Золотая клетка

Москва встретила Илью серым небом и пронизывающим холодным ветром. Он прилетел под предлогом короткого отпуска, чтобы «отвлечься от Милана», и никто, даже родители, не знали истинной причины его внезапной поездки. Для всего мира он всё еще был Ильей Малининым, чемпионом в глубоком кризисе, ищущим уединения. Но внутри него всё вибрировало от новой, незнакомой ответственности. Они встретились в небольшом, почти заброшенном парке на окраине Москвы. Место выбрала Аня — здесь было меньше шансов встретить знакомых или журналистов. Парень ждал её на скамейке под раскидистым дубом, натянув капюшон своей толстовки до самых глаз. Он выглядел изможденным: синяки под глазами, плотно сжатые губы. Он не спал с того самого звонка. Когда появилась девушка, он встал. Она была в пальто, которое уже не могло скрыть её бледность. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд, и в этом взгляде было всё: и память о той ночи в Милане, и страх перед будущим, и невысказанный вопрос: «Что теперь?» — Ты прилетел, — тихо произнесла Щербакова, подходя к нему. — Я же сказал, что прилечу, — ответил Малинин. Его голос был хриплым, — Садись. Нам нужно поговорить. Они сели на холодную скамейку. Тишина парка, нарушаемая лишь шорохом ветра, давила на них. — Аборт… — он начал первым, его голос дрожал, — Ты об этом думала? Она посмотрела на свои руки, сжатые в замок на коленях. — Думала. Но не могу. Я… я не могу это сделать, Илья. Это жизнь. Наша жизнь. Какая бы она ни была. — Я тоже не могу, — он выдохнул, и облачко пара вылетело из его рта, — У меня в семье это… это невозможно. И я сам… я не хочу. Но у нас нет любви, Ань. Мы почти не знаем друг друга. Та ночь… она была ошибкой. — Ошибкой, — эхом отозвалась она, — Но за эту ошибку теперь приходится платить. Нам обоим. Илья замолчал, глядя на пустую аллею. Он чувствовал себя разбитым, сломленным олимпийским провалом, но в этот момент в нем проснулось что-то иное. Что-то, что было заложено его отцом, его воспитанием, его спортивным характером — умение принимать ответственность за свои поступки. Он повернулся к ней. Его взгляд был прямым и решительным. — Послушай меня. Я не брошу тебя. И не брошу этого ребенка. Это мой сын или дочь, и я хочу, чтобы у них был отец. Но я не могу жить здесь. И я не могу оставить тебя одну в Москве. — Что ты предлагаешь? — Аня почувствовала, как внутри всё сжалось от предчувствия. — Ты переезжаешь ко мне, — твердо сказал он, — В Америку. В Вирджинию. Щербакова вздрогнула. — Переезжаю? Илья, ты серьезно? В чужую страну? Там у меня никого нет. Там твоя семья, твои родители… они же… они же не знают. — Они узнают, — отрезал Малинин, — Мы решим это. Будем жить у меня, я обеспечу тебя всем. Ты будешь под моей защитой. Это единственное верное решение. Ты не можешь оставаться здесь одна, когда в прессе начнется этот ад. А он начнется. Девушка смотрела на него, и в её глазах плескался настоящий ужас. Она, «железная феечка», которая выдерживала давление миллионов на льду, сейчас чувствовала себя маленькой девочкой, которую бросают в океан. — Илья, это слишком. Я не готова. Всё бросить здесь — работу, друзей, родителей… — Аня, — парень взял её за руки. Его ладони были горячими, и в их хватке она почувствовала силу, которой ей так не хватало, — Посмотри на меня. Я знаю, что тебе страшно. Мне самому страшно до смерти. Но у нас нет другого выбора. Я не дам тебе пройти через это в одиночку. Я не дам прессе сожрать тебя здесь. В Вене мы будем в безопасности. Мы построим какую-то жизнь. Пусть не по любви, но по уважению. К нашему ребенку. Аня слушала его, и в её душе боролись страх и облегчение. Он не бросил её. Он прилетел. Он принял решение. Это было так непохоже на того растерянного парня в Милане. — Илья… — прошептала она. — Я всё решу, Ань, — он сжал её пальцы сильнее, — Обещаю. И моё решение не изменится. Собирай вещи. Она закрыла глаза. Она знала, что её жизнь только что разделилась на «до» и «после». И «после» начиналось с этого холодного московского парка и с человека, который, несмотря на свой собственный крах, решил стать её щитом. Она кивнула, принимая свою новую судьбу. Илья Малинин, «Бог четверных», был готов сражаться за своё право быть мужчиной, даже если лед его олимпийской мечты всё еще трещал под ногами. Новость о беременности Щербаковой, как снежный ком, начала катиться, задевая всех, кто был рядом. Путь к принятию оказался тернистым, полным шока, гнева и слез. В Москве, в уютной квартире Щербаковых, царила атмосфера гробового молчания. Аня сидела напротив родителей, держа в руках тот самый, уже повидавший виды, тест. Станислав, её отец, человек строгий и привыкший к дисциплине, смотрел на дочь с выражением, которое она видела впервые — смесь ярости и глубокого разочарования. — Ты… ты понимаешь, что наделала, Аня? — его голос был на грани срыва, — Ты — олимпийская чемпионка! Ты — пример для миллионов! А теперь… это? Связь с русским американцем, который только что опозорился на Олимпиаде? Беременность? Ты разрушила всё! Юлия, её мать, тихо всхлипывала, прикрывая лицо руками. Для неё это было не столько скандалом, сколько крушением мечты о «спокойной» жизни дочери после завершения карьеры. — Анечка, милая… как же так? Мы ведь доверяли тебе. Мы так гордились тобой… — Мама, папа, — её голос, несмотря на дрожь, звучал на удивление твердо, — Это не ошибка. Это… это часть моей жизни теперь. И я не стану от этого отказываться. Я не буду делать аборт. Я уезжаю в Америку. Илья всё устроит. — Уезжаешь? — мужчина вскочил, — Ты с ума сошла? В Америку? К этому… к этому Малинину? Который оставил тебя в этой ситуации и теперь увозит к себе в Штаты? — Он не бросил меня, папа! — впервые за вечер девушка повысила голос, — Он сказал, что берёт всё на себя. Он перевозит меня к себе. И мы… мы попробуем. Мы будем вместе. — Вместе? — он горько рассмеялся, — Ты наивна, Аня. Любовь после такого? Это просто вынужденный брак, чтобы прикрыть ваши задницы перед прессой! — Может быть, это и вынужденная мера, — тихо ответила она, глядя на отца, — Но это лучше, чем остаться одной. Я не могу вернуться к прошлой жизни. Я не могу делать вид, что ничего не произошло. Слезы женщины становились всё обильнее, но Аня оставалась непоколебима. Она приняла решение, и теперь ей предстояло его пройти. В Вирджинии новость была воспринята не менее драматично. Роман и Татьяна, видевшие в карьере сына единственный путь к светлому будущему, были в шоке. — Россиянка? — мужчина выглядел так, будто его ударили под дых, — Таня, он связался с россиянкой! Ты шутишь, Илья? — Пап, это не то, что вы думаете, — парень старался говорить спокойно, хотя внутри кипел адреналин, — Это не просто «связь». Аня беременна. Нашим ребенком. Женщина вскрикнула и вцепилась в руку мужа. — Беременна? Илья, ты… ты же только что с Олимпиады… — Мам, это произошло после моего позора на Олимпиаде. В Милане. Мы… мы провели ночь вместе. И теперь… у нас будет ребенок. Роман молчал. Он смотрел на сына, который всегда был для него гордостью, образцом. Илья — умный, сильный, дисциплинированный. А теперь этот «образцовый» сын оказывается замешанным в скандале, который может разрушить его карьеру окончательно. — Ты понимаешь, что это значит? — произнес он, его голос был ледяным, — Это конец. Россия и Америка… политический климат… Тебя просто уничтожат. Твоя карьера… — Я понимаю, пап, — Малинин взглянул на отца, — Но это мой ребенок. И я не могу от него отказаться. Я не могу бросить Аню. Она переезжает ко мне. — Переезжает? — Татьяна закрыла рот рукой. — Да, мам. Мы будем жить в моём доме. Она будет под моей опекой. И мы будем решать всё вместе. Парень видел, как родители борются с шоком. Но в глазах отца, помимо ярости, мелькнуло что-то новое — проблеск уважения. Его сын, сломленный, но не сломленный окончательно, принял ответственность. Это было не спортивное решение, но мужское. — Ты уверен, что это то, чего ты хочешь? — Скорняков взглянул на него, и в его голосе уже не было прежней холодности, — Это будет непросто. Очень непросто. — Я уверен, — твердо ответил он, — Я не могу поступить иначе. Мужчина помолчал, а затем кивнул. — Хорошо. Если ты решил так, то мы будем тебя поддерживать. Но знай, Илья, это будет самая сложная программа в твоей жизни. И оценка будет очень строгой. Саша Трусова, как лучшая подруга Ани Щербаковой, узнав о беременности и решении Ильи Малинина, пришла в ярость. — Он что, совсем с ума сошёл? — она едва сдерживала гнев, разговаривая с подругой по видеосвязи, — Что это за «переезжай ко мне»? Он что, думает, что может просто так всё решить, как на льду? А ты? Ты готова бросить всё ради… ради этого? — Саш, я не могу остаться здесь одна, — тихо ответила Аня, — И он… он не плохой. Он просто растерян. И он берёт на себя ответственность. — Ответственность? — Саша фыркнула, — Он тебя бросил после той ночи! Ты узнаешь, что беременна, и он такой: «Окей, переезжай ко мне». Как будто покупает себе новую игрушку. — Нет, он не такой, — Щербакова старалась говорить спокойно, — Он сам напуган. Но он делает всё, что может. — Если он хоть раз тебя обидит, — Трусова серьёзно посмотрела в камеру, — Если хоть одна слезинка скатится по твоей щеке из-за него, я прилечу к нему и сделаю ему пять четверных на голове. У меня еще остались силы, чтобы показать ему, что значит «позор нации». Девушка рассмеялась сквозь слезы. — Спасибо, Саш. Я знаю, ты за меня горой. — Всегда, — та улыбнулась, но в глазах её читалась решимость, — Ты только держись. А с ним… разберемся. Саша, будучи близкой подругой Ани, видела боль, которую та пережила. И хотя она злилась на Илью за его поведение, за его «решение», она видела и то, что он действительно пытается взять на себя ответственность. Ее гнев был защитной реакцией, но в глубине души она понимала — подруге сейчас нужна поддержка, а не осуждение. И если этот пацан сможет стать для неё опорой, она готова дать ему шанс. Перелет через океан казался Щербаковой бесконечным. Каждый час, проведенный в воздухе, приближал её к новой, неизвестной жизни. Самолет приземлился в аэропорту Вирджинии, где Малинин оставил свой внедорожник. Он был мрачен, но внимателен, открывая дверь машины, поднося багаж. Но даже его присутствие не могло развеять внутренний холод. Дом Ильи в Вене оказался именно таким, каким Аня его себе представляла: огромный, современный, идеальный, но совершенно бездушный. Построенный, казалось, из стекла и холодного камня, он утопал в ухоженном, но каком-то безжизненном саду. Внутри царила стерильная чистота, от которой хотелось чихнуть. Всё было безупречно: мебель, техника, даже воздух казался стерильным. — Это… очень большой дом, — произнесла она, оглядываясь. — Да, — ответил он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, — Мне нравится простор. Я… я всё устроил. Твоя комната — наверху. Справа от неё ванная. Он провёл её наверх. Комната была просторной, с большой кроватью и окном, выходящим на сад. Но даже там, среди новой мебели, девушка чувствовала себя чужой. Это было не её место. Она скучала по своей маленькой московской квартирке, по запаху бабушкиных пирогов, по знакомым улицам. — Спасибо, Илья, — тихо сказала она, ставя сумку на пол. — Не за что, — он подошел к ней, но не обнял, лишь положил ладонь ей на плечо, — Если что-то понадобится, скажи. Этот жест был скорее формальностью, чем нежностью. Они были чужими, запертыми в одной ситуации. На следующий день парень решил, что она должна познакомиться с его родителями. Он привёз её на каток — место, которое для него было домом, а для неё — ареной, где она когда-то чувствовала себя королевой. Роман и Татьяна уже были там. Они встретили Аню с вежливой холодностью, которая чувствовалась сильнее, чем любая открытая враждебность. Их взгляды были тяжелыми, изучающими, словно они оценивали «новую приобретенную ценность» своего сына. — Анна, — Скорняков протянул ей руку, — Мы — родители Ильи. Роман и Татьяна. — Очень приятно, — Щербакова ответила, стараясь улыбнуться как можно естественнее, но её улыбка казалась натянутой. — Илья нам много рассказывал о тебе, — добавила Малинина, её голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение, — О твоих достижениях… — Спасибо, — она чувствовала, как краснеют её щёки, — Я тоже много слышала о вас. Разговор был коротким и формальным. Родители фигуриста были явно в ужасе от происходящего, но они пытались держаться. Они понимали, что это суровая реальность, с которой им придется смириться. Малинин видел эту борьбу в глазах родителей, и это лишь усиливало его собственное чувство вины. Он знал, что принёс им много боли. Когда девушка уже начала терять надежду на хоть какой-то проблеск тепла, она увидела её. Маленькая Лиза, которая выглядела здесь ещё миниатюрнее, чем на фотографиях, прибежала прямо к ней. — Аня! Ты приехала! — в глазах девочки горели искры восторга, — Я так ждала тебя! Илья так мало рассказывает, а мама с папой всё время такие серьёзные! Малинина-младшая обняла Щербакову за талию, и это объятие было таким искренним, таким детски радостным, что та почувствовала, как что-то в её груди оттаивает. — Привет, Лиза, — улыбнулась она, наклонившись к девочке, — Я тоже рада тебя видеть. — Ты такая красивая! — восхищенно сказала Лиза, разглядывая её, — А когда родится малыш? Я буду самой лучшей тётей на свете! Илья, наблюдавший эту сцену, впервые за день позволил себе легкую улыбку. Младшая сестра, со своим детским непосредственным счастьем, была единственным светлым пятном в этом напряженном, холодном дне. — Совсем скоро, Лиза, — ответила Аня, чувствуя, как её охватывает нежность. — Я могу показать тебе наш каток! — предложила девочка, ухватив её за руку, — У нас тут есть секретный вход, который знают только я и Илья! Девушка посмотрела на парня. Он кивнул, и в его взгляде, казалось, было некое облегчение. — Иди, — сказал он, — Я скоро догоню. Когда девочка повела её на каток, Малинин остался стоять, провожая их взглядом. Он видел, как его младшая сестра, всегда такая застенчивая, раскрылась рядом с Щербаковой. Возможно, эта «золотая клетка» не будет такой уж холодной. Возможно, в ней появятся свои, тёплые лучи. Но пока что его главной задачей оставалось выстроить мосты между этими двумя мирами — миром его семьи и миром девушки, которая теперь была неотъемлемой частью его жизни, чего бы это ни стоило.