Глава 54. День «Х»

Он начался не с крика, не с суеты, а с тихого, глубокого вдоха Софии посреди ночи. Саймон проснулся мгновенно, как от толчка. Её рука сжала его предплечье в тисках. — Саймон, — её голос был ровным, но в нём вибрировала сталь. — Пора. Следующие часы стали для Саймона самой выматывающей и слаженной операцией в его жизни. Всё было отработано до мелочей, как и положено в их профессии. 04:30. Подъём. Тихое объявление боевой тревоги. София — спокойный командующий. Саймон — идеальный исполнитель. 04:45. Звонок Прайсу. Фраза «Кэп, выдвигаемся» была произнесена Саймоном с той же чёткостью, что и доклад о начале штурма. 05:15. Прибытие в госпиталь. Их встретила не просто медсестра, а целая команда, предупреждённая заранее. Саймон сдал свою «ценность» — Софию — с коротким, но исчерпывающим брифингом о её состоянии и пожеланиях. 06:00. Внешний периметр. В коридоре, у двери в родзал, как и договаривались, заняли позиции Прайс, Газ и Джонни. Они не суетились. Они обеспечивали периметр. Прайс — неподвижная скала. Газ — оценивающий обстановку часовой. Джонни — нервная, но сдерживаемая энергия, которую направляли на доставку воды и выполнение поручений медсестёр. А Саймон... он был чёрным комком нервов, сидел на хлюпкой скамейке прямо напротив двери. Сцепив ладони в замок так, что пальцы побелели. Его правая нога отбивала частую, неконтролируемую дрожь, абсолютно не в такт мерному, спокойному шагу Прайса, расхаживавшего по коридору как часовой. Он не был капитаном «Гоустом» сейчас. Он был просто мужем, который слушал, как за дверью его жена издает звуки, от которых кровь стыла в жилах. Каждый сдавленный стон, каждое резкое дыхание Софии отзывалось в нём физической болью. Его взгляд, обычно такой острый и собранный, был прикован к щели под дверью, словно он пытался силой воли увидеть, что происходит внутри. — Боже мой! — ее визг пробрал до самых костей каждого, — Да пуля это просто ра-а-ай! Слова Софии, вырвавшиеся в промежутке между схватками, повисли в гробовой тишине коридора. Они прозвучали так неожиданно, так абсурдно и так по-настоящему, что на секунду все застыли. Джонни, до этого ёрзавший на месте, замер с открытым ртом. Газ медленно перевёл взгляд на Саймона. Даже Прайс остановил свою размеренную ходьбу. А Саймон… Саймон поднял голову. Слёзы ещё не высохли на его щеках, но по его лицу поползло нечто, отдалённо напоминающее хриплую, сломанную ухмылку. Это был смех сквозь боль, сквозь страх, сквозь адское напряжение. Смех, который признавал: да, это та самая, знакомая им всем, солдатская ирония перед лицом невыносимого. — Слышишь, Райли? — Прайс нарушил тишину, и в его голосе прорвалась та самая, редкая смесь гордости и усталой нежности. — Твоя жена на передовой шутит. Саймон кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он снова уткнулся взглядом в щель под дверью, но теперь его поза была чуть менее напряжённой. Этот дурацкий, отчаянный выкрик Софии стал для него тем самым сигналом, который он понимал лучше любых слов. Она не сдавалась. Она боролась. И даже в самом аду находила силы для чёрного юмора. Первый крик, не принадлежащий Софии, разрезал воздух спустя долгих девять часов, тринадцать минут и пятьдесят две секунды. Для Саймона время остановилось ещё в самом начале, превратившись в тягучую, болезненную субстанцию. Но этот звук — пронзительный, яростный и живой — стал тем самым щелчком, что перезапустил вселенную. Он не сразу осознал, что произошло. Его тело, зажатое в тисках ожидания, дёрнулось, словно от удара током. Он замер, весь превратившись в слух, боясь пропустить что-то. А потом из-за двери донёсся второй крик — чуть более тонкий, но такой же полный негодующей силы. Только тогда Саймон понял. Всё. Закончилось. Он не помнил, как оказался на ногах. Его колени подкосились, и он с грохотом рухнул обратно на скамейку. Голова упала на сложенные руки, и всё его тело затряслось в немом, сокрушительном рыдании. Это были не слёзы горя. Это был выплеск девяти часов адского страха, девяти часов беспомощности, девяти часов молитв, обращённых к любым богам, которые только могли существовать. Он не слышал, как Джонни радостно выдохнул «Ура!», не видел, как Газ молча сжал кулак в победоносном жесте, не чувствовал, как тяжёлая рука Прайса легла ему на затылок, пытаясь удержать его в этом мире. Он просто плакал. Плакал, как не плакал с самого детства. Пока дверь не открылась, и уставшая, но сияющая медсестра не произнесла те слова, ради которых он был готов сгореть дотла: — Поздравляю. У вас сын и дочь. С мамой всё в порядке. Саймон поднял голову. Его лицо было мокрым и распухшим, но в глазах, впервые за долгие часы, был мир. И бесконечная, всепоглощающая любовь.

***

Тишина в палате была иной — густой, бархатистой, наполненной смыслом. Её нарушали лишь тихие щёлкающие звуки мониторов и ровное дыхание Софии, погружённой в исцеляющий сон. Её рука, бледная и уставшая, лежала поверх одеяла. А рядом, в двух прозрачных люльках, лежали они. Саймон стоял между ними, не в силах пошевелиться. Его взгляд метался от одного крошечного, завёрнутого в пелёнку свёртка к другому. Казалось, он боялся, что если моргнет, они исчезнут. Томас-Джозеф. На его личике, сморщенном и красном, он искал и находил черты брата — тот же разрез глаз, тот же упрямый подбородок. Мальчик спал, сжав крошечные кулачки, будто готовый к бою. Элинор Бет. Она была миниатюрнее, с пушистыми тёмными волосиками, как у него. Её губки шевелились во сне, словно что-то сосали. Дверь приоткрылась, и в палату вошли Прайс, Газ и Джонни. Они вошли на цыпочках, как на минное поле, их грубые лица были неуклюже-торжественными. Джонни, увидев детей, аж подпрыгнул, судорожно прижав ладони ко рту, чтобы не издавать звук. Его глаза стали размером с блюдце. Газ молча подошёл к люльке с девочкой, и его обычно каменное лицо смягчилось на долю секунды. Прайс же, обойдя кровать Софии и убедившись, что она спит, остановился рядом с Саймоном. Он долго смотрел на детей, а потом его рука легла на плечо Саймона. — Ну что, дедушка, — тихо, с лёгкой, усталой усмешкой произнёс Саймон, не отрывая взгляда от детей. Прайс фыркнул, но не стал отрицать. — Справился, сынок, — сказал он вместо ответа, и в этих двух словах была целая вселенная гордости. Внезапно Томас-Джозеф сморщился и тихо чихнул. Звук был таким крошечным и смешным, что Джонни не выдержал и фыркнул, а затем тут же с ужасом посмотрел на спящую Софию. Газ покачал головой и жестом указал на дверь. Они простояли там ещё несколько минут, просто глядя. Никто не говорил. Не нужно было слов. Их «крепость» пополнилась двумя новыми, самыми важными жителями. И глядя на этих крошечных, беззащитных существ, каждый из них — капитан, снайпер, штурмовик и подрывник — давал в душе одну и ту же клятву. Клятву защищать. Всегда. Они молча расселись по разным углам палаты, он сводя взгляда с двух люлек и Софии. Казалось, все внутри этой комнаты замерло. Пока, с губ Софии не сорвался болезненный стон. Саймон моментально подорвался, бесшумно, но молниеносно он приблизился к Софии, беря ее за руку. — Знаешь, что, Гоуст, — хрипло прошептала она, сжимая его ладонь, — Ты больше никогда в жизни не засунешь в меня свой чертов член. Слова Софии, хриплые, полные изнеможения и непоколебимой решимости, повисли в гробовой тишине палаты. Воздух, казалось, застыл, превратившись в лёд. Прайс, сидевший в углу, резко откашлялся, изображая внезапный приступ, и уставился в потолок, но его дёрнувшаяся щечка выдавала сдерживаемый смех. Газ, стоявший у стены, медленно, очень медленно повернулся к окну, но по напряжённым плечам было видно, что он борется с невероятным усилием сохранить невозмутимость. Джонни же не сдержался. Он фыркнул — коротко и громко, как выхлоп, — и тут же в ужасе вжал голову в плечи, зажимая рот ладонями и с виноватым видом глядя на Саймона. Саймон застыл над ней. Его собственная усталость, страх и облегчение смешались в одно сплошное, оглушительное недоумение. Он смотрел на её пересохшие губы, из которых только что вырвалось это заявление, сравнимое по эффекту с разорвавшейся гранатой, и по его лицу поползла медленная, растерянная улыбка. — Дублирую полученный приказ, — наконец выдавил он, и его голос, сорванный и хриплый, дрожал от смеха, который он пытался подавить. — Отзыв оружия принят к сведению. На неопределённый срок. София слабо сжала его пальцы, и в её глазах, полных боли и усталости, блеснула тень прежнего, озорного огонька. — Навсегда, — поправила она, закрывая глаза. — Это… окончательно и бесповоротно. — Понял, — Саймон наклонился и поцеловал её в лоб, его улыбка стала мягкой и бесконечно нежной. — Тогда будем искать… альтернативные пути ведения боевых действий. С этого угла донёсся новый, сдавленный хриплый звук. На этот раз от Прайса. Он достал носовой платок и с преувеличенной серьёзностью начал протирать им глаза. — Сквозняк, — сипло пробормотал он в ответ на всеобщие взгляды. — В палате сквозняк. — Они красивые? Хотя нет, не отвечай, все новорождённые — это просто сморщенные уродцы… — её голос был слабым, но в нём слышалась знакомая, едкая нотка. Она с трудом приподняла голову, пытаясь разглядеть люльки. Саймон мягко, но твёрдо положил ладонь ей на плечо, не давая ей подняться. — Лежи. — Его приказ прозвучал мягко, но не допускал возражений. Затем он наклонился ближе, и его шёпот был предназначен только для неё: — Они самые красивые сморщенные уродцы на свете. Особенно пацан. Он — твоя копия. Такое же невыносимое выражение лица. Уголки губ Софии дрогнули в слабой улыбке. Она снова опустила голову на подушку, закрыв глаза, но теперь её лицо выражало не только боль, но и глубочайшее удовлетворение. — Врёшь, как дышишь, Гоуст, — прошептала она почти беззвучно. Тем временем Джонни, не в силах больше терпеть, на цыпочках подкрался к люльке с мальчиком. — Смотри-ка, Прайс, — прошептал он, сияя. — Он твой нос скопировал! Ну, тот, что был до того, как его сломали в пятый раз! Прайс, всё ещё сидя в углу, с невозмутимым видом поднёс руку к своему носу, будто проверяя его целостность. — Наследственность, МакТавиш. Неисправима. Газ, стоя у люльки с девочкой, молча наблюдал за её крошечным личиком. Вдруг он повернулся к Саймону и сделал едва заметный жест — провёл пальцем по своей макушке, а затем указал на спящую девочку. У неё были точно такие же тёмные, торчащие вихри, как у отца. И словно как по команде, они открыли глаза. Все в палате замерли, будто перед ними была не просто пара младенцев, а самая сложная и хрупкая боевая задача. Руки сами собой поднялись в жесте, универсальном для солдат всего мира — «я безоружен, не делай резких движений». Джонни застыл с выпученными глазами, его палец, только что указывавший на нос мальчика, замер в воздухе. Газ медленно, очень медленно опустил поднятые было руки, но его поза оставалась собранной, будто он ожидал немедленного тактического крика. Даже Прайс перестал делать вид, что чихает, и уставился на детей с выражением глубокой озадаченности на лице. Томас-Джозеф. Каштановые, как у Софии, волосы, её же ясные глаза и аккуратный носик. Но взгляд... Взгляд был тяжёлым, изучающим, словно он сканировал помещение на предмет угроз и нарушений устава. Он лежал неподвижно, сжав кулачки, и его молчание было более грозным, чем любой крик. Когда Джонни, не выдержав, попытался издать смешной звук, мальчик медленно перевёл на него свой холодный, безразличный взгляд, от которого у шотландца перехватило дыхание. Это был взгляд Гоуста, оценивающего неопытного новобранца. Элинор Бет. Тёмные волосы, торчащие вихрем, как у отца, и его же пронзительные, скрывающие бездну эмоций глаза. Но на её личике играла улыбка — озорная, любопытная и безгранично самоуверенная. Она ловила взгляды, её глазки блестели, когда Прайс попытался строго нахмуриться, и она издала короткий, требовательный звук, явно ожидая продолжения «представления». В её лице читалась вся дерзкая, аналитическая натура Софии, готовая разобрать мир на винтики. Саймон стоял между ними, и его сердце разрывалось на части от этого зрелища. Его сын — его отчаянная, хитрая оперативница с его собственным лицом. Его дочь — его собственная, неприступная крепость в обличье его жены.  — Ну что, — тихо сказала София, с трудом открывая глаза. Её взгляд упал на сына, и она слабо улыбнулась. — Смотрю, мой внешний вид наконец-то приобрёл нужную степень угрюмости. И теперь я вижу, почему меня мучила изжога почти семь месяцев. Они волосатые. Затем она посмотрела на дочь, и её улыбка стала шире. — А эта... похоже, унаследовала твою тактическую молчаливость только для виду. Я уже вижу, как её шестерёнки крутятся. Джонни, осторожно тыча пальцем в сторону Томаса-Джозефа, прошептал Прайсу: — Боже, кэп, он на меня смотрит так, будто я уже натворил что-то непоправимое. — А ты, скорее всего, уже натворил, — безразлично заметил Газ, наблюдая, как Элинор Бет пытается поймать его палец с выражением бездонного любопытства на лице отца. — Ладно, команда, — его бас прозвучал устало, но с оттенком привычной командирской власти. — Операция «Первое знакомство» завершена. Оставляем новое командование на отдых. — Он кивнул на спящую Софию и двух младенцев, которые, казалось, уже установили полный контроль над ситуацией.

***

Возвращение в «Крепость» было похоже не на триумфальное шествие, а на тщательно спланированную операцию по переброске ценных активов. Саймон нёс на руках два конвертика с новыми жильцами, двигаясь с той же осторожностью, с какой когда-то нёс взрывчатку. Его взгляд сканировал путь от машины до порога, выискивая малейшую помеху. София шла рядом, опираясь на его плечо, но её глаза, уставшие и счастливые, сияли. Она была дома. Их встречал не просто пустой дом. На пороге стояли Прайс, Газ и Джонни, выстроившись в почти парадную линию. Никаких дурацких лент или воздушных шаров. Вместо этого Джонни держал в руках два коробки с радионянями. Газ молча вручил Саймону обновлённую схему системы безопасности с помеченными датчиками движения в детской. Прайс протянул Софии тяжёлый, старомодный ключ. — Отныне ты — полноправный комендант, — сказал он просто. Войдя внутрь, они обнаружили, что «Крепость» преобразилась. На столе в гостиной стояли готовые замороженные порции еды, аккуратно подписанные: «Суп. Разогреть 3 минуты». Холодильник был забит до отказа. Детская комната была не просто готова — она была стерильна и функциональна, как операционная.

***

Их жизнь свелась к коротким, прерывистым циклам, похожим на штурм одной и той же высоты, которая снова и снова переходила в руки противника. Противником был Хаос в лице двух крошечных тиранов. Ночь. Саймон превратился в бесшумный патруль. Его слух, отточенный годами на поле боя, теперь улавливал малейший шорох из обеих колыбелей. Он двигался по дому как призрак, меняя подгузники с точностью сапёра, разводя смесь по инструкции, как химик-взрывотехник. Его главной задачей было дать Софии выкроить два-три часа непрерывного сна — это был стратегический ресурс. Утро. София вступала на пост, её разум всё ещё в тумане, но материнский инстинкт работал чётче любого радара. Она кормила их, сидя в кресле и кивая, а Саймон в это время уже стирал, мыл бутылочки и готовил завтрак, двигаясь по кухне по заранее продуманной траектории, чтобы не издавать лишнего шума. Их общение свелось к обрывистым фразам, брошенным шепотом: — Сменил в 03:00, — докладывал Саймон, ставя чашку кофе перед ней. — Элли срыгнула, — сообщала София, передавая ему дочь. — Кажется, стратегически. — Томми пописал на меня. Прямое попадание, — сухим тоном констатировал он, уже меняя футболку. Джонни, Прайс и Газ не лезли с визитами, но их поддержка была точечной и точной. Раз в день к их дверям бесшумно подъезжала машина, и на пороге появлялась коробка с домашней едой от Прайса, пачка одноразовых пелёнок от Газа или дурацкий, но тёплый детский комбинезон от Джонни с надписью «Будущий подрывник». Через три недели Хаос начал отступать, уступая место первым, хрупким победам. Установилось подобие режима. Ночные дежурства стали короче, а в доме начали появляться следы не только выживания, но и жизни. Первая улыбка Томаса. Это случилось на рассвете. Саймон, с тёмными кругами под глазами, бесшумно качал сына на руках, монотонно бормоча сводку погоды за окном — это был единственный способ убаюкать мальчика. И вдруг Томас, обычно такой серьёзный, разжал кулачок и его личико озарила странная, неосознанная гримаса. Саймон замер. Это была не случайность. Это была тактика. Мальчик оценил доклад. Первая сознательная слеза Элинор. Она не плакала, она возмущалась. Ей надоело лежать в кроватке, и она издала один-единственный, ясный и требовательный звук, сопровождаемый крупной слезиной, скатившейся по щеке. София, увидев это, рассмеялась сквозь сон: «Смотри, твоя дочь уже шантажирует нас эмоционально. Настоящий оперативник». Внешнее вмешательство. Джонни, не выдержав изоляции, совершил первый контролируемый визит. Он просидел весь вечер неподвижно в кресле, боясь чихнуть, пока Элинор с интересом разглядывала его татуировки. Он ушёл, пообещав купить ей первую отвертку. «Для развития моторики!» Прайс появился с фотоаппаратом. Без лишних слов он сделал несколько снимков: Саймон, спящий в кресле с Томасом на груди; София, кормящая Элинор, её глаза закрыты, но улыбка на лице. Это были не постановочные кадры. Это была хроника их личной войны, которую они понемногу начинали выигрывать. Однажды вечером, когда оба младенца наконец уснули одновременно, Саймон и София сидели на кухне в тишине. Не в гробовой тишине ожидания, а в мирной, тёплой тишине передышки. — Знаешь, — тихо сказала София, глядя на него поверх кружки с чаем, — а мы неплохо справляемся. — Держим оборону, — прошептал он, и в этих двух словах был весь их мир последних недель — вымотанный, но несломленный. Он откинулся на спинку стула, и впервые за долгое время его плечи не были напряжёнными струнами. — Сегодня Томас в 04:30 не срыгнул на меня, а просто бодро плюнул через плечо, — сообщил он с мёртвой серьёзностью. — Тактический прогресс. София фыркнула, и чай в её кружке заплескался. — А Элли сегодня, пока ты мыл бутылочки, не кричала, а просто хмурилась и ворчала себе под нос. Прямо как ты, когда Прайс отменяет выстрел в последнюю секунду. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Они вели свой странный, измождённый учёт маленьким победам. Не срыгнул, а плюнул. Не орал, а ворчал. Это были их звёзды на погоны в этой войне. — Кто первый проведет с ними хотя бы пару часов? Или всем составом? — тяжело вздохнула София, с тоской глядя на спящих младенцев. — Мне бы час. Всего один час, чтобы принять душ, который длится дольше трёх минут. Саймон задумался, его взгляд стал аналитическим. Он мысленно перебирал кандидатуры, оценивая их по критериям надёжности, адекватности и способности не сойти с ума от паники при первом же детском писке. — Прайс, — вынес он вердикт. — Он единственный, кто не станет читать им лекции о тактике ведения уличного боя. Или… — он с сомнением посмотрел на Софию, — …всем составом. Но с чёткими инструкциями. И с отключённым водоснабжением у МакТавиша, чтобы он не пытался устроить им фонтан из бутылки. — Всем составом, — решительно сказала София. — Пусть это будет их первое боевое крещение. А мы с тобой… — она посмотрела на него с хитрой улыбкой, — Спустимся в подвал… — Так… — он растянул губы в улыбке. — Запрем за собой дверь… — продолжила она. — А дальше? — Ляжем спать, часов на восемь, подряд. Эти слова прозвучали не как фантазия, а как самая дерзкая, самая несбыточная и самая желанная операция из всех возможных. В глазах Саймона, привыкших оценивать риски, мелькнуло нечто, напоминающее надежду. Восемь часов непрерывного сна. Это было роскошнее, чем любой отпуск. — А, если операция пройдёт успешно, через пару недель, если они вновь согласятся, — продолжила она, и в её голосе зазвучала знакомая, хитрая нотка, — я наконец трахну тебя. Слова повисли в воздухе, густые и обжигающие, как крепкий кофе после бессонной ночи. Вся усталость будто мгновенно испарилась из тела Саймона, сменившись напряжённым, живым интересом. Его взгляд, до этого мутный от недосыпа, прояснился и приобрёл привычную остроту, будто он изучал карту местности перед решающим броском. — Это… — он медленно провёл языком по пересохшим губам, — А как же твоя угроза? — его голос прозвучал приглушённо, он притянул ее ближе, губы коснулись её виска. — «Ты больше никогда в жизни не засунешь в меня свой чёртов член»? В его тоне не было обиды, только тёплая, усталая насмешка и ожидание очередного её остроумного отступления. София слабо хмыкнула, не открывая глаз, и прижалась щекой к его груди. — Угрозы, — сонно прошептала она, — имеют свойство устаревать. Как и тактические доктрины. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Тогда у меня изнутри наружу лезли два человека. Сейчас… — её рука скользнула вниз, по его животу, едва касаясь кожи, — …обстановка изменилась. Требуется… новая оценка угроз. И возможностей. Саймон рассмеялся — тихо, глубоко, от всего сердца. Его грудь вздрогнула под её щекой. — Понял. Проведём разведку. При необходимости — зачистку. — Именно, — она окончательно расслабилась, её дыхание стало ровным и глубоким. — А теперь замолкни, солдат. Первый этап операции — сон. Без него ни о какой новой оценки угроз не может идти и речи. — Принято, — он медленно поднялся, подхватывая ее на руки, — Подходы никто не отменял. — Ты же не донесёшь, — прошептала она, пряча лицо у него на плече. — Ты сам еле стоишь. — Проверим, — его голос прозвучал прямо у её уха, и в нём слышалось знакомое упрямство. Он прошёл к лестнице и медленно, шаг за шагом, поднялся наверх. Тихо открыл дверь спальни. Прислушался — за стенкой всё было спокойно, а радионяня с планшетом, стоявшие на тумбе, показывали абсолютное спокойствие. Он внёс её в комнату, и воздух здесь пахёл иначе — не стерильной чистотой, а их жизнью. Пахло ею, её шампунем, едва уловимо пылью на книгах и покоем. Он опустил её на кровать, и простыни с тихим шуршанием приняли её тело. София, уже на грани сознания, потянулась, как котёнок, устраиваясь в знакомом пространстве. Её рука бессознательно потянулась к его половине кровати, погладила холодную наволочку, и только тогда её дыхание окончательно выровнялось. Саймон не ушёл. Он снял тапочки и, не раздеваясь, лёг сверху одеяла рядом, положив руку ей на талию. Его взгляд был прикован к планшету, где двумя тёмными окошками светились их дети. Одно — с ровными, спокойными линиями сна. Второе — с редкими, ленивыми всплесками, когда Элинор во сне шевелила ручкой. Он лежал и слушал. Слушал её дыхание. И это был самый громкий и самый прекрасный звук, который он слышал за последние недели. Звук работающей, живой, надёжной системы. Их системы.