Звонок

Холодный, серый рассвет проникал в номер сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на стене тусклые полосы. Ночь, наполненная страстью и отчаянием, сменилась липкой, неловкой тишиной. Малинин проснулся первым. Он лежал на спине, глядя в потолок, чувствуя тяжесть в голове и острую, незнакомую пустоту в груди. Рядом, под одеялом, спала Щербакова, свернувшись калачиком. Её волосы разметались по подушке, а губы были слегка припухшими от вчерашних поцелуев. Он осторожно встал с кровати, стараясь не разбудить её. Но стоило ему сделать шаг, как она вздрогнула и открыла глаза. Они встретились взглядами, и в этом мгновении, словно луч солнца сквозь тучи, промелькнуло мимолетное, но глубокое понимание. — Доброе утро, — тихо произнес Илья, чувствуя, как его голос хрипит. — Доброе, — ответила Аня, натягивая одеяло выше. Между ними, как стена, снова выросла социальная дистанция. Парень начал одеваться, стараясь выглядеть небрежно, хотя каждая пуговица казалась неподъемной. — Мне нужно вернуться в деревню, пока меня не объявили в розыск. — Я понимаю, — она кивнула, но не вставала, — Мне тоже скоро выезжать в аэропорт. Комментировать шоу в Москве. Наступила пауза. Слова, которые нужно было сказать, застревали в горле. Вчерашняя близость казалась нереальной, сюрреалистичной, словно часть дурного сна. — То, что было… — начал он, не глядя на неё, застегивая последнюю пуговицу на рубашке, — Это… это останется здесь. В этой комнате. Девушка кивнула. Её голос был твердым, как лед. — Согласна. Это была… ошибка. Обеих сторон. Под влиянием эмоций. «Ошибка». Это слово резануло по сердцу, но Малинин знал, что она права. Это не могло быть ничем иным. Они были слишком разными, слишком известными, слишком… сложными. — Удачи тебе в Москве, — произнес он, беря свою сумку. — И тебе. Держись, Илья, — она слабо улыбнулась, — Не позволяй этой ситуации сломать тебя. Он вышел из номера, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним, и Щербакова осталась одна, слушая тишину. Холодное утро Милана. Холодное расставание. Она почти сразу встала, чтобы собраться. Ей нужно было лететь в Москву, надеть маску бесстрастного эксперта и забыть эту ночь, как страшный сон. Илья вернулся в олимпийскую деревню, когда солнце уже начало подниматься. Он чувствовал себя выжатым, опустошенным и виноватым. Ему повезло — отец ждал его в номере один. — Где ты был, Илья? — голос Романа был низким и угрожающим, — Я искал тебя по всей деревне. Олимпийский чемпион, ушедший в самоволку после провала! Ты что, праздновал восьмое место? От тебя разит алкоголем! Парень опустил голову. Он не мог врать отцу. — Я… мне нужно было отвлечься, пап. Я не мог дышать. Мужчина смотрел на него долго, пронизывающим взглядом. Его лицо, обычно строгое, теперь смягчилось. Он видел не дерзкого спортсмена, а измученного, сломленного сына. Провал на Олимпиаде был для него не просто поражением. Это было личное клеймо, разрушавшее годы работы, самоощущение «Бога четверных». — Сядь, — отец указал на стул, — Я зол на тебя, да. Но не за алкоголь. Я зол, что ты позволил этому сломить себя. Ты лучший, сынок. Ты сделал то, что никто до тебя не делал. Командное золото… — Это не моё личное золото, пап, — Малинин провел рукой по лицу, — Все ждали, все давили… и я не выдержал. Я не знаю, как дальше. Скорняков подошел к сыну и положил руку ему на плечо. — Мы будем думать, как дальше. Это не конец света, Илья. Это просто один проигранный бой. Мы найдем способ. Мы вернемся сильнее. Илья остался до конца Олимпиады, выполняя обязательную программу гала-концерта, а затем улетел обратно в Вену, штат Вирджиния. Дом казался ему пустым и холодным. Милан оставил после себя лишь горечь поражения и фантомное прикосновение чужих губ. Он пытался забыть Аню, но её глаза, полные понимания, и её руки, сжимавшие его ладонь, теперь всплывали в памяти чаще, чем его идеальный четверной аксель. Он был дома, но чувствовал себя еще более потерянным, чем на миланском льду. Вирджиния встретила его привычным покоем, но для него этот покой был невыносим. Три недели после Милана превратились в тягучую, серую массу. Он не мог тренироваться. Каток, который раньше был его святилищем, теперь казался местом преступления. При виде коньков у него сводило скулы. Каждый раз, когда он выходил на лед, перед глазами вставала картина того проклятого четверного акселя, той «бабочки», которая разрушила его мир. Он спал подолгу, но просыпался разбитым. Еда казалась безвкусной. Телефон разрывался от сообщений от фанатов и журналистов, но он не отвечал. Родители пытались его растормошить, отец даже предложил съездить в отпуск на море, но он лишь отмахивался. — Я не могу, пап, — глухо говорил он, — Я не могу никуда поехать. Мне нужно просто… быть здесь. И не думать ни о чём. На самом деле он думал. О том, что он подвел всех. О том, что его карьера, возможно, закончена. И, как ни странно, о той ночи в Милане. Образ Ани Щербаковой, её покрасневшее от слез лицо, её слова о том, что они «просто пытались выжить», не выходили из головы. Он пытался стереть её из памяти, но её присутствие в его мыслях было единственным, что давало хоть какой-то намек на жизнь в этом безжизненном пространстве. Парень часами сидел на веранде, глядя на пустой сад. «Бог четверных» превратился в человека, который не мог найти смысла даже в том, чтобы встать с дивана. Это была не просто усталость, это была глубокая, всепоглощающая депрессия. Он чувствовал себя пустым, словно из него вынули его ядро. Москва встретила Щербакову холодом и авралом. Шоу, съемки, бесконечные интервью, где ей приходилось держать лицо и обсуждать чужие победы и поражения. Она говорила о Милане, о командном золоте Соединённых Штатов Америки, но ни слова не сказала о провале Малинина. Она даже не назвала его имени в эфире. Внутри неё продолжала жить та ночь, которую они договорились забыть. Поначалу Аня списывала странное недомогание на стресс и переутомление. Утренние приступы тошноты? Ну, конечно, разница во времени, нервы. Постоянная усталость, которая не проходила даже после сна? Неудивительно, после стольких лет в спорте тело привыкло к другому режиму. Но постепенно симптомы стали настойчивее, а порой — пугающими. Резкая реакция на запахи, которых раньше она не замечала. Непонятная сонливость, которая наваливалась посреди дня. Отвращение к любимой еде. «Нет, только не это», — эта мысль пронзила её, когда она в очередной раз побежала в ванную. Паника охватила её. Она точно знала, что это значит. Опыт подруг, истории из раздевалок, медицинские статьи, которые она читала когда-то из любопытства, — всё всплыло в памяти. На следующий день, дрожащими руками, девушка купила в аптеке тест. А потом — еще один. И еще один, чтобы быть абсолютно уверенной. Когда на последнем тесте, купленном в другом районе, тоже появились две яркие полоски, она опустилась на пол ванной комнаты. Её сердце заколотилось с бешеной скоростью. «Две полоски. Две. Я беременна», — мысль пронзила её, словно электрический разряд. В её голове возник образ Ильи — его растерянное лицо после провала, его губы в ту ночь, его отчаянное «Спасибо тебе» утром. Илья Малинин. «Бог четверных», который стал восьмым на Олимпиаде. Человек, с которым у них не было ничего общего, кроме одной ночи отчаяния. Что теперь? У неё в животе — ребенок. Их ребенок. Ребенок, который должен был быть результатом любви, а не случайной связи после бара. Её мысли метались, как загнанная птица. Аборт? Нет. Она не могла. Она не хотела. Она прошла через многое, но её воспитание и внутренний стержень не позволяли ей сделать это. Ей нужно было позвонить ему. Но страх сковал её так, что она не могла пошевелиться. Как он отреагирует? Вспомнит ли он их разговор о том, что это была ошибка? Примет ли он это? А если нет? Анна Щербакова, олимпийская чемпионка, которая бесстрашно шла на любые прыжки и выдерживала давление миллионов, сейчас чувствовала себя самой беспомощной девушкой в мире. Её будущее, будущее её ребенка зависело от одного звонка. А она не знала, сможет ли набрать этот номер. Три недели тишины, которая стала невыносимой, давящей, как предгрозовая атмосфера. После того, как тест на беременность упрямо показывал две полоски, а симптомы становились всё более явными, Аня поняла, что больше не может ждать. Она сидела в своей московской квартире, держа в руках телефон, и смотрела на номер Ильи Малинина. Номер, который она сохранила после той ночи в Милане. Номер, который казался ей сейчас одновременно ключом к её спасению и предвестником новой катастрофы. Её пальцы дрожали, когда она набирала цифры. Каждый удар по экрану отдавался гулким эхом в её сознании. Как он отреагирует? Он ведь только что пережил сокрушительный провал на Олимпиаде. Сейчас он, наверное, находится на льду, пытается собрать себя по кусочкам. Будет ли ему вообще дело до неё и её проблемы? Звонок прошел. Один гудок. Второй. Третий. Наконец, на том конце провода раздался резкий, немного хриплый голос: — Слушаю? Это был он. Илья Малинин. Его голос звучал так, словно он только что вышел с тренировки — слегка уставший, но твердый. — Илья? — её голос предательски дрогнул, — Это Аня. Аня Щербакова. На том конце провода повисла пауза. Парень, очевидно, был застигнут врасплох. — Аня? — в его голосе слышалось удивление, — Что-то случилось? Ты… ты на тренировке? «Боже, он думает, что я на тренировке», — промелькнула горькая мысль. — Нет, Илья. Я не на тренировке. Я… я в Москве. И у меня… у меня есть новость. В его голосе промелькнула легкая тревога, смешанная с его привычной спортивной осторожностью. — Новость? Ты… Ты звонишь мне по поводу Милана? Или… — Нет, дело не то, чтобы в Милане, — девушка глубоко вдохнула, собирая остатки мужества, — Помнишь ту ночь? В Милане? В баре, потом в отеле… Еще одна пауза, более долгая. Он, должно быть, начал понимать. Он, который считал, что всё между ними осталось там, в той комнате. — Да, помню, — его голос стал напряженным, — Ты… ты в порядке? — Я… не совсем, — она почувствовала, как к горлу подступает ком, — Илья, я… я беременна. В трубке повисла полная тишина. Щербакова представила себе его — как он стоит посреди катка, застывший, с растерянным выражением лица. Он, только что переживший крах своей олимпийской мечты, теперь должен был услышать, что становится отцом. Отцом ребенка девушки, с которой у него было всего одно, случайное, полное отчаяния свидание. — Ты… что? — наконец выдавил Малинин. Его голос был таким тихим, что она едва его расслышала, — Ты уверена? — Да, — выдохнула Аня, — Я сделала тесты. Не один. Уверена, — слезы, которые она так долго сдерживала, потекли по щекам. Она пыталась говорить спокойно, но её голос дрожал, — Илья, я не знаю, что нам теперь делать. Я не ожидала. Это… это так внезапно. И мы… Её голос сорвался. Она не могла продолжать. Илья молчал. Она слышала в трубке лишь его прерывистое дыхание. Она боялась, что он просто бросит трубку, что скажет, что это не его проблема, что он не готов. Что он снова уйдет, как от всех своих проблем. — Ты плачешь, — наконец сказал он. Его голос был глухим, словно донесся издалека. — Да, — прошептала она, — Плачу. Испугана. Не знаю, что делать. Парень вздохнул. Это был глубокий, надломленный вздох. Девушка почувствовала, как в нем что-то изменилось. Вся его спортивная сосредоточенность, вся его ментальная броня, которую он, должно быть, пытался нацепить после Милана, — всё это дало трещину. — Где ты? — спросил он, — Где ты сейчас? — Я в Москве. В своей квартире. — Москва… — Малинин пробормотал что-то себе под нос, — Погоди… не клади трубку. Не клади. Снова пауза, но на этот раз другая. Щербакова слышала какие-то посторонние звуки: хлопок двери, шум ветра, чей-то крик на фоне. Он, видимо, ушёл с катка куда-то, где его не услышат. — Я… — его голос снова стал тверже, в нем появилась прежняя решимость, но теперь она была направлена на что-то совершенно иное, чем лед, — Я прилечу. — Илья, ты… ты уверен? — она не верила своим ушам. — Да, — он сказал это без тени сомнения, — Я прилечу. Прямо сейчас. Я… я не знаю, что делать, Ань. Но я не могу оставить тебя одну. Это… это мой ребенок. И я не брошу вас. Его последние слова прозвучали как клятва. Илья, «Бог четверных», который сам был сломлен, который потерял всё, теперь брал на себя ответственность за новую жизнь. — Я прилечу, — повторил он, и в его голосе слышалась искренность, смешанная с полнейшей растерянностью, — Я. Прилечу. Аня слушала его, и слезы текли по её щекам, но это были уже другие слезы — слезы облегчения, слезы надежды. Она не знала, что их ждет, но знала одно: она больше не одна. Илья Малинин, человек, который только что пережил свой личный крах, решил взять на себя всё.