, и его лицо было маской из чистого, немого шока. Казалось, он даже не дышит. — Ты... не обижена? — это прозвучало как эхо, глухое и неверящее. — После всего... после того, как мы заставили тебя поверить, что ты никому не нужна... что ты проблема... — Нет, — она сжала пальцы, призывая взять ее за руку, — По этому мы никогда не говорили об этом? Потому что думал, что я обижена на тебя? На вас? — Думал, — кивнул он, наконец беря ее руку. — У тебя проблемы с логикой, Капитан, — фыркнула она, — Если бы я была обижена на вас, я бы вышла за тебя замуж? Логика. Это слово повисло в воздухе, как удар хлыста. Саймон замер, его мозг, вышколенный анализировать самые сложные тактические ситуации, на мгновение полностью отказал. Он смотрел на её руку в своей, на её лицо, на лёгкую, почти насмешливую улыбку в уголках её губ. И тогда он рассмеялся. Это был не тот хриплый, сдавленный смех, что бывал у него раньше. Это был чистый, почти беззвучный взрыв облегчения, от которого он схватился за край стола, чтобы удержаться на ногах. — Чёрт возьми, — выдохнул он, когда смех наконец отпустил его. Он вытер слёзы с лица тыльной стороной ладони. — Ты права. Это... самая вопиющая логическая ошибка в моей карьере. — У нас был откровенный и мягкий разговор, Саймон, время для похабщины, — протянула она, — Или остановимся на этой теме и позавтракаем? — Завтракаем, — он произнёс это с такой твёрдой, почти ритуальной серьёзностью, будто это был самый важный приказ в его жизни, — Но мы продолжим. Первая тема: «Почему я понравился Софии Чапман» — Райли, — сразу поправила она, беря в руки вилку.

***

Медленно массируя его плечи, София глубоко вдохнула, отводя взгляд в окно. — Ты был… рядом, — начала девушка, — И тихим. Он замер под её пальцами. Это было не то, что он ожидал услышать. Не «сила», не «навыки», не «репутация». Рядом. Тихий. — Рядом? — переспросил он, и его голос прозвучал непривычно глухо. — Ммм, — она кивнула, её пальцы нашли особенно твёрдый узел на его плече и принялись медленно его разминать. — Когда на меня впервые напали на базе, ты не закрыл на это глаза, хотя еще не доверял, не видел во мне достойную единицу. Ты встал на мою защиту, сам подтолкнул меня к тому, что бы я защищала себя. Воздух застыл. Его спина под её ладонями стала абсолютно неподвижной. Это воспоминание было другим. Более ранним. Более... сырым. — Ты помнишь это? — его голос был всего лишь шёпотом. — Каждую деталь. — Её пальцы продолжали свою работу, твёрдые и уверенные. — Ты не встал передо мной щитом. Ты встал рядом. Ты показал мне, что кем бы я не была — я должна защищаться: «Если ты будешь позволять кому — то неважно кому, хоть генералу, измываться над собой вскоре ты станешь обычной грушей для битья…», — процитировала София. — А потом, ты спросила: «Может, мне следует взять вашу фамилию?» — усмехнулся он. — Я добилась своего, — кивнула она, — Но… нет, тогда я увидела в тебе надежного начальника. — И когда этот начальник превратился в объект симпатии? — тихо спросил он. — Мексика, — как само собой разумеющееся, ответила она, — Не задание, мой день рождения. Когда Джонни сказал, что это затеял ты, когда ты дал мне свою футболку. Саймон замер, его взгляд затуманился, возвращаясь в тот вечер. Жара Мексики. Запах пыли и текилы. И она... в его влажной футболке, слишком большой для неё, делающей её такой хрупкой и такой бесконечно дорогой. — Я увидел твою грудь, — это признание слетело с его губ, словно он был маленьким мальчишкой, которого застали на месте где он нашкодил. София застыла. Её пальцы, всё ещё лежавшие на его расслабленной ладони, на мгновение замерли. Затем по её лицу разлилась волна краски, но не стыда, а скорее изумлённого веселья. — Что? — её голос сорвался на высокой ноте. Саймон сглотнул, его уши стали малиновыми. — Когда я бросил тебя вводу, футболка и так была мокрой но… взгляд просто сам скользнул вниз, я сразу же отвернулся. София медленно подняла брови. Веселье в её глазах сменилось тихим, тёплым пониманием. Она наклонилась ближе, так что бы ее губы были в сантиметре от его уха. — Саймон «Гоуст» Райли, — прошептала она, и её голос был бархатным и полным нежности, — неужели могущественный капитан спецназа, способный одним взглядом оценить угрозу в радиусе километра, в тот самый момент... смутился из-за пары очертаний под мокрой тканью? — Там были не очертания… было прямо видно. — Прямо видно? — прошептала она, — Тебе было стыдно? За то что ты увидел? Фактически, ты подсмотрел за своей подчиненной. Это харрасмент, Ка-пи-тан. Саймон резко обернулся. Его лицо, секунду назад расслабленное, снова стало каменной маской, но в глазах бушевала буря — стыд, ярость и что-то дикое, почти паническое. — Я не подсматривал! — его голос прозвучал резко, как выстрел. — Это был несанкционированный визуальный контакт! Я... — он встал на колени, повернувшись к ней, его руки сжали её бёдра, прижимая её к дивану. — ...я немедленно прекратил наблюдение и сместил фокус! — Тише, Саймон, — мягко приказала она, — Вернись на место, я еще не закончила массаж. Его дыхание застряло в горле. Взгляд, полный ярости и паники, на секунду затуманился от несоответствия. Её спокойный, властный тон подействовал на него не как приказ подчинённого, а как просьба жены — та, от которой он не мог отказаться, даже когда адреналин заставлял его драться. — Я продолжу, — проговорила она, возобновляя массаж, — На награждении, я смотрела на тебя, потому что мне становилось легче. Его спина под её пальцами на мгновение застыла. Всё его напряжение, вся ярость и стыд, казалось, вытекли из него одним долгим, дрожащим выдохом. — Я знаю, — прошептал он, и его голос был грубым от сдерживаемых эмоций. — Я видел. Я подумал, что это глупо. Что ты все еще цепляешься за нас. — Я и цеплялась, — её пальцы замедлили движение, ладони легли плашмя на его лопатки, как бы удерживая его на месте, в этом моменте. — Вы были моей командой. Моей семьёй. А ты... — она наклонилась вперёд, и её шёпот стал горячим и влажным у его уха, — ...ты был моим якорем. Единственным, кто не смотрел на меня с жалостью или подозрением. Ты смотрел... как на равную, — она переместила руки на его шею. Он сглотнул, его горло сдвинулось под её ладонью. — А на банкете… после того, как Кейт со мной поговорила, она подошла к вам. Она рассказала, что я хотела пойти в программу политических беженцев и уехать в Австрию? — Да, — это слово прозвучало тихо, но с такой ледяной чёткостью, что по коже побежали мурашки. — Она рассказала. Он медленно повернул голову, и его глаза, тёмные и бездонные, встретились с её взглядом. В них не было ни удивления, ни гнева. Было нечто худшее — полное, безмолвное понимание. — Мы все тогда подумали, что это будет лучше для тебя. Как ты там говорила? «Работа с восьми до шести и полуфабрикаты на ужин»? — Да, — выдохнула она, и её пальцы сжались на его плечах. — И зелёная лужайка перед домом. И соседи, которые не стреляют по ночам. Всё, о чём я... о чём мечтают все солдаты. Она замолчала, её взгляд стал отсутствующим, будто она видела ту другую, несостоявшуюся жизнь. — А потом я посмотрела на Прайса, который пялился в свой стакан, как в пропасть. На Соупа, который пытался разрядить обстановку дурацкими шутками. И на тебя... — её голос дрогнул, — ...который стоял у стены, совершенно неподвижный, и смотрел на меня так, будто я уже мёртвая. Она обхватила его шею руками, прижимаясь лбом к его затылку. — И я поняла, что не могу. Что не хочу той тихой жизни, если в ней нет вас. Нет... тебя. Что полуфабрикаты и зелёная лужайка — это не спасение. Это — капитуляция. А я... — она издала сдавленный, похожий на рыдание звук, — ...я не умею сдаваться. Он развернулся с такой скоростью, что она едва успела моргнуть. В следующее мгновение он уже был на диване, прижимая её к спинке, его руки по обе стороны от её головы. Его лицо было всего в сантиметре от её, дыхание — горячее и прерывистое. — Не смей, — его голос был низким, хриплым от нахлынувших чувств. — Никогда не называй это капитуляцией. То, что ты выбрала нас... выбрала меня... это была не капитуляция. Это был самый храбрый поступок, который я когда-либо видел. Он прижал лоб к её, закрыв глаза. — Потому что ты выбрала ад, в котором знала каждую трещину. Вместо рая, о котором только мечтала. И я... — его голос сорвался, — ...я никогда не перестану благодарить тебя за этот выбор. Даже если он привёл нас сюда. К этому дому. К этой жизни. Ко мне. Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и в его взгляде бушевала буря — облегчение, боль и безграничная преданность. — Ты не сдалась. Ты приняла бой. И чёрт возьми, как же я горжусь тобой за это. — Я тоже горжусь тобой, — улыбнулась она, притянув его. Он рухнул на неё, прижимая к дивану, но на этот раз в его объятиях не было ни ярости, ни отчаяния. Была только всепоглощающая, безмолвная благодарность. Его лицо уткнулось в её шею, и он просто лежал так, тяжело дыша, позволяя её словам проникать в самую глубь его души. — Гордишься... мной? — его голос прозвучал приглушённо, с невероятным, почти детским изумлением. — За что? За то, что я выжил? Это не гордость, это... удача. — Нет, — она провела пальцами по его коротко стриженым волосам. — Я горжусь тобой за то, что ты позволил себе... это. Всего этого. Дом. Меня. Себя — без войны. Для такого солдата, как ты... это куда храбрее, чем любая атака. Он замер, и она почувствовала, как по его спине пробежала дрожь. Он поднял голову, и в его глазах стояли слёзы. Настоящие, немые слёзы облегчения. — Может быть, — прошептал он, и его губы тронули её лоб в нежном, почти благоговейном поцелуе. Они пролежали так с несколько часов, почти не двигаясь, пока за окном утро не начал клониться к обеду. Свет стал ярким и длинным, заливая комнату тёплым сиянием. Они не спали, просто лежали в тишине, слушая, дыхание друг друга. — Ты подлец, — нарушила тишину София, — Ты пропустил утреннюю гимнастику. Саймон, который уже начал было дремать, приоткрыл один глаз. На его лице не было ни тени раскаяния, только ленивое, довольное выражение. — Ммм, — промычал он, прижимаясь носом к её шее. — Врач прописал покой. А твой протокол... — он сделал паузу, чтобы зевнуть, — ...устарел. Требует пересмотра в свете новых данных. — Каких данных? — она попыталась приподняться, но он удержал её, обвив рукой талию. — Данных о том, что объятия жены имеют на 300% более высокий терапевтический эффект, чем утренняя гимнастика, — заявил он с мёртвой серьёзностью. — Я провёл полевые испытания. Результаты очевидны. Он перевернулся на спину, увлекая её за собой, так что она оказалась полулёжа на нём. — Так что, с технической точки зрения, — его губы растянулись в той самой, хищной ухмылке, — я не пропустил гимнастику. Я... оптимизировал процесс восстановления. Глубоко вздохнув, она лишь покачала головой. — Ладно, — сдалась она, её пальцы принялись рассеянно водить по его груди, вырисовывая невидимые узоры. — Но завтра... завтра ты сделаешь всё по правилам. Обещай. — Обещаю, — он поймал её руку и прижал ладонь к своему сердцу. Ровный, сильный стук был лучше любых клятв. — Но только если ты включишь в протокол утренние объятия. Как обязательную процедуру. Она фыркнула, но не стала спорить. Потому что в его голосе не было привычной стальной уверенности. Была лёгкая, почти неуловимая нотка надежды. И она понимала — для него это был не просто торг. Это был его способ вписать себя в её упорядоченный мир. Стать не исключением из правил, а их частью. — Ладно, — согласилась она, прижимаясь щекой к его груди. — Но только если они будут строго регламентированы. Не более пятнадцати минут. — Двадцать, — парировал он, и его грудь вздрогнула от сдерживаемого смеха. — Семнадцать. И ни минутой больше. — Идёт, — он сомкнул руки на её спине, запечатывая сделку. Телефон в его штанах резко завибрировал, прерывая идиллию. Всё его тело мгновенно напряглось. Расслабленность исчезла, сменившись привычной боевой готовностью. Он не бросился к телефону, а сначала метнул взгляд на окно, затем на дверь, оценивая обстановку, и только потом, одним резким движением, достал устройство. Его лицо, секунду назад мягкое и умиротворённое, стало каменной маской. Он взглянул на экран, и София увидела, как его глаза сузились, считывая информацию. — Прайс, — коротко бросил он ей, поднимаясь с дивана. Все его движения снова стали экономными, точными. Он был уже не мужем, торгующимся за утренние объятия. Он был капитаном, получившим вызов. Обеспокоено смотря в его спину, София грузно нахмурилась. Еще рано, ему необходим еще месяц для полного выздоровления, Капитан не может вызвать их на базу обратно. — Да, сэр, — голос Саймона был ровным, но София, знавшая каждую его интонацию, уловила лёгкое замешательство. Он слушал, его спина оставалась напряжённой, но плечи постепенно расслабились. «Стабильно. Двигаюсь... в рамках дозволенного». Он бросил быстрый взгляд на Софию, и в его глазах мелькнула та самая, редкая улыбка. — Да, сэр. Она следит за исполнением протокола строже любого сержанта-инструктора, — Пауза — Нет, сэр. Никаких „тактических вылазок“ в спортзал. Пока что, — он на мгновение замер, чуть хмурясь, — Да… я могу дать ей трубку. Удивившись, София взяла смартфон, сразу отводя взгляд от Самона. — Да капитан, — немного неуверенно начала она. В трубке послышался характерный хриплый кашель Прайса, в котором угадывалась улыбка. — Чапман, — его голос прозвучал немного приглушённо, но твёрдо. — Держу пари, он уже пытался отжать от пола хотя бы раз с тех пор, как вернулся. София невольно улыбнулась, её взгляд скользнул по Саймону, который старался изображать на лице полную невинность. — Пока не замечено, сэр. Но бдительность не теряю. — Так и надо, — Прайс одобрительно крякнул, — Он хорошо себя ведет? — Ну как вам сказать, капитан… — протянула она, хитро прищурившись. Саймон замер, как на стрельбах, почувствовав подкол. Его поза оставалась расслабленной, но в глазах вспыхнула знакомая стальная искорка — смесь вызова и готовности к атаке. — Он пытается вести, — голос Софии приобрёл сладкие, ядовитые нотки, — Но его методы... оставляют желать лучшего. Например, только что пытался доказать, что совместное лежание на диване — лучше гимнастики. А вчера…. Он нарушил свой режим на тысячу процентов. Саймон резко выпрямился, все его мнимое спокойствие испарилось. Из его груди вырвался короткий, почти неверящий звук. — София! — это прозвучало как приглушённый выстрел. Но было уже поздно. В трубке воцарилась мёртвая тишина, а затем голос Прайса прорвался, жёсткий и невероятно медленный: — Нарушил... режим. На... тысячу... процентов. Райли, ты мне сейчас блин сам всё расскажешь. Или я приеду и выбью это из тебя вместе с недолеченными швами. Саймон закрыл глаза, по его лицу пробежала гримаса. Он посмотрел на Софию, которая смотрела на него с вызовом, и понял — это была месть. Месть за все его «тактические объятия» и «оптимизации». И она была смертельно точной. — Верни ка мне Гоуста, София, — мрачно приказал Прайс. — Полевые испытания, — Прайс повторил с убийственной медлительностью. В трубке послышался скрип — возможно, он откинулся в кресле или сжал кулаки. — И каковы... результаты твоих «испытаний», солдат? Саймон не сводил взгляда с Софии. Он видел, как её улыбка стала немного неуверенной. Он поднял палец, как бы говоря: «Жди. Сейчас будет хорошее». — Результаты... положительные, — его голос был ровным, как при докладе о боевой операции. — Швы выдержали. Пациент... функционирует в штатном режиме. Правда, с некоторыми... операционными замечаниями. — Какими, блин, замечаниями?! — рык Прайса прозвучал так громко, что Саймон на секунду отодвинул трубку от уха. — Повышенный сердечный ритм. Локальные мышечные боли. И... — он сделал театральную паузу, глядя на покрасневшую Софию, — ...необходимость в дополнительных... исследованиях. Для подтверждения результатов. В трубке повисла тишина. Затем Прайс медленно, очень медленно выдохнул. — Понял. То есть ты, грубо говоря, трахался как сумасшедший, чуть не порвал кишки, и теперь хочешь продолжения? — Капитан! — смущенно возмутилась София, подрываясь с дивана, но Гоуст одним движением усадил ее обратно. — Тише, солдат, — его приказ прозвучал мягко, но с той самой стальной ноткой, что не терпела возражений. Его рука легла ей на плечо, удерживая на месте. — Капитан ведёт переговоры. Он снова поднёс телефон к уху, его взгляд был прикован к Софии, которая вся пылала от смеси стыда и ярости. — Так точно, сэр, — голос Саймона был на удивление спокоен. — Если грубо — то да. И, считаю, результаты оправдали риск. Швы целы. Пациент... в полном восторге. — Он ухмыльнулся, глядя, как София закатывает глаза. — Что касается продолжения... буду действовать в рамках, утверждённых лечащим врачом. — В рамках, блин! — Прайс снова зашумлел. — Я сейчас позвоню этому врачу и лично опишу твои «рамки»! Чтобы он тебя к койке приковал! — Сэр, София уже разговаривала с врачом, сегодня утром, — парировал он. В трубке наступила такая тишина, что было слышно, как где-то в штабе Прайс замер с чашкой кофе на полпути ко рту. — Она... что? — голос Прайса прозвучал неестественно тихо. — Так точно, — Саймон наслаждался этим моментом, его взгляд скользнул по смущённому лицу Софии. — Провела подробный... э-э-э... тактический разбор вчерашних манёвров. Получила рекомендации. Так что, как видите, ситуация под полным медицинским и... оперативным контролем. Из трубки донёсся долгий, задумчивый выдох. — Я даже не хочу знать, что она там рассказывала, — наконец пробурчал Прайс, — Но знаешь, что, Райли. Завтра, к вам с проверкой приедет МакТавиш, после Газ, а я буду на пороге твоей квартиры на четвертый день. Ты меня понял? Саймон застыл. Всё его веселье и бравада мгновенно испарились. Он выпрямился так резко, что София инстинктивно отпрянула. — Сэр? — его голос был лезвием. — Ты меня прекрасно понял, — Прайс говорил ровно, без эмоций, но каждое слово било точно в цель. — Три дня. МакТавиш проверит твою физическую форму. Газ — безопасность периметра. А я... я посмотрю тебе в глаза и решу, готов ли ты. К чему-то большему, чем диван и похабные намёки. Или нет. Пауза была оглушительной. — Это не предложение, Райли. Это — приказ. Прайс, конец связи. Телефон снова замолчал. Саймон медленно опустил руку. Он смотрел в пустоту, его лицо было каменной маской, но София видела, как напряглись мышцы на его шее, как сжались кулаки. Он повернулся к ней. В его глазах не осталось и следа от той хитрой ухмылки, что была там минуту назад. Была только холодная, безжалостная ясность. — Ты слышала? — его голос был тихим и очень далёким. — Боже мой… Саймон, они приедут сюда, что бы не давать нам заниматься сексом...? — София взорвалась диким хохотом, заваливаясь боком на диван. Её смех, громкий и беззаботный, разбил ледяную маску на его лице. Сначала он смотрел на неё с недоумением, затем его губы дрогнули, и наконец он тоже рассмеялся — тихим, сдавленным смехом, больше похожим на стон облегчения. — Чёрт возьми... — он провёл рукой по лицу, сметая остатки напряжения. — Думаешь, это их тактический план? «Операция воздержание»? — Однозначно! — она вытерла слёзы, всё ещё давясь от смеха. — Прайс явно решил, что единственный способ уберечь тебя от самого себя — это окружить тебя назойливыми няньками! О, боже, я уже представляю лицо Газа, когда он будет проверять нас перед сном! Она схватила его за руку, её глаза сияли азартом. — Так значит, у нас есть три дня, чтобы доказать им, что мы — идеальная, высокофункциональная команда, способная и соблюдать режим, и... — она подмигнула ему, — ...проводить успешные «тактические манёвры» без ущерба для здоровья. Вызов принят, капитан? Саймон смотрел на неё, на её сияющее, полное решимости лицо, и последние осколки тревоги растаяли. Уголки его губ поползли вверх в той самой, медленной, хищной ухмылке. — Принят. Разрабатываем операцию «Ввести командование в заблуждение». Первая фаза: образцово-показательный пациент. — Он встал и вытянулся перед ней по стойке «смирно».