Глава 50. Капитан Джон Прайс

Джон Прайс. Следующее утро началось не с будильника, а с низкого рокота дизельного двигателя, остановившегося у подъезда. Звук был таким же неотъемлемым атрибутом появления Прайса, как и его сигара. Резко подорвавшись на кровати, София завертела головой. Саймона уже не было, его сторона кровати пустовала, подушка была холодной. Сердце на мгновение ушло в пятки, но тут же она услышала приглушённые голоса из гостиной. Низкий, ровный баритон Прайса и спокойные, отрывистые реплики Саймона. Они уже общались. Без неё. Она сорвалась с кровати, на ходу натягивая брошенный на стуле штаны и футболку. Мысль о том, что Прайс уже здесь, в её доме, и ведёт какие-то переговоры с её мужем, заставила кровь ударить в виски. Она влетела в гостиную, поправляя растрёпанные волосы. Прайс и Саймон стояли у окна. Капитан был в своей неизменной экипировке, его взгляд был прикован к Саймону, оценивающе и жестко. Саймон, бледный, но собранный, слушал, скрестив руки на груди. — …и если ты думаешь, что одно ранение даёт тебе индульгенцию на расслабленность, ты сильно ошибаешься, — говорил Прайс, его голос был ровным, но каждое слово било точно в цель. Они оба повернулись, услышав её шаги. Взгляд Прайса, тяжёлый и всевидящий, скользнул по ней с ног до головы, отмечая растрёпанность, одежду и голые ступни. — София, — произнёс он, и в его интонации не было ни капли приветствия. — Ты присоединилась к нам. Прекрасно. А то я уже начал думать, что твоя знаменитая многозадачность сегодня не распространяется на физическую подготовку. София выпрямилась, встречая его взгляд. Она чувствовала, как по спине бегут мурашки, но сжимала кулаки и не отводила глаз. — Капитан, — кивнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я как раз собиралась предложить вам кофе. Прежде чем мы перейдём к… оздоровлению. — Кофе прибережём на потом, — парировал он. — Сначала — бассейн. Холодный. Для бодрости. — Но тренировки ведь в три… — было начала она, — Сначала завтрак, лекарства и массаж… — Расписание, София, — произнёс он, растягивая слова, — вещь изменчивая. Как и погода на поле боя. Противник не будет ждать, пока вы примете свои таблетки. — Он сделал шаг навстречу, и его тень снова накрыла её. — Твой муж это знает. И, полагаю, ты тоже. Саймон, стоявший чуть позади, молча сглотнул. Он видел, как напряглись плечи Софии, но также видел и знакомый огонёк в её глазах — тот самый, что вспыхивал, когда её загоняли в угол. Она не сдавалась. Она искала лазейку. — Капитан, — она подняла подбородок. — Я не солдат. Я — актив. Цифровой. И моя эффективность зависит от соблюдения режима. Холодный бассейн на голодный желудок… это не бодрость. Это — гарантированная мигрень на ближайшие восемь часов. Срыв дедлайнов — к добру не приведут. Она стояла, слегка откинув голову, чтобы встретить его взгляд, и её голос не дрогнул. Но Прайс не отступил. Он изучал её, его взгляд скользил по её лицу, словно пытаясь найти слабое место в её цифровой броне. — Срыв дедлайнов, — медленно повторил он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а холодная оценка. — Интересный аргумент. Он сделал ещё один шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума. София почувствовала запах старой кожи, металла и чего-то неуловимого — запах безжалостной дисциплины. — Позвольте мне прояснить ситуацию, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Твой мозг — это оружие. Я это признаю. Но оружие, которое нельзя использовать в полевых условиях из-за... мигрени... является обузой. А обузу в моём отряде носят до ближайшего пункта утилизации. Понятно? Он не кричал. Он не угрожал. Он просто констатировал факт, и от этого по спине Софии пробежал ледяной холод. Она смотрела на него, и её собственный аргумент внезапно показался ей детским лепетом. — Теперь о расписании, — продолжил Прайс, его взгляд наконец оторвался от неё и перешёл на Саймона. — Гоуст. Завтрак. Пятнадцать минут. Потом — бассейн. Она идёт первой. Он не спрашивал. Он приказывал. И в его тоне не было места для дискуссий. Саймон, встретившись с его взглядом, коротко кивнул. — Так точно, капитан. Прайс снова повернулся к Софии. В его глазах не было злобы. Была лишь стальная решимость выковать из неё тот инструмент, который не подведёт в самый нужный момент. — Пятнадцать минут, — повторил он. — Цените их. Это ваша последняя уступка на сегодня. — Капитан, вы мне больше нравились на базе, вы там такой добрый, — пробурчала она, кладя растопыренную ладонь на живот. Ловушка «Наследник» активирована. Воздух в прихожей застыл. Даже Саймон, уже разворачивавшийся к кухне, замер на полпути, его спина стала неестественно прямой. Он смотрел на жену, и в его глазах читалась смесь ужаса и невероятной гордости. Прайс опустил взгляд лишь на долю секунды, сканируя жест. Анализируя его происхождение. Но прежде чем шестерёнки в его голове набрали полную мощность, София медленно поправила резинку штанов, словно пытаясь скрыть истинные намерения этого жеста. Это было сделано настолько естественно, с такой лёгкой гримасой дискомфорта, что Прайс на мгновение дрогнул. Его аналитический ум, привыкший читать микро выражения врагов и ложные вызовы, столкнулся с двусмысленностью. Был ли это намеренный тактический ход? Или просто неловкое движение? — Тридцать минут, — его голос прозвучал тише, но от этого стал только опаснее. Он был похож на лёгкий шелест стали, извлекаемой из ножен. — Но запомни, София. Я не терплю двусмысленности. В моём мире за неоднозначность платят чётким ответом. Всегда. — Простите, Капитан, о какой двусмысленности вы говорите? София произнесла это с такой искренней, почти детской невинностью, широко распахнув глаза, что у Саймона перехватило дыхание. Она не просто играла. Она шла ва-банк, ставя всё на одну карту — на абсолютное отрицание. Она заставляла Прайса усомниться в собственном восприятии, выставляя его подозрения почти что паранойей. Прайс медленно сел в кресло, поднимая на нее взгляд. Он сидел в кресле, освещённый утренним солнцем, но его лицо оставалось в тени. Его пальцы сомкнулись вокруг подлокотников, белые от напряжения. — Ни о каком… мне видимо, показалось. Слова повисли в воздухе, но на этот раз в них не было прежней стали. Было нечто иное — лёгкая, едва уловимая неуверенность. Прайс откинулся в кресле, и его пальцы медленно разжали подлокотники. Он смотрел на Софию, но его знаменитый, все пронзающий взгляд потерял свою остроту. Он сканировал её лицо, её позу, искал малейший намёк на обман, но находил лишь… искреннее недоумение. — Старые привычки, сама понимаешь, — пожал он плечами, и в его голосе прозвучала непривычная, горьковатая нота. Это было почти извинением. Почти. — Завтрак. Потом... бассейн. Он произнёс последнее слово уже без прежней железной уверенности. Теперь это звучало не как приговор, а как... предложение. Возможно, даже с вопросом в конце. Саймон, всё ещё стоявший как вкопанный, почувствовал, как воздух в комнате снова изменился. Гроза не просто миновала — она отступила, оставив после себя хрупкое, но настоящее затишье. Он видел, как София, всё ещё сохраняя маску лёгкого недоумения, медленно кивнула. — Конечно, капитан, — сказала она мягко. — Спасибо. Прайс кивнул в ответ, коротко и резко, словно стесняясь этой новой, неудобной роли. Он снова отвернулся к окну, но теперь его поза говорила не о гневе, а о глубокой задумчивости. Он перебирал в уме все детали, все нюансы её поведения, и всё сходилось к одному — он, возможно, был неправ. А для человека его склада признать свою неправоту было куда страшнее, чем столкнуться с вражеским отрядом. Саймон осторожно тронул Софию за локоть и увлёк её на кухню. Дверь закрылась, и он обернулся к ней, его лицо выражало чистейшее изумление. — Ты... ты его обезоружила, — прошептал он. — В прямом смысле. Я никогда не видел, чтобы он так... отступал. София глубоко вздохнула, и наконец позволила себе расслабиться, прислонившись к кухонному столу. Дрожь в руках постепенно утихала. — Я не обезоружила, — поправила она устало. — Я просто заставила его сомневаться. И пока он сомневается… в том, беременна я или нет, тренировка будет более… лояльной. Она сказала это с лёгкой, хитрой улыбкой, и Саймон наконец понял весь масштаб её замысла. Это была не просто сиюминутная уловка. Это была долгосрочная стратегия. — Ты создала зону неопределённости, — медленно проговорил он, смотря на неё с новым, ещё большим уважением. — И он, как любой хороший командир, не станет рисковать, пока ситуация не прояснится. Гениально. — До третьего марта, — кивнула София, её взгляд стал твёрдым. — До третьего марта у нас есть этот козырь. А там… посмотрим. Она подошла к холодильнику и достала яйца, её движения снова стали уверенными и точными. Саймон принялся помогать ей, и на кухне воцарилась спокойная, почти домашняя атмосфера. Адреналин отступил, сменившись странным чувством облегчения и предвкушения. Они выиграли передышку. Возможно, даже не просто передышку, а изменение самих правил игры. Прайс, сидевший в гостиной, смотрел в окно, но его мысли были далеко. Он всё ещё анализировал, взвешивал, сравнивал. Но теперь в его расчётах появилась новая, не поддающаяся логике переменная — сомнение. И это сомнение заставляло его быть осторожнее. Мягче. Почти… по-отечески.

***

Бассейн, в который их привёл Прайс, был… странным. Он вообще не был похож ни на один, что она когда-либо видела. Вместо одного большого, в помещении было два. Оба выглядели абсолютно идентично — одинаковые бортики, одинаковая голубая плитка. Но стоило Софии опустить руку в воду первого, как ледяной удар парализовал кожу до локтя. Она отдёрнула ладонь, ощутив, как мурашки побежали по спине. Второй бассейн оказался с водой просто тёплой, почти комфортной. — Прошу, — он указал на бассейн с ледяной водой. Гоуст опустился в воду первым, не издав ни звука, но когда очередь дошла до Софии, Капитан остановил её, взяв под локоть. Его взгляд, всё ещё полный сомнений, опустился на купальник в район живота. И его ум, заточенный на анализ мельчайших деталей, лихорадочно работал, пытаясь понять: набрала ли София немного килограмм за последние дни? Или этот едва заметный, мягкий изгиб внизу живота, на который он сейчас смотрел, появился недавно? Был ли это просто результат сидячего образа жизни во время «отпуска» или… нечто иное? Его пальцы не сжимали её локоть, они просто лежали на нём, создавая барьер. Он молчал несколько секунд, слишком долгих, его взгляд был прикован к одной точке. Воздух вокруг них сгустился, наполнившись невысказанным вопросом. София замерла, чувствуя, как жарко становится её лицо под этим пристальным, сканирующим взглядом. Она видела, как его брови чуть сдвинулись, как взгляд стал ещё более острым, пытаясь проникнуть сквозь ткань, увидеть то, что она так тщательно скрывала — или, наоборот, так искусно имитировала. — Капитан? — наконец прошептала она, и в её голосе прозвучала неподдельная неуверенность. Не потому, что она боялась, а потому, что его молчание и этот взгляд были пугающими. Прайс медленно поднял на неё глаза. В них не было гнева. Была лишь глубокая, почти болезненная концентрация. — В тёплый, — наконец выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло. Он отпустил её локоть, и его рука опустилась, будто ватная. — Садись в тёплый. Он не стал ничего объяснять. Он просто развернулся и грузно подошёл к краю ледяного бассейна, где сидел Саймон. Он не смотрел на него. Он уставился на воду, но было ясно — он не видел ни воды, ни Саймона. Он видел только тот едва уловимый изгиб и свой собственный внутренний хаос. София, с бьющимся сердцем, быстро прошла к тёплому бассейну и скользнула в воду. Тепло обняло её, но внутри всё было холодно от осознания. Она не просто обманула его. Она поселила в нём червяка сомнения, который теперь грыз его изнутри, заставляя нарушать его же собственные принципы. И в этом была странная, неуютная победа. Она добилась своего, но цена оказалась неожиданной — она заставила этого железного человека усомниться в себе, и в этом была какая-то неправильная, горькая победа. Саймон, сидя в ледяной воде, наблюдал за этой сценой. И в его глазах, помимо привычной стойкости, читалось глубокое, безмолвное понимание. Их маленькая война с Прайсом только что перешла на новый, куда более сложный уровень. Уровень, где противник сражался не только с ними, но и с самим собой. После бассейна Капитан отвёл их в спортзал. И здесь его сомнения проявились ярче всего. В то время как с Саймона сходили седьмые потоки, лицо его было искажено гримасой усилия под штангой, Прайс неотступно следил за Софией. Он не кричал на неё. Не подгонял. Наоборот, его указания были тихими, почти навязчиво заботливыми. — Меньше амплитуда, — говорил он, когда она делала выпады. — Без резких движений. Когда она потянулась к гантелям потяжелее, его рука легла на её запястье раньше, чем её пальцы успели сомкнуться на рукоятке. — Пять килограмм, — его голос не терпел возражений, но в нём слышалась не привычная железная воля, а что-то иное — тревожная осторожность. — Максимум. София посмотрела на него, пытаясь прочитать что-то в его глазах. Он смотрел на неё не как инструктор на подчинённого, а как… как врач на пациента с неясным диагнозом. Он видел не солдата, которого нужно закалить, а хрупкий, потенциально уязвимый актив, который можно повредить неверным движением. — Капитан, я могу больше, — попробовала она возразить, но он лишь покачал головой, его взгляд скользнул вниз, к её животу, и задержался там на долю секунды. — Пять килограмм, — повторил он, и в его тоне прозвучала окончательность. — И сосредоточься на кардио. И на растяжке. Он отошёл, чтобы снова наблюдать за Саймоном, выжимающим очередной подход, но его внимание постоянно возвращалось к ней. К тому, как она тянется, как бежит на дорожке. Он искал признаки — малейшую одышку, наморщенный от дискомфорта лоб, неестественную скованность в движениях. Он собирал данные. Саймон, закончив подход, прислонился к стене, тяжело дыша. Он смотрел, как Прайс поправляет Софию на растяжке, мягко направляя её локоть, и его собственное измождённое лицо исказила горькая усмешка. Его ломали, а её… её берегли. И причина этой бережности висела в воздухе невысказанным, но оттого ещё более тяжёлым вопросом. София ловила его взгляд на себе и чувствовала, как по её спине бегут мурашки. Это была не победа. Это была клетка, сделанная из его подозрений и её же собственной лжи. И она понимала — чем дольше это будет длиться, тем труднее будет выбраться.

***

Они вернулись домой только в семь часов. Единственное, на что хватило сил у Гоуста, — это принять душ, кое-как проглотить ужин и рухнуть на кровать. София же осталась на кухне, медленно попивая чай. На душе было неспокойно. Оказалось, что обманывать Капитана — дело не только рискованное, но и до неприятного тягостное. Она смотрела на пар, поднимающийся из кружки, и видела не его, а лицо Прайса в спортзале. Этот пристальный, аналитический взгляд, лишённый привычной суровости, но полный новой, неуютной осторожности. Он не злился. Он… беспокоился. И эта его обеспокоенность, основанная на лжи, ложилась на её совесть тяжёлым, липким грузом. Она вспомнила, как его рука легла на её запястье, чтобы не дать ей взять гантель потяжелее. В его прикосновении не было силы, лишь какая-то странная, почти отцовская бережность. И этот жест вызывал не облегчение, а стыд. Она обманывала не просто начальника. Она обманывала человека, который, пусть и своими суровыми методами, пытался сделать её сильнее. Который, увидев призрачную угрозу, мгновенно сменил гнев на защиту. Да, он был невыносим. Да, его методы были на грани жестокости. Но он был честен. А она — нет. Ложь о возможной беременности, которая сначала казалась гениальным тактическим ходом, теперь ощущалась как грязная игра. Она играла на самых глубоких, пусть и хорошо скрытых, инстинктах этого человека — инстинктах защитника, хранителя. София вздохнула и отставила чашку, поднимаясь. — Капитан? — она вошла в гостиную, не взгляд сразу же зацепился за фигуру на балконе. Он курил, медленно, неотрывно смотря в одну точку. Перешагнув порог, она сразу же сжала губы в тонкую полоску, видя, как он отводит сигарету подальше от нее. Этот маленький, почти автоматический жест — жест заботы о том, кто возможно — стал последней каплей. Он не смотрел на неё. Он смотрел в ночь, но всё его существо было настроено на неё, на её мнимое состояние. — Капитан, — голос её прозвучал резко, перекрывая тишину. — Это были уловки, я не беременна… — выдохнула она. — Я догадывался, — хмыкнул он, поворачиваясь. Дым сигареты выдыхался им в сторону, резким движением, будто он хотел отгородиться этим едким облаком от всей этой истории. — Потому что тогда ты бы уже была на базе. Под семью замками. В стерильной палате с бронированными стеклами. И Гоуст, — его взгляд на секунду стал ледяным, — дежурил бы у двери с таким лицом, что даже я бы трижды подумал, прежде чем зайти, — Беременность в нашем мире — не болезнь. Это стратегический актив высочайшего приоритета. Угроза ему приравнивается к объявлению войны лично мне. Понимаешь? София молчала, чувствуя, как подкашиваются ноги. Она не просто врала. Она играла с чем-то, что в его вселенной имело высший статус неприкосновенности. — Так что нет, — Прайс снова повернулся к городу, его спина, казалось, стала ещё массивнее. — Я не поверил. Но я позволил тебе вести эту игру. Чтобы ты поняла, какого чёрта ты вообще пыталась сделать. Чтобы этот урок ты усвоила не из моего крика, а из собственного стыда. Он, — он кивнул в пространство, — куда более эффективный учитель. Он оттолкнулся от перил. — Стойте, — она мягко положила ладонь на его плечо. — Я знаю. Да, мне стыдно. Но… это… в общем, подготовка. Прайс замер, не оборачиваясь. Его плечо под её ладонью было твёрдым, как камень. — Подготовка? — его голос прозвучал тихо и опасно. — Объясни. Быстро. — Вы же сами сказали — враг не будет церемониться, — слова полились из неё, обретая форму по мере произнесения. — Он будет искать слабые места. Давить на больное. Использовать мои же… привязанности против меня. — Она сделала паузу, глотнув воздух. — А что может быть больнее и уязвимее? Я провела стресс-тест. На вас. И… на себе. Чтобы понять, смогу ли я выдержать такое давление. Смогу ли я солгать, когда это будет необходимо. И смогу ли я жить с этим после. Она убрала руку с его плеча, словно обжигаясь. — Это был не просто обман, капитан. Это была… тренировка на выживание в условиях психологической войны. Провальная, да. Но теперь я знаю свои слабости. Знаю, что ложь такого масштаба… она меня ломает изнутри. И что играть в такие игры с вами — себе дороже. Прайс медленно повернулся. Его лицо было освещено сбоку уличным фонарём, превращая его в рельефную маску из света и теней. Он смотрел на неё долго и пристально. — Стресс-тест, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее хриплое одобрение. — Рискованный метод. Глупый. Безрассудный. — Он сделал шаг к ней. — Но… логичный. Уголок его рта дёрнулся. — В следующий раз, если тебе понадобится проверить свою устойчивость к психологическому давлению, — сказал он, и в его глазах вспыхнул знакомый стальной огонёк, — предупреди. Я организую тебе реалистичные условия. Без твоих импровизаций. — И, Капитан, вы не поняли еще одного, — она на секунду зажмурилась, словно набираясь смелости. — Это была подготовка и для вас. Потому что… потому что после третьего марта это будет не ложь. Воздух на балконе снова застыл, но на этот раз по другой причине. Прайс, уже сделавший полшага к выходу, остановился как вкопанный. Его спина напряглась, но на сей раз не от гнева, а от стремительного переосмысления всего только что услышанного. Он медленно, очень медленно повернулся. Его взгляд был уже иным. Острый, пронзительный, лишённый всякой усмешки. Он сканировал её лицо, её позу, искал малейший намёк на новую игру. Но находил лишь усталую, вымученную искренность. — Третье марта, — тихо, без интонации, повторил он. Это была не просьба о подтверждении. Это было требование факта. София кивнула, не в силах выдержать этот взгляд. Её пальцы сцепились в замок перед собой. — Мы… мы планировали. Давно. И когда вы появились со своими тренировками… я подумала, что это знак. Что нужно проверить и себя, и… вас. Чтобы когда это случится по-настоящему, вы были готовы. А я… я знала, как себя вести. Она рискнула поднять на него глаза. Прайс смотрел на неё так, словно видел впервые. Весь его гнев, всё раздражение испарились, уступив место сложной, незнакомой ему самому смеси из ярости, уважения и чего-то, отдалённо напоминающего шок. Он молчал так долго, что София начала бояться, что он просто развернётся и уйдёт. Но он не ушёл. — Так, — наконец произнёс он, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Значит, так. — Он провёл ладонью по лицу, и в этом жесте была непривычная усталость. — Значит, это была не игра. Это была репетиция. Он снова посмотрел на неё, и теперь в его взгляде читалось нечто новое — признание. Признание её не только как оператора или манипулятора, но и как стратега, мыслящего на шаг вперёд. На несколько шагов. — Хорошо, — выдохнул он. Слово прозвучало как печать. Как приказ. — Репетиция окончена. Факт принят к сведению. — Он сделал шаг назад, к двери. — С третьего марта — новый протокол. Полная передислокация. Повышенная безопасность. Никаких полевых операций для Райли. И для тебя — удалённая работа. Только утверждённые локации. Он говорил уже не как капитан с подчинённой, а как командир, отдающий распоряжения по защите критически важного актива. — И… за мной. Вернувшись в теплую гостиную, София немного непонимающе хмурилась, смотря как Прайс убирав с журнального столика абсолютно все и расстелив мягкую ткань, положил два пистолета поверх. — Капитан? — тихо спросила София, замерев. — Это, «Глок-19», — его голос был ровным, как поверхность стола, на котором лежало оружие. — Девять на девятнадцать. Надёжен, как молоток. Прост, как палка. — Он провёл пальцем вдоль затвора, не касаясь его. — А это — «Вальтер ППК». Меньше, легче. Для тех случаев, когда «Глок» не спрятать. Он наконец поднял на неё взгляд. В его глазах не было ожидания страха или восторга. Был лишь холодный, практичный расчёт. — Ты не умеешь. Я знаю. Но твой мозг умеет учиться. Быстрее, чем у большинства моих бойцов. Так что будем учиться. Пока не станет скучно. София молча смотрела на оружие. Оно не пугало её. Оно казалось… логичным продолжением того, что только что произошло. — Хорошо, — тихо сказала она. — Начнём с малого. Ты должна понять, как они работают, — он сел на пол перед столиком, скрестив ноги по-турецки с неожиданной легкостью. — Я покажу разбор и сбор. Ты повторяешь. София, после секундного замешательства, опустилась напротив. Ковёр был мягким под коленями. Абсурдность ситуации достигла апогея — капитан Джон Прайс сидел на полу её гостиной, как школьник, готовый к уроку труда, и собирался учить её разбирать пистолет. Он взял «Глок». Его большие, исцарапанные руки обращались с оружием с пугающей, почти нежной точностью. — Сначала — магазин, — его голос был ровным, лишённым привычного металла. Он нажал на защёлку, и магазин мягко упал ему на ладонь. — Проверил — отложил. Теперь — затвор. Отводим назад, фиксируем. Видишь этот рычажок? Она кивнула, не отрывая глаз от его движений. Это напоминало ей изучение нового языка программирования — та же чёткая последовательность действий, та же логика. — Нажимаем, — рычаг щёлкнул, и затворная группа легко отделилась от рамы. — Ствол, возвратная пружина… Всё. Разобрано. Он аккуратно разложил детали на ткани перед ней. Они лежали, как части сложного паззла. — Теперь твоя очередь. Не спеши. Ошибешься — скажу. София глубоко вдохнула и потянулась к «Вальтеру». Он был меньше, изящнее. Её пальцы, привыкшие к клавиатуре, скользнули по холодному металлу. Она повторила его движения, чуть более неуверенно, но без дрожи. Магазин выпал. Затвор подался назад. Она нашла тот самый рычаг, нажала… Щелчок. Затворная группа отделилась. — Хорошо, — констатировал Прайс. Его утверждение было сухим, но ощутимым. — Теперь сборка. В обратном порядке. Пружина… потом ствол… Затворная группа на раму до щелчка. Она собрала «Вальтер». Медленнее, чем он, но без единой ошибки. Последняя деталь встала на место с чётким, удовлетворяющим щелчком. Она подняла взгляд на Прайса. В его глазах, пристально наблюдавших за ней, мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. — Неплохо, — сказал он. — Для первого раза. Теперь, делай это до тех пор, пока не выработается автоматизм. Прямо сейчас. Его слова прозвучали не как предложение, а как приказ, не терпящий возражений. Прайс отступил на шаг, скрестил руки на груди и уставился на неё, превратившись в немого, неумолимого надзирателя. София кивнула, не в силах выдержать этот взгляд. Она снова разобрала «Вальтер». Пальцы двигались чуть увереннее, но всё ещё обдумывали каждое движение. Сборка. Щелчок. — Слишком медленно, — раздался его голос. — Снова. Она повторила. Разборка. Сборка. Металл стал тёплым от её прикосновений. — Снова. Третий раз. Четвёртый. На пятый раз её пальцы сами нашли нужный рычаг, не глядя. Шестой. Седьмой. Она перестала думать. Её сознание отступило, уступив место мышечной памяти. Руки двигались сами, чётко и экономично, как шестерёнки в отлаженном механизме. Она не смотрела на Прайса. Он сидел в кресле, неподвижный, как скала, и наблюдал. Его присутствие было тяжёлым и неумолимым, как гравитация. Он не делал замечаний. Не подгонял. Он просто был там, превратившись в живой хронометр и эталон точности. Десятый раз. Пятнадцатый. Двадцатый. Суставы на пальцах начали ныть, но она не останавливалась. Звук щелчка затвора стал навязчивым ритмом ночи. Пластик и металл «Вальтера» стали продолжением её рук, их вес и баланс — такими же привычными, как клавиатура. Прайс иногда вставал, чтобы сменить оружие на «Глок». Больший, неуклюжий в её пока ещё неокрепших руках. Но алгоритм был тем же. Разобрать. Собрать. Разобрать. Собрать. Мир сузился до столика, ткани и холодного металла. Часы пробили три ночи. Её веки отяжелели, но руки продолжали работать. Автоматизм стал настолько глубоким, что она могла бы делать это во сне. И, возможно, ей начинало это сниться.

***

Когда первые лучи утра окрасили горизонт в серо-синие тона, дверь в спальню скрипнула. На пороге появился Саймон, бледный, с помятым от сна лицом. Он замер, уставившись на сцену в гостиной: его жена, сидящая на полу в луче утреннего света, с неестественной скоростью разбирающая и собирающая пистолет, и капитан Прайс, молча наблюдающий за этим, как скульптор за своим творением. — Софи? — его голос был хриплым от сна и недоумения. Щелчок. Затвор встал на место. Она медленно опустила собранный «Глок» на ткань и подняла на мужа усталые, пустые глаза. — Я думаю, — её голос был глухим от усталости, — Я поняла, как он работает. Прайс поднялся с кресла. Его движения были такими же чёткими, как и двенадцать часов назад. — Программа-минимум на сегодня выполнена, — констатировал он, подходя к столу и забирая оружие. — Впоследствии, ты будешь делать это левой рукой. Потому что в правой у тебя будет ребёнок. Слова повисли в воздухе, холодные и неумолимые, как сталь затвора. Они прозвучали не как гипотетическое будущее, а как неизбежный факт, к которому следовало готовиться здесь и сейчас. София медленно подняла на него взгляд. Усталость внезапно отступила перед леденящей ясностью. Это был не просто урок обращения с оружием. Это был урок выживания в той реальности, которая ожидала её после третьего марта. Реальности, где её самая большая уязвимость станет её главной мотивацией, а её руки должны будут научиться делиться на защиту и на любовь одновременно. — Поняла, — тихо сказала она, и в её голосе не было ни страха, ни возражения. Было лишь принятие. Прайс коротко кивнул, как будто она только что подтвердила получение нового боевого задания. — София, иди спать, — уже мягче приказал он, — Саймон, пробежка. Кивнув, он придержал подошедшую Софию направляясь в комнату, её пальцы рефлекторно сжимались в воздухе, повторяя движения разборки. — Пиу-пиу, — прошептала она, чуть улыбаясь, — Пиу-пиу. Тихий, детский звук, сорвавшийся с её губ, прозвучал сюрреалистично в этой напряжённой атмосфере. Саймон, уже наклонившийся за шнурками, замер. Даже Прайс, стоявший спиной к ним слегка повернул голову, и его плечи на мгновение потеряли свою привычную жесткость. Это была не насмешка. Это было сломленное усталостью сознание, пытающееся найти отдушину в абсурде. Её пальцы, всё ещё повторяющие движения разборки, и этот наивный шёпот — всё это было частью одного целого. Её мозг, перегруженный монотонным повторением, выдал короткое замыкание. Саймон выпрямился и подошёл к ней. Он не сказал ни слова, просто обнял её, прижав к себе. Её тело было напряжённым, но в его объятиях она постепенно расслабилась. — Всё, хватит, — тихо сказал он ей в волосы. — Ты всё сделала. Иди спать. Она кивнула, уткнувшись лицом в его плечо, и позволила ему отвести себя в спальню. Её шёпот «пиу-пиу» ещё витал в воздухе, как призрак только что закончившейся битвы.

***

Проснувшись от громкого, раскатистого смеха, что почти моментально оборвался, София резко села на кровати. Часы показывали второй час ночи. Рядом место Саймона было пусто. Она накинула халат и вышла в коридор. Свет и голоса доносились с кухни. Не привычные сдержанные тоны, а громкие, немного заплетающиеся. И смех — тот самый, что разбудил её, грубый и непривычный. Она подошла к кухне и замерла в дверях. За столом сидели Саймон и Прайс. Перед ними стояла почти пустая бутылка виски и два стакана. Но не это было самым шокирующим. Саймон, обычно такой собранный, сидел раскинувшись, его лицо было раскрасневшимся, а глаза блестели неестественным блеском. Прайс, откинувшись на спинку стула, смотрел в потолок, и его могучее тело сотрясали редкие, глубокие смешки. — Это что такое? — сонно, но твердо спросила София, упирая кулаки в бока. Её голос, резкий и полный недовольства, прорезал пьяную атмосферу кухни, как нож. Смех Прайса оборвался на полуслове, превратившись в сдавленный выдох. Саймон вздрогнул и попытался выпрямиться на стуле, сделав вид, что абсолютно трезв, что вышло у него крайне неубедительно. Прайс медленно опустил голову и уставился на неё. Его взгляд был затуманенным, но в глубине глаз, сквозь хмельную дымку, читалось смутное осознание того, что он, капитан Джон Прайс, попался на месте преступления, как какой-то провинившийся новобранец. — Что мы празднуем? — её возмущённый тон никуда не делся. Она села на стул, сложив руки на груди. — И, я хочу напомнить, Капитан, — она бросила свирепый взгляд на Прайса, — Ему нельзя пить! Да я ему чай почти не разрешаю, а тут! Её слова, острые и точные, как штык-нож, достигли цели. Прайс отчётливо поморщился, и на этот раз не от похмелья, а от осознания провала. Он, человек, чья воля была законом для целых подразделений, был пойман на нарушении предписания врача своему же подчинённому. И пойман той самой женщиной, которая эти предписания и устанавливала. Саймон попытался прийти на выручку, но его язык заплетался. — Софи, дорогая, это же… символически. Глоток. За… за будущее. — Какое? Я еще не беременна, — вскинула она руки, глубоко вдохнув, София медленно поднялась, доставая стакан и себе, — Солдаты мои дорогие, вы напуганы? — она села обратно, наливая алкоголь и себе. Этот простой, почти бытовой жест обладал эффектом разорвавшейся гранаты. Саймон застыл с открытым ртом. Капитан выпрямился неестественно резко. — Саймон боится стать отцом, несмотря на желание, — продолжила она, её голос был тихим, но каждое слово падало с весом гири. — Боится, что умрёт раньше, чем я скажу, какого пола этот ребёнок. А вы, Капитан… — она взяла обоих за руки, но смотрела на Прайса, — Боитесь моей просьбы стать его дедушкой. Воздух на кухне застыл. Саймон аж подпрыгнул, будто его ударили током. Его глаза, широко раскрытые, метались между женой и капитаном. Прайс не дрогнул, но его рука в её ладони стала твёрдой, как гранит. Он смотрел на неё, и в его глазах, обычно скрывавших всё за стеной непроницаемости, было странное, почти паническое сопротивление. Она не просто назвала его страх. Она вскрыла самую его суть — страх перед связью, которая не регулируется уставом, перед ответственностью, которую нельзя делегировать, перед ролью, для которой нет наставления. — Это не просьба, — прорычал он, и его голос прозвучал глухо, под стать сжатой челюсти. — Это… тактическая необходимость. Обеспечение преемственности. София мягко сжала его пальцы. — Нет, Джон. Это просьба. Потому что дедушка — это не звание. Это… любовь. И её нельзя приказать. Можно только попросить. И испугаться. Она назвала его по имени. Впервые. И в этом не было фамильярности. Было признание его человечности, со всеми его слабостями. Прайс отвёл взгляд. Он смотрел на их соединённые руки — его, грубую, исцарапанную, и её, тонкую, но твёрдую. Он смотрел на Саймона, который, казалось, вот-вот распадётся от стыда и облегчения, что его собственный страх был наконец озвучен. — Чёрт побери, — тихо, почти беззвучно выдохнул Прайс. Он не выдернул свою руку. Он позволил ей держать её. Это было капитуляцией. Молчаливой, неловкой, но полной. — Мы все боимся, — сказала София, глядя то на одного, то на другого. — Но мы будем бояться вместе. И, — она обвела их взглядом, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк, — если вы, двое сильнейших мужчин, которых я знаю, не справитесь с одним гипотетическим младенцем, то я лично… найду способ вас пристыдить. Глобально. Саймон фыркнул, и это прозвучало как первый луч солнца после урагана. Даже уголок рта Прайса дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. — Боюсь представить, что бы здесь было, если бы Соуп и Газ были здесь, — прошептала она, — Потому что они будут крестным и дядей, да? — она посмотрела на Саймона. Вопрос, такой простой и бытовой, прозвучал в напряжённой тишине кухни как нечто сюрреалистичное. Саймон перевёл взгляд с жены на Прайса, словно ища подсказки. Прайс же, чья рука всё ещё лежала в ладони Софии, медленно поднял на неё взгляд. В его глазах читалось сложное сочетание облегчения от смены темы и лёгкого ужаса перед её новым направлением. — Соуп, — Прайс произнёс это имя с твёрдой уверенностью, как будто утверждал оперативный план. — Он будет крестным. С ним… надёжно. — В его тоне не было места для дискуссий. МакТавиш был его правой рукой, его щитом. Было логично, что он станет и щитом для его… для их ребёнка. — А Газ… — Саймон неуверенно улыбнулся, — …будет тем дядей, который научит закладывать взрывчатку в десять лет. Прайс коротко кивнул, подтверждая. Это был неоспоримый факт. — А крестная…? — София перевела взгляд на Прайса, и в её глазах заплясали озорные искорки. Она видела, как он внутренне напрягся, чувствуя приближение нового минного поля. — Я думаю, это должен быть ваш выбор, капитан. Кейт… или Фара? Кто, по-вашему, обеспечит лучшую… тактическую и психологическую поддержку на всю жизнь? Она поставила его в тупик. Это был вопрос не о боевых качествах, а о чём-то гораздо более тонком. О доверии иного рода. Прайс замер. Он смотрел в пространство перед собой, его мозг, привыкший оценивать боевую эффективность, теперь взвешивал две совершенно разные, но одинаково грозных женщин. Кейт — стойкая, преданная, как скала. Фара — умная, проницательная, с огнём, который мог как согреть, так и обжечь. — Лассвел, — наконец изрёк он. Голос его был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Она… предсказуема. Надёжна. В случае чего… она не подведёт. В его словах не было ничего личного, лишь холодная стратегическая оценка. Но для Прайса это и было высшей формой комплимента. София улыбнулась. — Значит, так и запишем. Крестный — Соуп. Дядя — Газ. Крестная — Кейт. — Она посмотрела на Саймона, который, казалось, был слегка ошеломлён скоростью, с которой их гипотетический ребёнок обзаводится таким грозным «семейным» подкреплением. — Наш ребёнок, — заявила она с лёгкой усмешкой, — будет самым защищённым ребёнком в истории. У него будет личный спецназ вместо родни. Молча кивнув, Прайс поднял свой бокал. Покачав головой, София чокнулась немого отпивая. — Боже мой, какая гадость, — она почти сразу закашлялась, — Это что за чёртовщина? София скривилась, вытирая губы тыльной стороной ладони. Её лицо выражало такое искреннее отвращение, что Саймон невольно рассмеялся, а на лице Прайса промелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего улыбку. — Это не «чертовщина», — поправил он, ставя свой стакан на стол. В его голосе снова появились знакомые командные нотки, но теперь они звучали почти по-отечески. — Это «Лафройг». Десять лет. Ты только что испортила вкусом одного из лучших односолодовых виски в мире момент принятия исторического решения. — Исторического? — фыркнула София, всё ещё морщась. — На вкус как жидкость для розжига, смешанная с дезинфектором! Как вы это пьёте? — Привычка, — коротко ответил Прайс, забирая её стакан и доставляя его к раковине с видом человека, спасающего национальное достояние от варвара. — И дисциплина. Настоящий виски не для того, чтобы им наслаждаться. Он для того, чтобы… ощущать. Горечь жизни. И сладость победы. Когда она случается. Он повернулся к ним, облокотившись о столешницу. — А сегодня, — его взгляд скользнул по Софии, потом по Саймону, — была маленькая победа. Над страхом. Так что виски был уместен. Саймон, наконец пришедший в себя, смотрел на жену с обожанием. — Ты всё испортила своим «фу», — сказал он, но в его глазах сияла гордость. — Я испортила? — она подняла брови. — Я вас обоих от алкогольного отравления спасла! Да вы бы лучше тут авиационный спирт пили! Он на вкус лучше, я вас уверяю! — Ты прямо таки уверенна? — фыркнул Саймон. — Да! Потому что я пила его. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. — Что..? Когда? — Саймон обомлел, его лицо вытянулось от изумления. София вдруг осознала, что сказала, и её щёки залились румянцем. Она откашлялась, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Ну, кхм, моим алкоголем лет до двадцати пяти был самогон, чистый спирт и авиационный. Это жизнь в деревне Хатанага, дорогие мои. – То есть, когда мы были там на задании он мог... Прайс не договорил но, картина, которую они, вероятно, нарисовали в своём воображении, была слишком яркой и слишком опасной: София, уже знакомая с самогоном и авиационным спиртом, наливает капитану Прайсу стакан чистейшего, обезвоживающего пойла в сибирской глухомани. Последствия такого «знакомства» могли бы переписать историю всего спецподразделения. — Дядя… — выдохнула она, и её глаза внезапно округлились от нового осознания. — Господи, он же даже не знает, что я вышла замуж, а мы тут уже о ребёнке воркуем… Эта простая, бытовая мысль прозвучала с такой неожиданной силой, что, казалось, на мгновение затмила все их предыдущие «стратегические» обсуждения. Саймон замер, глядя на неё. — Я… я ему даже открытку не отправила. Всё время, то работа, то… — она махнула рукой в сторону, — Он же до сих пор думает, что я сижу на базе, а Саймон просто Гоуст, мой начальник. Слова повисли в воздухе, обнажая всю глубину пропасти между их двумя мирами. Саймон смотрел на жену, и в его глазах читалась не только вина, но и острая боль от осознания этой раздвоенности. Её дядя, человек, вырастивший её в сибирской глуши, представлял её жизнь как нечто простое и безопасное: работа на компьютере, строгий, но справедливый начальник. Он и представить не мог ни настоящей природы работы Саймона, ни их брака, скрытого под слоями секретности. — Софи… — он начал, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? «Извини, что наша жизнь — это государственная тайна» — Нет, я понимаю, — тихо проговорила она, — Это прежде всего, его безопасность. В её голосе не было упрёка. Была лишь усталая, горькая ясность. Она смотрела куда-то мимо Саймона, словно видя перед собой не кухонные шкафы, а заснеженные просторы Хатанаги и фигуру дяди, который, наливая себе вечерний чай, даже не догадывался, в каком водовороте на самом деле находилась его племянница. — Он уже пережил достаточно, — продолжила она, почти шёпотом. — Ему не нужно знать, что его «девочка» взламывает серверы террористов, а её муж… — её голос дрогнула, — …её муж регулярно смотрит в глаза смерти. Ему нужна простая ложь. Спокойная. Саймон притянул её к себе, чувствуя, как её тело слегка дрожит. Он понимал. Он сам вырос в мире, где правда была роскошью, а часто — и смертельным риском. — Я позабочусь о нём, — твёрдо пообещал он, целуя её в волосы. — Анонимные переводы. Проверенные люди в районе, которые будут присматривать. Он ни в чём не будет нуждаться. И будет думать, что это твоя премия от «оборонного комплекса». — Каналы уже созданы, — сказал Прайс без предисловий. Его голос был ровным, деловым. — Финансовая поддержка осуществляется через три подставные благотворительные организации. Его здоровье мониторится местным фельдшером, который отчитывается нам. Он в безопасности. И будет в ней оставаться. Он сделал паузу, глядя на Софию. — Это часть моего долга. Перед вами. И перед ним. — Спасибо, — прошептала она, — Мне уже жаль этого фельдшера, он будет добираться сквозь пургу, а дядя его даже впускать не будет. Он все водкой лечит. Уголки губ Прайса дрогнули в едва заметной, почти призрачной улыбке. Он смотрел на Софию, и в его глазах читалось нечто, отдалённо напоминающее понимание. Он, выросший в суровых условиях, знал этот тип людей — упрямых, самостоятельных, не доверяющих городской медицине. — Он поймет, что это твоя забота, — просто ответил мужчина. — Поймёт, — кивнула она. — Но теперь, спать. — Её голос резко стал серьёзным, обретая стальные нотки. — И, Саймон, ты спишь в гостиной. На полу, — она медленно поднялась. Повисла напряжённая тишина. — Прости? — это прозвучало скорее как автоматическая реакция, чем осмысленный вопрос. София стояла, скрестив руки, и её поза не оставляла сомнений — это был не каприз, а приговор. — Ты слышал. Ты сегодня перешёл все границы. Нарушил свой режим самым грубым способом. Если бы ты выпил чаю, я была бы мягче. Ты бы спал на полу в спальне. Но… — её голос дрогнул, и она сжала свои собственные локти так, что костяшки побелели. — Ты пил виски. С ним. Зная, что тебе нельзя. Зная, что я… что я могу сойти с ума от страха, если с тобой что-то случится. Она не кричала. Она говорила тихо, но каждое слово било с силой прямого удара. Саймон видел, как блестят её глаза на грани слёз, которые она не позволяла себе пролить. Он видел, как напряглась спина Прайса. Капитан не смотрел на них, но его поза выдавала предельную собранность — он был свидетелем семейного трибунала, который был куда страшнее любого допроса. — Поэтому да, — выдохнула София, выпрямляясь и снова обретая контроль. — Гостиная. Пол. Чтобы ты помнил. Не о боли в спине. О том, что твоё здоровье — это не только твоё дело. Оно теперь… наше общее. И я не позволю тебе им так разбрасываться. Она повернулась и ушла в спальню, на этот раз закрыв дверь без звука. Но эта тишина была громче любого хлопка. Саймон стоял, опустив голову. Его первоначальное недоумение сменилось тяжёлым, давящим чувством вины. Она была права. Он думал только о своём страхе, о своём желании сбежать от давящей ответственности в пьяный угар. Он не подумал о её страхе, который был в тысячу раз сильнее. Он молча взял подушку и одеяло, погасил свет в гостиной и устроился на ковре. Пол был жёстким и холодным. С дивана доносилось ровное, бодрствующее дыхание Прайса. — Она права, — тихо, почти не для него, проговорил Саймон в темноту. — Всегда, — так же тихо отозвался Прайс. — Женщины в этом всегда правы. Наша работа — не давать им повода это доказывать такой ценой. Спи, Гоуст. Завтра тебе понадобятся силы, чтобы извиняться. Саймон закрыл глаза, чувствуя, как холод пола просачивается сквозь одеяло. Это был не просто ночной арест. Это было жестокое напоминание том, что у его силы и бесстрашия появилась ахиллесова пята — любовь. И защищать её нужно было не только от врагов, но и от самого себя.

***

Тишина в гостиной была густой и звучной, нарушаемой лишь ровным, тяжёлым дыханием Прайса и более тихим — Саймона. Лунный свет серебрил край дивана и неподвижную фигуру капитана, сгруппировавшуюся на слишком коротком для него ложе. Дверь из спальни приоткрылась беззвучно. В щели показалась София, закутанная в халат. Она постояла мгновение, прислушиваясь, затем бесшумно скользнула в комнату. Её взгляд сначала упал на Прайса. Он спал на боку, лицом к Гоусту, его могучие плечи были напряжены даже во сне. Одеяло, наброшенное им наспех, сползло на пол. София бережно подняла его и накрыла капитана, стараясь не коснуться его. Потом она взяла с кресла сложенный плед, более тёплый, и аккуратно укрыла его вторым слоем, подоткнув края. Её пальцы на мгновение задержались на ткани, будто проверяя, достаточно ли тепло. Затем она повернулась к Саймону. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, лицо выглядело усталым и размягчённым сном. Декоративная подушка, которую он судорожно обнял, съехала в сторону. София присела на корточки, её халат коснулся пола. Она осторожно приподняла его голову, вызывая сонный вздох, и подсунула под неё большую, мягкую подушку с их кровати. Потом поправила сбившееся одеяло, накрыв его плотнее, до самого подбородка. Её ладонь на мгновение легла на его щеку, ощущая знакомое тепло. Она не сказала ни слова. Не поцеловала его. Просто посидела рядом несколько секунд, глядя на двух самых сильных мужчин в её жизни, таких уязвимых во сне, таких… нуждающихся в простой заботе. Её гнев испарился, оставив после себя лишь тихую, бездонную нежность и понимание. Тяжело вздохнув, она покачала головой, и в тишине прозвучал её тихий, сдавленный смешок — смесь усталости, нежности и капитуляции перед собственным сердцем. Её строгий приговор длился недолго. Она не стала возвращаться в спальню. Вместо этого она аккуратно прилегла на узкое пространство одеяла рядом с Саймоном, устроив голову на его плече. Его тело, тёплое и знакомое, тут же инстинктивно отозвалось — его рука обвила её талию даже сквозь сон, притягивая ближе. С дивана послышался тихий, почти неосязаемый звук — сдвиг ткани. Прайс, не открывая глаз и не меняя ровного дыхания, медленно перевернулся спиной к ним, предоставляя им иллюзию уединения в тесной гостиной. Это был его молчаливый жест — и понимания, и такта. София прикрыла глаза, чувствуя, как напряжение окончательно покидает её. Жёсткий пол уступал под ней, превращаясь просто в ещё одно место в мире, где они были вместе. Её гнев был настоящим, её правила — справедливыми. Но её любовь оказалась сильнее и мудрее. Она поняла, что наказывать его лишением своего присутствия — значит наказывать и себя. И вот так они и уснули — трое в одной комнате, под покровом ночи: капитан на диване, завёрнутый в два одеяла, и они на полу, сцепившись в объятиях, как два штормовых плота в тёмном море. Это был не идеальный мир, не аккуратная жизнь. Но это был их мир. И в нём находилось место и для суровой дисциплины, и для вот такого безмолвного, всепрощающего прощения.