Часть 1

За окнами Утёса Кастерли ревел Закатное море, разбиваясь о неприступные скалы, но внутри чертогов Ланнистеров стояла гнетущая, торжественная тишина. 266 год от Завоевания Эйгона. Золотой век дома Ланнистеров. Леди Джоанна, обложенная шелковыми подушками, тяжело дышала. Мейстеры и повитухи суетились при свете сотен свечей, чей воск пах медом и сосной. Тайвин Ланнистер, еще молодой, но уже обретший ту ледяную стать, которая заставляла лордов трепетать, мерил шагами соседний зал. Его сапоги мерно стучали по мозаичному полу, изображающему льва, терзающего добычу. Когда раздался первый крик, он был не жалобным писком, а властным требованием. Повитуха приняла младенца и ахнула: девочка была ослепительно белой, с кожей, прозрачной как алебастр, и уже заметным золотистым пушком на голове. — Девочка, мой лорд! — выкрикнули из покоев. Тайвин замер. В его глазах не было разочарования — он видел в ней не просто ребенка, а величайший политический инструмент, будущую королеву, чья красота станет легендой. Её назвали Серсеей. Но леди Джоанна не утихала. Боль вернулась с новой силой. Мейстер едва успел подготовить инструменты, как мир увидел второго льва. Этот момент вошел в хроники замка как легенда: мальчик родился, крепко сжимая пятку своей сестры. Словно он боялся опоздать, боялся отпустить её в этот холодный мир одну. Он был зеркальным отражением Серсеи — те же черты, тот же золотой блеск. Его нарекли Джейме. Когда близнецов обмыли и завернули в алые пеленки с золотым шитьем, их положили в колыбель из резного дуба. Старая нянька, видевшая еще времена лорда Титоса, прошептала, глядя на них: — Один пришел за другим, и вместе они уйдут. Золото к золоту, кровь к крови. Джоанна, бледная и изнуренная, протянула к ним руку. В ту ночь она была счастлива, не зная, что эти двое станут либо величайшей славой дома, либо его погибелью. Тайвин же вошел в спальню, коснулся лба жены и посмотрел на детей. В ту ночь он верил, что боги окончательно признали Ланнистеров равными себе. Первые месяцы жизни дочери стали для Тайвина временем тихой, скрытой от чужих глаз радости. Пока кормилицы суетились вокруг Джейме, Тайвин сам заходил в детскую глубокой ночью. Он садился в кресло и просто наблюдал, как спит его маленькая львица. Когда Серсее исполнился год, она сделала свой первый шаг. Она не поползла, как её брат, а сразу попыталась встать, ухватившись за тяжелую портьеру с гербом Ланнистеров. Она упала, но не издала ни звука, лишь упрямо сжала губы и попробовала снова. Тайвин, наблюдавший за этим из дверного проема, почувствовал, как в груди разливается непривычное тепло. — Она — это я, — сказал он тогда Джоанне, и в его голосе звучало такое неприкрытое восхищение, какого не удостаивался ни один мужчина в Вестеросе. Для него Серсея стала живым доказательством того, что боги на стороне Ланнистеров. В два года она уже знала, что по одному её капризу слуги бросают все дела, и Тайвин поощрял это. Он привозил ей из Королевской Гавани куклы из заморского фарфора, но она предпочитала сидеть у него на коленях, когда он разбирал донесения. Его радость была безмолвной, но абсолютной. Он видел, как она расцветает, как её голос становится звонким и уверенным. К трем годам она уже была маленькой хозяйкой Утёса. Если Джейме был его надеждой на будущее, то Серсея была его счастьем здесь и сейчас. Она была единственным существом, которому он позволял видеть себя без доспехов — и в буквальном, и в переносном смысле. Это произошло в день их пятых именин. Лорд Тайвин, решив, что время беззаботных игр прошло, отдал приказ: Джейме отправляется в казармы к мастерам над оружием, а Серсея — в девичью башню к септе и учителям этикета. Когда мейстер попытался увести Джейме, в замке впервые за долгие годы стало по-настоящему страшно. Серсея не просто расплакалась — она превратилась в маленькую разъяренную фурию. Она вцепилась в рукав брата так крепко, что шелк треснул. — Мы — одно! — кричала она, и этот крик эхом разносился по каменным сводам Утёса. — Ты не заберешь его! Тайвин, стоявший на вершине лестницы, надеялся, что это лишь детская истерика, которая утихнет к вечеру. Он ошибался. На следующее утро лорд Утёса узнал, что такое настоящий мятеж. Серсея отказалась произнести хоть слово. Когда септа Марло попыталась заговорить с ней о манерах, девочка просто смотрела сквозь неё своими ледяными изумрудными глазами, словно септы вовсе не существовало. К обеду Тайвину доложили, что дочь не прикоснулась ни к еде, ни к воде. Она сидела на полу в центре своей комнаты, прямая как стрела, и игнорировала любые уговоры. Без сестры Джейме тоже стал бесполезен — на тренировочном дворе он просто бросил деревянный меч в грязь и сел на землю, отказываясь вставать. Вечером Тайвин лично вошел в её покои. Он ожидал увидеть заплаканного ребенка, но Серсея встретила его сухим, обжигающим взглядом. В комнате было перевернуто всё: расшитые гобелены сорваны, кувшин с молоком разбит. — Ты пойдешь ужинать, Серсея, — холодно произнес Тайвин. — Ланнистеры не ведут себя как простолюдины. — Верни мне Джейме, — ответила она. Это были её первые слова за день. Голос пятилетней девочки звучал так же твердо, как голос её отца в Малом совете. — Если он не будет учиться со мной, я не выучу ни одного слова. Я забуду, как читать. Я умру здесь, и у тебя не будет дочери. Тайвин замер. Впервые в жизни он встретил сопротивление, которое нельзя было сломить ни золотом, ни мечом. Он смотрел на эту маленькую девочку и видел в ней не капризного ребенка, а самого себя, идущего ва-банк. Она не просила — она ставила условия. Его гордость столкнулась с его любовью. Он понял: их связь — это не просто детская привязанность, это сплав, который он сам же и закалил, внушая ей, что она — особенная. Тайвин Ланнистер стоял в полумраке комнаты, и тишина давила на него сильнее, чем грохот прибоя снаружи. Он смотрел на свою пятилетнюю дочь — бледную, с искусанными в кровь губами, но с абсолютно прямой спиной. В её глазах не было страха перед его гневом, только та же непоколебимая воля, что вознесла дом Ланнистеров из пепла после правления его слабого отца. Это был момент, который мейстеры никогда не занесут в официальные хроники. Лорд Утёса Кастерли, Десница Короля, человек, чей взгляд заставлял лордов забывать слова, медленно выдохнул. — Хорошо, — произнес он. Голос его был сух, но в нём больше не было льда. Серсея не вскинула руки в радостном жесте, не бросилась к нему на шею. Она лишь медленно подняла подбородок, принимая его слова как должное. Как победу равного над равным. — Джейме будет здесь к утреннему уроку, — продолжил Тайвин. — Вы будете учиться вместе. Геральдика, история, языки. Но если я услышу, что хотя бы один из вас отвлекает другого от дела — я разделю вас так далеко, что даже вороны не донесут ваши крики друг до друга. Ты меня поняла? — Поняла, отец, — спокойно ответила она, и в уголках её губ на мгновение промелькнуло торжество. Тайвин вышел из покоев, чувствуя странную смесь раздражения и тайного восхищения. Он только что потерпел поражение от собственного пятилетнего ребенка. Это было первый раз в его жизни, когда он уступил, отступив от своего же приказа. Глядя на свои руки, он понял, что готов был разрушить полмира, лишь бы не видеть этот холодный, обвиняющий взгляд своей «золотой радости». На следующее утро близнецы сидели за одним столом. Серсея внимательно слушала мейстера, а Джейме, заметно приободрившийся, то и дело поглядывал на неё, словно проверяя, не исчезла ли она. Тайвин наблюдал за ними из тени дверного проема. Он убеждал себя, что это политический ход, что так они будут учиться лучше, но в глубине души знал правду: он просто не смог ей отказать. Это была первая трещина в его железной броне. Маленькая победа Серсеи заложила фундамент для всего их будущего — она осознала, что её воля может склонить даже волю великого льва. А Тайвин, сам того не осознавая, начал привыкать к тому, что для этой девочки правила пишутся заново. Для Тайвина мир был разделен на четкие сферы: мужчина — это меч и закон, женщина — это очаг и династия. Когда Серсее исполнилось пять, он ждал, что она примет это как данность. Но он забыл, что сам научил её: «Лев не подчиняется правилам, он их создает». Всё началось с маленького кинжала. Это был кабинетный нож Тайвина — изящная вещь из валирийской стали с рукоятью в виде львиной лапы. Он всегда лежал на его столе. Однажды нож исчез. Тайвин обыскал весь кабинет, допросил слуг, но Серсея, сидевшая в углу с книгой, даже не подняла глаз. Только вечером он нашел её в саду. Она не махала им, как мальчишка. Она сидела на коленях перед деревянным столбом и сосредоточенно, сантиметр за сантиметром, вырезала на нем свое имя. — Это не игрушка, Серсея, — Тайвин подошел сзади, его тень накрыла девочку. — Отдай. Ты порежешься. Она не вздрогнула. Она медленно повернулась, и Тайвин увидел, что её ладонь уже в крови — она не рассчитала нажим, но даже не пискнула. — Ты сказал, что у Ланнистера всегда должно быть что-то острое в руках, — она смотрела на него снизу вверх, не выпуская рукоять. — Почему у Джейме есть сталь, а у меня — только иголки для вышивания? — Потому что он — рыцарь. А ты — леди. — Я — Ланнистер, — отрезала она. — И если ты заберешь этот нож, я найду другой. Я буду красть их у гвардейцев. Я буду ломать столовые приборы. Ты не сможешь следить за моими руками каждую минуту, отец. Тайвин замер. Он увидел в её глазах не детское упрямство, а ту самую пугающую фиксацию, которая была присуща ему самому. Он понял: если он сейчас отберет этот нож силой, она превратит свою жизнь в бесконечную войну с ним. Она будет саботировать учителей, она будет вредить себе, лишь бы доказать, что она — хозяйка своей судьбы. Его консерватизм боролся с его гордостью за её характер. И он нашел компромисс, который позволил ему сохранить лицо, а ей — получить желаемое. — Хорошо, — он присел перед ней на одно колено, оказавшись на одном уровне с её глазами. — Ты хочешь сталь? Ты её получишь. Но не как вор. Он взял её маленькую окровавленную руку в свою. — Я прикажу выковать для тебя маленький клинок. Ты не будешь носить его на виду — леди не подобает пугать вассалов железками. Ты будешь носить его в скрытых ножнах, под платьем. Это будет твой секрет. Твоя последняя линия обороны. Но за это ты обещаешь мне, что станешь лучшей ученицей у септы. Ты будешь идеальной леди снаружи, чтобы никто не догадался, что у тебя под шелком. Серсея замерла. Предложение отца — иметь тайное оружие, о котором знает только он — льстило ей гораздо больше, чем открытая игра в рыцаря. Это делало их заговорщиками. — Мы договорились, отец? — спросила она, и в её глазах вспыхнул огонь, который Тайвин никогда не видел у Джейме. — Мы договорились. Так в пять лет у Серсеи появился её первый нож. Он стал её частью. Она чувствовала его холодную тяжесть у бедра под складками платья, и это давало ей уверенность, которой не было ни у одной девочки в Вестеросе. Тайвин же, глядя на неё, понимал: он только что дал своей дочери первый урок того, как скрывать свою истинную силу за маской приличия. Лорд Тайвин был уверен, что сделка скреплена: Серсея играет роль идеальной леди, а под шелком прячется сталь. Но он недооценил аппетит своей дочери. Ей было мало тайного ножа — она жаждала той же силы, что была у Джейме. Все вскрылось в душный полдень. Септа Марло, задыхаясь от возмущения, предстала перед лордом Утёса. Она дрожала: Серсея исчезла из запертой комнаты для вышивания, оставив на пяльцах лишь спутанные золотые нити. Тайвин не стал посылать гвардейцев. Он знал свою дочь. Он пошел туда, где звенела сталь. Он нашел их в старой заброшенной части замка, на пыльном чердаке над арсеналом. Серсея была в одном нижнем платье, босая, ее волосы были спутаны. В руках она сжимала тяжелый тренировочный меч Джейме. Брат стоял напротив, показывая ей стойку. Девочка была взмыленной, её руки дрожали от веса меча, но она наносила удар за ударом по набитому соломой мешку, пока из него не посыпалась труха. — Довольно, — голос Тайвина прорезал тишину, как удар хлыста. Джейме в испуге выронил свой клинок, но Серсея… она медленно опустила меч, тяжело дыша, и посмотрела на отца. В её взгляде не было вины. Там была ярость пойманного зверя. Тайвин был в бешенстве. Не от того, что она махала мечом, а от того, что она нарушила их уговор. Его «золотая радость» солгала ему. — Ты опозорила мое доверие, — холодно произнес он. — Джейме, во двор. Тебя ждет порка за то, что потакал этому безумию. А ты, Серсея… Он подошел и легко, одним движением, отобрал у нее меч. — Раз ты не хочешь быть леди в шелках, ты будешь пленницей в камне. Ты не выйдешь из этой комнаты, пока не вымолишь прощение у септы и не признаешь, что меч — не для тебя. Никаких прогулок. Никаких книг. И никакого Джейме. Её заперли в самой высокой башне. Тайвин ожидал криков, просьб или слез. Но в ответ пришла тишина. Прошли первые сутки. Горничная принесла поднос с жареным цыпленком и свежим хлебом, но через час вынесла его нетронутым. На второй день Тайвин сам подошел к двери. Он слышал лишь мерные шаги за дверью. Серсея не просто отказывалась от еды — она объявила войну. На третий день мейстер забил тревогу: «Милорд, она еще ребенок, её сердце не выдержит такого изнурения». Тайвин вошел в комнату. Серсея сидела на полу у окна. Она осунулась, под глазами залегли тени, но когда она подняла голову, Тайвин увидел не сломленного ребенка, а живое пламя. — Ешь, — приказал он, поставив перед ней чашу с бульоном. — Отдай мне меч, — прошептала она пересохшими губами. — Или выноси меня отсюда в саване. Ланнистеры не сдаются, отец. Ты сам так говорил. Тайвин смотрел на свою дочь и понимал: его собственное оружие — его воспитание и его гордость — обернулось против него. Она использовала свою жизнь как заложника, зная, что он не сможет её потерять. Это было его первое настоящее поражение. Он понял, что эта маленькая девочка готова умереть, лишь бы не подчиниться. Накануне их шестого дня рождения Тайвин Ланнистер чувствовал себя почти растерянным — чувство, которое он ненавидел всей душой. Голодовка Серсеи закончилась его негласным отступлением, и теперь он понимал: обычные дары, которые радуют дочерей других лордов, здесь не сработают. Утром в день именин солярий лорда Утёса был заставлен сундуками. Здесь были лучшие шелка из Эссоса, жемчужные нити, достойные королевы, и великолепная кукла, привезенная из вольного города Пентоса. У неё были настоящие золотистые волосы и глаза из редкого нефрита — мейстер уверял, что это чудо механики умеет закрывать веки. Тайвин стоял у окна, ожидая триумфа. Серсея вошла вместе с Джейме, держась за руки. Она мельком взглянула на гору подарков, и её губы презрительно дрогнули. — Это кукла, Серсея, — произнес Тайвин, указывая на подношение. — Самая дорогая в Вестеросе. Девочка подошла к сундуку, пальцем коснулась кружевного платья игрушки и посмотрела отцу прямо в глаза. — Мне не нужна эта дурацкая кукла, отец. У неё нет воли. Она просто смотрит в пустоту и ждет, когда её уложат в коробку. Разве я похожа на ту, кто играет в коробки? Тайвин нахмурился. Его терпение имело границы. — Чего же ты хочешь? Еще один кинжал, чтобы прятать его под подушкой? — Нет, — Серсея сделала шаг вперед, её глаза лихорадочно блестели. — Я видела в одной из твоих старых книг по истории Эссоса оружие воительниц востока. Оно круглое, как полная луна, и острое, как бритва. Оно возвращается в руки, если уметь его бросать. Оно называется шакрам. Я хочу его. Тайвин замер. В голове Десницы Короля, знавшего поименно всех вассалов, все гербы и все статьи расходов казны, возникла непривычная пустота. «Шакрам?» — пронеслось у него в мыслях. — «И что это, блять, за хрень?» Он ожидал просьбы о пони, о замке или, в крайнем случае, о настоящем мече. Но «шакрам» звучало как экзотическое ругательство. Он представил свою идеальную дочь, будущую королеву, которая размахивает каким-то зазубренным обручем, привезенным из земель, где люди едят собак. — Это оружие для наемников и дикарей, — наконец холодно отчеканил он. — Ты Ланнистер. Твоя сила в имени. — Твоя сила — в страхе, который ты внушаешь, — парировала шестилетняя девочка. — А я хочу, чтобы они боялись меня раньше, чем я успею открыть рот. Кукла не внушает страха. Шакрам — да. Тайвин посмотрел на мейстера, который стоял в углу, испуганно перебирая звенья своей цепи. — Мейстер, найдите описание этой... хрени в архивах. И найдите кузнеца, который сможет это выковать так, чтобы оно не отрубило моей дочери пальцы при первом же броске. Серсея впервые за всё утро улыбнулась — хищно и победоносно. Тайвин же, глядя на неё, почувствовал странное покалывание в затылке. Он снова уступил. Он снова дал ей то, что сделает её опасной. «Я воспитываю не леди», — подумал он, провожая её взглядом. — «Я воспитываю нечто, для чего в Вестеросе еще нет названия». Мастер Фоллард стоял в своей кузнице, тупо уставившись на свиток, который принес ему мейстер. На пергаменте был изображен круг. Просто идеальный стальной круг с остро заточенным внешним краем. — И что это, во имя Семерых? — прохрипел кузнец, вытирая пот со лба закопченной рукой. — Обруч для бочки? Или корона для очень маленького и очень злого короля? — Это шакрам, Фоллард, — вздохнул мейстер, стараясь не смотреть кузнецу в глаза. — Заказ маленькой леди Серсеи. Лорд Тайвин лично приказал выковать это из лучшей стали, сбалансировать так, чтобы оно летело прямо, и... — он замялся, — украсить гравировкой в виде львиных грив. Фоллард сплюнул на раскаленные угли. — Леди Серсее шесть лет! Она отрежет себе уши этой железкой при первом же замахе! Это не оружие, это бритва для великана! Но приказы лорда Тайвина не обсуждались. Следующие три дня кузница работала без остановки. Бедный Фоллард испортил пять заготовок. Оказалось, что выковать идеально ровное кольцо, которое не будет вихлять в воздухе, сложнее, чем выковать три рыцарских меча. Кузнец ругался так, что подмастерья затыкали уши. Он называл этот заказ «золотой блажью» и «проклятым обручем из преисподней». На четвертый день, когда глаза мастера покраснели от недосыпа, работа была закончена. Шакрам получился пугающе красивым: тонкий, из темной стали (Тайвин не поскупился на старые запасы), с внутренней стороны он был обтянут мягкой кожей для захвата, а по внешнему краю шел бритвенно-острый зубчатый край. Когда Фоллард принес оружие в солярий, он дрожал. Тайвин Ланнистер взял кольцо двумя пальцами, проверяя баланс. — Острое? — коротко спросил лорд. — Как язык вдовы, милорд, — пробормотал кузнец. В этот момент из-за спины отца вынырнула Серсея. Её глаза расширились. Она не потянулась к подарку, как обычный ребенок к игрушке. Она взяла его медленно, почти с благоговением. Её маленькие пальцы уверенно легли на кожаную обмотку. — Фоллард, — позвала она кузнеца звонким, пугающим голосом. — Ты хорошо поработал. Если оно не вернется ко мне в руку, как обещано в книгах, я прикажу тебе выковать еще сто таких, пока ты не добьешься совершенства. Кузнец побледнел и попятился. Тайвин же смотрел на дочь. Она не пошла на тренировочный двор. Она вышла на балкон, прицелилась в деревянное украшение на перилах и с силой запустила стальной диск. Шакрам со свистом разрезал воздух, описал идеальную дугу и с сочным стуком вонзился в дубовую балку, отколов приличный кусок дерева. Тайвин вздрогнул. Кузнец перекрестился. А Серсея обернулась к отцу, и на её лице сияла такая радость, какой не вызвала бы ни одна кукла в мире. «Боги, что я наделал?» — пронеслось в голове Тайвина, когда он увидел, как дочь любовно вытирает кровь с пореза на пальце, даже не замечая боли. Но вслух он сказал лишь: — Неплохо, Серсея. Но теперь ты должна научиться ловить его, не лишаясь пальцев. К десяти годам золотые дети Утёса Кастерли перестали быть просто близнецами. Они стали двумя сторонами одного клинка, но Тайвин Ланнистер с растущей тревогой замечал, что «женская» сторона — острее. На тренировочном дворе Утёса стояла звенящая тишина. Гвардейцы, затаив дыхание, наблюдали за поединком. Тайвин стоял на галерее, сжимая каменные перила так, что костяшки пальцев побелели. Внизу, в круге, сошлись двое. Джейме, высокий и крепкий для своих десяти лет, действовал как истинный рыцарь. Его удары мечом были мощными, классическими, предсказуемыми. Он был силен, но в его движениях сквозила рыцарская прямолинейность. Серсея была другой. Она двигалась не как воин, а как танцовщица или змея. В её правой руке был тот самый укороченный меч, который она отвоевала у отца в пять лет, а в левой — стальной шакрам. Она не блокировала удары брата — она проскальзывала под ними. Её клинок жалил быстро и точно, всегда целясь в сочленения доспехов или незащищенные места. Джейме сделал широкий замах, надеясь сбить сестру с ног массой. Это была ошибка. Серсея изящно крутанулась вокруг своей оси, и в воздухе свистнул шакрам. Стальное кольцо пролетело в дюйме от шлема Джейме, отвлекая его на долю секунды. Этого времени ей хватило: её меч уже упирался в горловину поддоспешника брата. — Ты мертв, — выдохнула она, и в её изумрудных глазах не было сестринской нежности. Только холодный триумф хищника. Джейме опустил меч и сорвал шлем, тяжело дыша. На его щеке алела свежая царапина. — Ты снова схитрила! — воскликнул он, но в его голосе слышалось не возмущение, а искреннее обожание. Он не злился на неё; он был её первым и самым преданным поклонником. Мысли льва Тайвин Ланнистер медленно отступил в тень галереи. Его сердце колотилось от странной смеси гордости и ледяного ужаса. «Она лучше», — эта мысль жгла его изнутри. — «Джейме — великолепный боец, но он воин. Серсея — убийца. У неё нет чести, которая мешает побеждать. У неё есть только воля». Он понял, что его план «идеальной леди» рухнул окончательно. Джейме учился сражаться, потому что так велел долг. Серсея сражалась так, будто сталь была продолжением её нервов. Она чувствовала ритм боя, она видела слабости врага раньше, чем он сам их осознавал. Тайвин вспомнил свои слова: «Твое оружие — красота». Теперь он видел, как ошибался. Её красота была лишь ножнами для клинка, который оказался прочнее и опаснее, чем всё, что он когда-либо ковал. В десять лет его дочь была искуснее его наследника. Она была тем Львом, о котором слагали легенды, но она носила юбки. В тот день на тренировочном поле было тихо, если не считать сухого стука дерева о дерево. Тайвин стоял в тени арки, сложив руки за спиной. Джейме было десять, и он уже устал. Он злился, махал мечом слишком широко, дышал тяжело. Серсея, его близнец, выглядела так, будто она только что вышла из-за обеденного стола. Ни одной лишней капли пота. Она не просто защищалась — она ждала. Один короткий выпад, сухой треск, и учебный меч Джейме улетел в пыль. — Опять, — бросила она. Без злости, просто как факт. Джейме упал на колено, растирая кисть. — Ты дерешься не как девчонка. Это нечестно. — Нечестно — это когда ты проигрываешь, — отрезала она. Тайвин смотрел на дочь. В её десять лет в ней было больше холодной дисциплины, чем во всех его гвардейцах. Она была Львом — идеальным, собранным, беспощадным. Но закон был против неё. Она не могла наследовать Утес, не могла вести армии открыто. Он подошел к ним. Джейме тут же вскочил, выпрямившись в струнку. Серсея просто опустила меч, глядя отцу прямо в глаза. — У тебя талант к тактике, — произнес Тайвин, глядя на дочь. Это было высшей похвалой, которую он мог выдать. — Но мечи — это для тех, кто выполняет приказы. — А для тех, кто их отдает? — спросила она. Тайвин чуть заметно прищурился. В этой девочке жило что-то, что пугало и восхищало его одновременно. Она была слишком хороша для того, чтобы просто стать чьей-то женой. — Для тех, кто отдает приказы, есть Рейгар, — ответил он. — Он — принц. Он получит корону. А ты... ты получишь его. Серсея нахмурилась. Она знала, кто такой Рейгар. Красивый мальчик, который любит стихи. — Он выглядит слабым, отец. Тайвин едва не усмехнулся. Она видела то же, что и он. — Он не слаб, он — закон. А ты станешь его волей. Я сделаю тебя королевой не для того, чтобы ты рожала ему наследников. А для того, чтобы власть Ланнистеров не имела границ. Он развернулся, давая понять, что разговор окончен. Ему не нужно было объяснять больше. Он видел, что она поняла. В её руках Рейгар станет лишь инструментом, а корона — её личным оружием.