Часть 1

      Впервые Хёнджин узнал о маникюре в тринадцать лет.              Всё началось с голубого цвета.              Того самого оттенка, который бывает только в апрельском небе, когда зима окончательно сдаёт позиции, а солнце смеётся по-весеннему звонко, даря тепло. Хёнджин сидел за предпоследней партой в третьем ряду, скучая на биологии – учительница в сотый раз объясняла строение клетки, и даже микроскопы на столах казались сонными. А потом дверь класса распахнулась, и Чон Хеын влетела внутрь с опозданием на пятнадцать минут, вся раскрасневшаяся, виновато улыбающаяся, и – с ногтями цвета утреннего неба.              Он смотрел на её пальцы, которые нервно сжимали ремешок рюкзака, и не мог отвести взгляд. Голубой лак – не дешёвый, что пузырится и облезает на второй день, а плотный, глубокий, будто кусочек бесконечности, который кто-то очень щедрый прилепил на ногти. Хеын что-то бормотала учительнице, та вздыхала, махала рукой – садись, мол, – и весь класс уже перешёптывался, но Хёнджин слышал только стук собственного сердца. В груди разгоралось странное, почти болезненное чувство: хочу. Не просто « мне нравится » – хочу иметь, хочу трогать, хочу создавать.              Хёнджин пришёл домой, заперся в комнате и до полуночи смотрел видео на YouTube. Бесконечная вереница роликов: обзор кистей, сравнение баз, секреты идеального топового покрытия, дизайны с втиркой и стразами, с градиентом и кошачьим глазом. Глаза слипались, но пальцы сами тянулись к телефону, перелистывая комментарии, запотевая от нетерпения. Он заказал всё на карманные деньги, которые копил на новый чехол для планшета, – базу, топ, базовый набор гель-лаков, ультрафиолетовую лампу, апельсиновые палочки, пушера, кусачки, пилочки разной абразивности. Коробки приходили с интервалом в три дня, и Хёнджин распаковывал их с таким благоговением, будто вскрывал древние свитки.              — Ты чего там, золото прячешь? – крикнул из коридора Феликс, когда одна из посылок оказалась слишком громкой – лампа в плохо заклеенном пакете жалобно звякнула стеклом.              — Ничего, – отозвался Хёнджин, пряча добычу под кровать. – Не входи!              Ему нужно было тренироваться. Но на ком? Друзей у него было не особо много, он сам неохотно раскрывался людям, и близких знакомых можно по пальцам пересчитать. Старший брат стал удобной мишенью. Альфа, с рождения помеченный звёздами как тот, кому суждено вести за собой – даже в детстве он собирал вокруг себя дворовых ребятишек и командовал играми с такой естественной властью, что взрослые только улыбались. К семнадцати годам он уже чувствовал свою силу: широкие плечи, низкий голос, спокойная улыбка, которая в любой момент могла превратиться в оскал. Феликс не был агрессивным альфой – тем, что бросается на каждого встречного, чтобы подтвердить статус. Его доминантность проявлялась иначе: в том, как другие альфы сами опускали взгляд, когда он входил в комнату, как омеги задерживали дыхание, чувствуя его запах – горьковатый шоколад с нотками жгучего перца, терпкий и обжигающий.              Но для Хёнджина он оставался просто братом, который отдавал вторую котлету в столовой, вставал на его защиту, когда старшеклассники пытались задирать и морщился, но послушно давал себя обнимать, даже когда друзья уже стояли под окнами и звали играть в футбол. Феликс был тем, кто никогда не скажет « нет » младшему. И Хёнджин это знал.              — Хён, – начал он в один из субботних вечеров, когда Феликс валялся на его кровати с телефоном в руках, лениво листая ленту. В комнате пахло корицей – новая ароматическая свеча, которую Хёнджин зажёг для настроения. За окном темнело, и оранжевый свет лампы делал стены похожими на карамель.              — М-м-м? – Феликс даже не поднял глаз.              — Я хочу тебе маникюр сделать.              Тишина. Потом Феликс медленно оторвался от экрана, повернул голову и уставился на брата с выражением, в котором смешались недоверие и тихий ужас.              — Чего?              — Маникюр, – повторил Хёнджин, уже доставая из-под кровати заветную коробку. – Ногти подпилим, кутикулу обработаем, лак нанесём. Я видео смотрел, всё будет красиво.              — Джинни, – Феликс сел, телефон выпал из рук. – Ты серьёзно?              — Абсолютно.              — Я альфа.              — Я в курсе.              — Альфы не красят ногти.              — Кто сказал? – Хёнджин приподнял одну бровь. – Это дискриминация по вторичному полу. Я напишу петицию.              — Ты ничего не напишешь. – Феликс потёр лицо ладонями, тяжело вздохнул. – Ладно. Только быстро. И без блесток.              Сказать « без блесток » было ошибкой. Потому что Хёнджин, услышав запрет, моментально решил, что блестки будут обязательно. И стразы. И, возможно, ещё какой-нибудь жемчужный глиттер, который он заказал на прошлой неделе на алиэкспрессе и который пока ни разу не опробовал.              Феликс плакал, визжал, истерично смеялся, и по итогу Хёнджин вместо кутикулы едва ли не отрезал ему пальцы.              — А-а-а! – простонал он, когда Хёнджин перестарался на среднем пальце левой руки. – Папочка, за что?              — Ты ведёшь себя как ребёнок, – шикнул на него Хёнджин, хотя сам уже покрылся холодным потом от напряжения.              — Я веду себя как человек, которому отрезают конечности!              — Я не отрезаю тебе конечности, я делаю маникюр! Вот увидишь, когда я нанесу лак, ты меня ещё благодарить будешь.              — Я тебя благодарить не буду, лучше закопаю в огороде, а сверху посажу клубнику, чтобы была хоть какая-то польза. Больно!              — Не дёргайся!              Потом пришло смирение, он терпел жжение, выбирал стразики и ждал, когда это всё кончится. Хёнджин успел сделать ему три ногтя, когда папа попросил его выкинуть мусор, и Феликс победоносно выбежал из спальни. Уже потом Феликс встретил всех своих друзей, которые коллективно поржали над ним, а потом завалились в спальню к Хёнджину. Всё-таки никто не мог отказать малышу Джинни: младший братишка кента – младший братишка всей компании.              Прошло семь лет – достаточный срок, чтобы из неуклюжего подростка с перепачканными лаком пальцами превратиться в мастера, которому доверяют свои руки даже те, кто обычно платит состояния в элитных салонах на другом конце города. Хёнджин не сразу понял, что его навыки стали исключительными. В семнадцать он всё ещё считал себя любителем, хотя уже делал сложные дизайны с росписью, градиентами и объёмными стразами. В восемнадцать к нему начали приходить клиенты по сарафанному радио – подруги подруг, мамы одноклассников, тёти друзей. В девятнадцать он уже брал деньги за работу, и этих денег хватало на новые материалы, которые становились всё дороже и профессиональнее.              — Ты уверен, что не хочешь поступать в университет? – спросил отец за ужином, когда Хёнджин озвучил идею открыть собственную мастерскую. – У тебя были неплохие баллы по литературе.              — Аппа, – Хёнджин аккуратно положил палочки для еды на край тарелки и поднял глаза. В двадцать лет он уже не был тем пухлощёким мальчиком, который требовал взять его в футбольную команду. Он вытянулся, стал изящнее, лицо приобрело утончённую красоту, которая заставляла людей оборачиваться на улице: высокие скулы, большие глаза с длинными ресницами, пухлые губы, которые даже без помады казались накрашенными. Феликс часто шутил, что его брат родился с идеальным макияжем – и в этой шутке была доля правды. – Я не хочу сидеть в аудитории и слушать про структуру романа, я хочу делать красивые ногти. Это моё.              — Это несерьёзная профессия для омеги, – отец, альфа старой закалки, поморщился. Он любил сына, но не мог до конца принять, что омега его семьи будет красить ногти незнакомым женщинам. В его понимании омеги должны были либо учиться на преподавателей, либо выходить замуж за хорошего альфу и заниматься домом. Хёнджин не подходил ни под один вариант.              — Отец, – мягко, но твёрдо вмешался Феликс, сидевший напротив. За семь лет он изменился не меньше: раздался в плечах, стал ещё более мощным, его запах приобрёл ту густую, глубокую ноту, которая заставляла даже опытных взрослых альф невольно склонять голову. Но в семье он оставался тем же Феликсом – добрым, немного неуклюжим и бесконечно преданным младшему брату. – Это его жизнь. И если честно, его клиенты уже сейчас платят больше, чем я зарабатываю на своей подработке.              Отец замолчал, переваривая информацию. Хёнджин бросил на брата благодарный взгляд.              — И потом, – продолжил Феликс, усмехнувшись, – он меня уже семь лет мучает. У меня ногти лучше, чем у любой модели на подиуме. Ты бы видел его рождественский дизайн – там были снежинки, и они реально блестели. Это действительно круто, па.              — Круто, – повторил отец с сомнением, но в его голосе уже не было прежней жёсткости.              Мастерскую Хёнджин нашёл в районе, который местные называли « между старым городом и чёртом на куличиках ». Достаточно далеко от центра, чтобы аренда была смешной, но достаточно близко к хорошим транспортным путям, чтобы клиентам было удобно добираться. Помещение было маленьким – бывшая кладовка в цокольном этаже старого жилого дома, – но после ремонта, который Хёнджин делал своими руками (и руками Феликса, которого он, разумеется, в это втянул), оно превратилось в уютное гнёздышко.              Проблема была в оборудовании.              — Мне нужен нормальный маникюрный стол с вытяжкой, – перечислял Хёнджин, сидя на кровати с блокнотом в руках. – И два кресла – для меня и для клиента. И лампы – три штуки, потому что одна сломается, а вторая перегреется. И стеллажи для материалов. И раковина. И…              — Стой, – Феликс поднял ладонь, прикрывая глаза. – У меня голова кружится. Сколько это стоит?              Хёнджин назвал сумму. Брат присвистнул.              — У тебя есть такие деньги?              — Почти, – Хёнджин закусил губу – жест, который остался у него с детства и выдавал волнение. – Я копил три года, но на всё не хватает. Нужно ещё на аренду за три месяца вперёд, на рекламу, на непредвиденные расходы…              — Сколько не хватает?              Хёнджин снова назвал сумму, на этот раз меньшую. Феликс молча достал телефон, открыл банковское приложение и перевёл ему деньги. Телефон пиликнул.              — Хён? – Хёнджин вытаращил глаза. – Это же твои… это же…              — Мои сбережения на машину, – кивнул он спокойно. – Машина подождёт.              — Я не могу…              — Можешь, – Феликс отложил смартфон и посмотрел на младшенького в упор. В его взгляде не было ни капли сомнения. – Ты семь лет пытал и резал мне пальцы, Джинни. Ты заслужил это.              Хёнджин всхлипнул – совсем не по-взрослому, громко и некрасиво, – и бросился брату на шею. Феликс поймал его, привычно прижимая к себе, и почувствовал, как запах его – молочный чай с корицей, теперь более глубокий, более насыщенный, запах взрослого омеги – смешивается с солёностью слёз.              — Спасибо, – прошептал Хёнджин в плечо. – Спасибо, спасибо, спасибо.              — Отдашь, когда разбогатеешь, – усмехнулся Феликс, поглаживая его по спине. – А пока – за работу.              

***

             День перевозки оборудования выдался пасмурным и холодным. Феликс стоял посреди будущей мастерской и смотрел на груду коробок, которую они с братом и двумя друзьями затащили за последние два часа.              — Это всё? – спросил он, вытирая пот со лба. Он был в старой толстовке с дырой на локте и в спортивных штанах, которые уже потеряли цвет после сотни стирок. Альфа, который обычно выглядел так, будто сошёл с обложки модного журнала, сейчас напоминал грузчика из дешёвой компании по переезду, нл Хёнджин, глядя на него, думал, что никогда ещё брат не был таким красивым.              — Нет, – ответил Хёнджин, сверяясь со списком в телефоне. – Осталось зеркало. И вывеска.              — Зеркало? Какое зеркало?              — Большое, – виновато сказал Хёнджин. – В полный рост. Для фотосессий готовых работ. Я заказал его лично у мастера, оно в мастерской на другом конце города.              — В полный рост… Ты серьёзно?              — Очень.              Феликс вздохнул так глубоко, что, казалось, выпустил из лёгких весь воздух.              — Погнали, – сказал он и направился к выходу.              Зеркало оказалось ещё тяжелее, чем они предполагали. Огромный прямоугольник в деревянной раме, сантиметров сто восемьдесят в высоту, весом – Феликс божился, что не меньше пятидесяти килограммов. Они вчетвером еле дотащили его от грузовика до входа в мастерскую, и к тому моменту, как зеркало было водружено у стены, все, кроме Феликса, лежали на полу без сил.              — Я больше никогда не буду делать маникюр, – простонал Хёнджин, уткнувшись носом в холодный пол. – Я буду работать в офисе. В маленьком тёплом офисе, где нет зеркал.              — Врёшь, – фыркнул Феликс, но голос его тоже звучал устало. – Я тебя знаю.              Хёнджин повернул голову и посмотрел на брата снизу вверх. Феликс стоял, уперев руки в бока, его светлые волосы прилипли ко лбу, на щеке красовалось грязное пятно. Он выглядел как человек, который только что разгрузил вагон угля и при этом улыбался.              — Ты зол? – спросил Хёнджин.              — Нет, – ответил Феликс. – Но в следующий раз, когда ты решишь открывать бизнес, найми грузчиков.              — В следующий раз я открою сеть салонов.              Феликс рассмеялся – низким, раскатистым смехом, который всегда действовал на Хёнджина как бальзам. В этом смехе не было ничего от высокомерного альфы, только родное тепло.              — Договорились, – сказал Феликс и протянул руку, чтобы помочь подняться. – А теперь пошли вешать вывеску, пока отец все пальцы не отбил.              Вывеска была гордостью Хёнджина. Он заказал её у дизайнера из интернета, потратил кучу нервов на согласование цвета и шрифта, и в итоге получил элегантную световую конструкцию с названием « Исида ». На белом фоне сияли голубые буквы, и в темноте они должны были загораться мягким сапфировым светом.              — Красиво, – оценил отец, когда они вышли на улицу и отошли на несколько шагов, чтобы оценить результат. – Дорого выглядит.              — Спасибо, – Хёнджин прижал руки к груди, чувствуя, как внутри всё трепещет от гордости.              — О, вывеска уже висит! – папа подбежал первым, запрыгал на месте, разглядывая надпись. Сыновья пошли в отца, унаследовав от него высокий рост и хорошую мускулатуру, а вот господин Чон был миниатюрным омегой, напоминающим бурундучка. – Исида! Звучит как название дорогого бренда!              Он подошёл к Хёнджину и молча обнял его – крепко, привычно, со всей своей вселенской радостью.              — Поздравляю, – сказал омега, отстраняясь. – Я буду твоим первым клиентом.              — Правда? – Хёнджин моргнул, не веря своим ушам.              — Правда. Но без сложного дизайна. Я человек простой.              — Запишу тебя на завтра, – Хёнджин уже доставал телефон, чтобы открыть календарь, но Феликс перехватил его руку.              Отец, который всё это время стоял чуть в стороне, наблюдая за происходящим, наконец подошёл ближе. Внутри него всё грызся червячок сомнения, но отступать было поздно.              — Хорошее место, – сказал он, оглядывая улицу. – Проходимость нормальная. Рядом кафе, аптека, продуктовый. Люди будут заходить.              — Думаешь?              — Знаю. Ты упрямый у нас, Джинни. Упрямые всегда добиваются своего.              — Спасибо, па, – тихо сказал Хёнджин, и его запах наконец-то перестал отдавать кислой тревогой, сменившись тёплым, сладковатым спокойствием.              Феликс почувствовал эту перемену и незаметно выдохнул. Весь день он ощущал напряжение брата – оно въедалось под кожу, заставляло его собственного альфу беспокоиться, искать угрозу, которой не было. Теперь, когда Хёнджин наконец расслабился, Феликс тоже смог перевести дух.              — Ладно, – сказал он, хлопая в ладоши, привлекая внимание. – Кто хочет есть? Я угощаю.              — Ты угощаешь? – папа моментально вскочил с места. – Я слышал слово « угощаешь »?              — Только если вы поможете мне донести стулья из машины.              — А сколько стульев?              — Четыре.              — И где они?              — В моей машине. На парковке у дома.              

***

             Вечером, когда стулья были расставлены, пол вымыт, а лампы подключены и проверены, они сидели в маленькой кухоньке, которую Хёнджин оборудовал в подсобном помещении – тесной, но уютной, с микроволновкой, электрическим чайником и маленьким холодильником, забитым соком и водой. Феликс заказал пиццу, и они ели прямо из коробок, сидя на полу, потому что стулья были только в рабочей зоне, а в кухоньку они не влезали.              Феликс сидел рядом с Хёнджином, плечом к плечу, и чувствовал, как тепло разливается по груди. В его мире « крутого мужика » было много правил: не показывай слабость, не позволяй омегам командовать тобой, не носи лазурные ногти со стразами. Но, глядя на то, как сияют глаза Хёнджина, освещённые мягким светом дешёвой люстры, Феликс понимал, что все эти правила ничего не значат. Есть вещи поважнее. Например, видеть, как мечта твоего брата становится реальностью.              — За Исиду, – вдруг сказал папа, поднимая бумажный стаканчик с соком. – И за то, чтобы клиентов было много, а руки у них были не трясущиеся.              — И чтобы кутикула не кровоточила, – добавил Феликс, и все засмеялись, потому что каждый из них хотя бы раз был жертвой учебных сессий Хёнджина.              — О-о-о, вы ужасны!              Они чокнулись стаканчиками, звук получился дешёвым, картонным, совсем не таким, каким бывает на настоящих торжествах, но для Хёнджина он прозвучал как симфония.              — Завтра первый рабочий день, – сказал он, когда пицца закончилась и семья начала собираться. – Я так волнуюсь.              — Не волнуйся, – ответил Феликс, накидывая куртку. – Я буду рядом.              — Ты же работаешь завтра.              — Я возьму отгул.              — Феликс, не надо…              — Джинни, – Феликс развернул омегу к себе лицом и посмотрел ему прямо в глаза. Радужка у него была светлая, почти золотистая, отражающая закатный свет. – Я сказал, что буду рядом. Спорить бесполезно.              Хёнджин открыл рот, чтобы возразить, но потом закрыл. Потому что знал: когда Феликс принимает решение, переубедить его невозможно. Это была та самая черта, которая иногда бесила, но сейчас была как никогда необходима. Хёнджин вдруг вспомнил, как в детстве ныл, что друзья его засмеют за то, что старший брат придётся на его актёрское выступление и будет сюсюкаться как с маленьким, а потом почему-то забыл слова и со слезами спрыгнул со сцены. Феликс успокаивал его минут пятнадцать, терпел удары худеньких кулачков и не отпускал, упрямо держал до последнего, пока аккуратный носик не уткнулся в шею.              — Ладно, – сдался Хёнджин. – Но ты будешь сидеть в углу и не мешать.              — Буду сидеть в углу и не мешать, – послушно повторил Феликс.              — И не вздумай лезть к моим клиентам.              — А они симпатичные?              — Феликс!              — Шучу, шучу, – он взъерошил волосы младшего, и Хёнджин возмущённо пискнул, отбиваясь. – Всё, я поехал. Завтра в девять утра я здесь. Не опаздывай.              — Ты не мой папа.              — Верно, я твой брат, это хуже.              Феликс вышел, и через минуту за окном заурчал мотор его машины. Хёнджин остался один в своей мастерской – первый раз за весь день. Он медленно обошёл помещение, касаясь пальцами столов, ламп, стеллажей. Всё было на своих местах. Всё было готово.              Он подошёл к зеркалу – тому самому, тяжёлому, в деревянной раме, – и посмотрел на своё отражение. Из зеркала на него смотрел двадцатилетний омега с большими глазами и растрёпанными светлыми прядями, падающими на плечи каскадом. В старой футболке, перепачканной строительной пылью. Счастливый. Испуганный. Готовый.              — У тебя получится, – сказал он отражению.              Отражение кивнуло.              Хёнджин выключил свет, запер дверь и вышел на улицу. Вывеска « Исида » ещё не горела – он включит её завтра, в первый рабочий день. Но даже сейчас, в темноте, голубые буквы казались невероятно красивыми. Он вдохнул холодный октябрьский воздух, чувствуя, как в груди разрастается что-то большое, тёплое, почти болезненное – жгучее предвкушение.              Хёнджин улыбнулся и пошёл домой.              Завтра начиналась новая жизнь.              

***

             Несколько месяцев спустя.              Апрельское солнце к пяти вечера уже клонилось к закату, окрашивая небо в акварельные оттенки розового и лилового. Хёнджин выглянул в окно своей мастерской, проверил, горит ли вывеска (горела, мягким голубоватым светом, который так нравился прохожим), и вздохнул. Последний клиент сегодняшнего дня должен был прийти через пятнадцать минут, и этот клиент вызывал у Хёнджина особенное беспокойство.              Бан Чан.              Он записался неделю назад через инстаграм-аккаунт мастерской – короткое сообщение, вежливое и немного неуверенное: « Здравствуйте, хотел бы записаться на маникюр. Простое покрытие, без дизайна. Когда удобно? ». На его аватарке был снимок заката, никаких личных фото, и Хёнджин сразу понял: стесняется. Только такие люди как он так тщательно скрывают свою внешность в соцсетях, боясь лишнего внимания и пишут таким осторожным, почти извиняющимся тоном.              Потом, уже при подтверждении записи, Бан Чан написал: « Я очень извиняюсь, но можно мне вечерний сеанс? Я работаю допоздна, и днём никак не получается. Если вас не затруднит ». Хёнджин, конечно, согласился – ему было не жалко, тем более вечером клиентов почти не было.              А потом солнце почти село, и Хёнджин вдруг задумался: а как Бан Чан будет добираться домой после сеанса? Восемь вечера, апрель, темнеет рано. Район, где находилась мастерская, был спокойным, но всё же – одинокий омега в поздний час без какого-либо сопровождения. Хёнджину стало не по себе при одной мысли об этом.              — Феликс, – сказал он в телефонную трубку, даже не поздоровавшись. – Ты чем занят вечером?              — Лежу на диване, смотрю, как Джисон проигрывает в League of Legends, – ответил брат с ленивыми нотками в голосе. – А что?              — Подвези человека.              — Какого человека?              — Клиента. У него сеанс до восьми, а потом ему одному домой. Я волнуюсь.              Феликс помолчал секунду.              — Адрес дашь? – спросил он наконец.              — Я тебе скину. И, Феликс?              — М-м-м?              — Будь вежливым. Не напугай его.              — Я всегда вежливый, – обиделся Феликс.              Альфа приехал через двадцать минут, что для расстояния от их дома до мастерской было рекордом. Он влетел в дверь, раскрасневшийся, с влажными после душа волосами – успел, видимо, быстренько привести себя в порядок, потому что лежание на диване не предполагало парадного вида. На нём была простая чёрная футболка, которая обтягивала широкие плечи, и джинсы, сидящие идеально – Хёнджин подозревал, что брат специально выбрал их из чистой кучи, потому что « вдруг клиент симпатичный ». Феликс всегда так делал, когда речь заходила об омегах: прихорашивался, хотя отрицал это до потери пульса.              — Опоздал? – спросил он, оглядывая пустую мастерскую.              — Нет, клиент должен быть через… – Хёнджин посмотрел на часы, и сердце его пропустило удар. – Через минуту. А его нет.              — Может, задерживается.              — Он написал, что очень пунктуальный.              Хёнджин заходил по маленькой комнате, нервно постукивая пальцами по столешнице. Запах его – молочный чай с корицей – стал кисловатым, тревожным. Феликс уловил это сразу, но не вмешивался, только сел в углу на стул для ожидающих и вытянул длинные ноги на пуфик. Хёнджин заворчал и хлопком спустил его тяжеленные в берцах ласты на пол.              — Позвони ему, – посоветовал брат фонематично.              — Я не могу, это неудобно. Вдруг он подумает, что я его тороплю или давлю…              — Джинни. Ты его мастер, а не его альфа. Позвони и спроси, всё ли в порядке.              Хёнджин закусил губу, посмотрел на телефон, на дверь, снова на телефон. Прошло ещё три минуты. Пять. Десять.              — Ладно, – выдохнул он, набирая номер. – Алло? Бан Чан-сси? Это Хёнджин из « Исиды ». Вы в порядке? Мы ждали вас в восемь…              В трубке раздалось громкое, сбивчивое дыхание, а потом голос – ангельский и мягкий, как шёлк, с нотками паники:       — Джинни! Простите, пожалуйста, тысячу раз простите! Я уже подхожу, честное слово, я… там такое дело…              В этот момент дверь мастерской распахнулась, и на пороге появилось существо, которое заставило Хёнджина замереть с телефоном у уха, а Феликса – резко выпрямиться на стуле, будто его ударило током.              Омега был кругленьким, как хорошо налитое яблочко или как пушистый кот, который наелся сметаны и свернулся калачиком, щёчки – две мягкие, розовые горбушки, которые так и просились, чтобы их ущипнули. Глаза – огромные, тёмные, блестящие, как полированная вишня, с длинными ресницами, отбрасывающими тени на скулы. И живот – большой, круглый живот, который выдавался вперёд под голубым вязаным свитером, таким ярким, что казалось, будто кусочек неба упал на землю и обернулся вокруг этого удивительного человека.              Голубой образ дополняли свободные джинсы и белые кроссовки с голубыми шнурками. В руках омега держал коричневый бумажный пакет, из которого торчал угол свежей булочки, малиновой, судя по запаху, и на лице его застыло выражение глубочайшей вины и восторга одновременно.              — Я… – начал он, переводя дух. – Джинни, там… напротив вас, через дорогу, пекарня открылась! Новая! С пончиками! Я проходил мимо, ну просто хотел посмотреть, и… и там так пахло! Вы не представляете, как там пахло! Корицей и ванилью, и ещё чем-то таким… масляным, тёплым… Я думал, я просто понюхаю, просто зайду на секундочку, скажу: « Здравствуйте, какая у вас чудесная выпечка », и уйду, но…              Он судорожно вздохнул, и его щёки порозовели ещё больше.              — …но продавщица сказала, что если я попробую один пончик, то пойму, почему их пекарня лучшая в районе. А я… я не умею пробовать по одному. Я попробовал три. И ещё взял булочку, потому что она выглядела такой хрустящей, и… и два круассана, потому что они были со шпинатом и сыром, а я обожаю шпинат…              Хёнджин опустил телефон, так и не завершив звонок. Он смотрел на этого омегу, который стоял перед ним, запыхавшийся, виноватый, с пакетом выпечки в руках и с крошкой от пончика, прилипшей к углу губ, – и не мог сдержать улыбку.              — Вы Бан Чан?              — Да! – Бан Чан кивнул, и его щёки задрожали от усердия. – Да, это я. Простите меня, пожалуйста, я знаю, что я ужасный клиент, я опоздал на целых… – он глянул на часы, и глаза его стали размером с блюдце. – На двенадцать минут! Я опоздал на двенадцать минут! Это катастрофа! Вы меня ненавидите, да?              — Я вас не ненавижу, – рассмеялся Хёнджин. – Проходите, раздевайтесь, садитесь. Воды хотите?              — Я бы лучше сок, – Бан Чан уже шагал к креслу, по пути стягивая с себя объёмный шарф. – Апельсиновый, если есть. И простите, я ещё раз прошу прощения…              — Вы уже три раза извинились. Перестаньте.              Хёнджин, уже подготавливавший инструменты, бросил взгляд в угол, где сидел Феликс. То, что он увидел, заставило его внутренне охнуть.              Феликс смотрел на Бан Чана. Не так, как альфы обычно смотрят на омег – с лёгким любопытством или отстранённой вежливостью. Феликс смотрел так, будто перед ним только что распахнулись врата рая, и он не знал, можно ли туда войти, но точно знал, что хочет. Его глаза – обычно спокойные, насмешливые – сейчас были огромными и какими-то… детскими. В них не было ни хищного блеска, ни напористости. Только чистый, беззащитный восторг.              Феликс сидел, откинувшись на спинку стула, но его поза потеряла всю расслабленность. Он подался вперёд, локти упёр в колени, и его пальцы – на которых до сих пор держался остаточный слой чёрного лака, хотя Хёнджин уже трижды предлагал снять и переделать – нервно барабанили по собственному бедру. Ноздри его трепетали: он вдыхал запах нового омеги, и по тому, как расширились его зрачки, Хёнджин понял – запах Бан Чана был для Феликса чем-то невероятным.              Чем же пах Бан Чан?              Хёнджин незаметно принюхался. Омежьи феромоны клиента были тёплыми, сладкими, с явной нотой сдобной выпечки – неудивительно, учитывая, откуда он только что пришёл, – но под этой верхней нотой скрывалось что-то ещё. Мед. Гречишный мед, густой, с лёгкой горчинкой. И сладкий водянистый персик. Аромат был уютным, домашним, пахнущим сладким вареньем и тёплым пледом, и точно говорил целыми предложениями: « Подойди ближе. Останься подольше. Обними меня ».              Феликс, альфа, который никогда не терял головы, смотрел на омег с безразличием, потому что ни одна ещё не заслужила его внимания, сейчас напоминал котёнка, который впервые увидел солнечный зайчик.              Хёнджину стало одновременно смешно и трогательно.              — Феликс, – позвал он, возвращая брата на землю. – Ты меня слышишь?              — А? – Феликс моргнул, но взгляд его не оторвался от омеги. – Что?              — Я сказал, подай мне, пожалуйста, базу из верхнего ящика.              — Базу… – Феликс посмотрел на стол, на ящики, снова на омегу, потом обратно на стол. Его мозг, очевидно, перерабатывал информацию со скоростью древнего модема. – Какую базу?              — Любую, Феликс. Любую базу.              Бан Чан, который до этого рассматривал интерьер мастерской с видом восхищённого ребёнка, вдруг обратил внимание на Феликса. Его глаза скользнули по фигуре альфы, задержались на широких плечах, на длинных пальцах с остатками лака, на лице – и омега вдруг смутился. Его запах дрогнул, став чуть более пряным, и он опустил взгляд, начиная пристально изучать свои колени.              — Это ваш помощник? – спросил он у Хёнджина, стараясь, чтобы голос звучал ровно.              — Это мой брат, – ответил Хёнджин, ловко подхватывая базу, которую Феликс наконец извлёк из ящика и протянул ему с видом сомнамбулы. – Сидит, мешает.              — Я не мешаю, – автоматически возразил тот.              — Ты ничего не делаешь, кроме того что глазеешь на моего клиента, – парировал Хёнджин шёпотом, но Бан Чан, кажется, всё равно услышал, потому что его уши – круглые, розовые уши – залились краской.              — Я не… – начал Феликс, но осекся.              Бан Чан тем временем протянул Хёнджину свои руки, и мастер, взяв их в свои, почувствовал, какие они мягкие и тёплые. Пальцы омеги были длинными, ухоженными, с ямочками на суставах – такие руки хочется целовать. Ногтевые пластины были небольшими, аккуратными, без заусенцев – мужчина явно следил за руками, но профессионального маникюра у него, судя по всему, никогда не было.              — Какой цвет хотите? – спросил Хёнджин, открывая стойку с лаками.              Бан Чан задумался, склонив голову набок, и это движение было таким умилительным, что Феликс издал какой-то странный звук – не то вздох, не то сдавленный писк. Хёнджин сделал вид, что не услышал.              — Голубой, – сказал наконец Бан Чан. – Такой же, как вывеска у вас.              Хёнджин кивнул и достал флакон. Он начал работу, в мастерской воцарилась тишина, нарушаемая только мягким жужжанием лампы и изредка – шорохом одежды. Феликс не отрывал взгляда от Бан Чана. Омега не поднимал глаз от своих рук, но Хёнджин видел, как его щёки остаются розовыми, как сладкие маленькие яблочки, как он покусывает нижнюю губу, когда чувствует на себе взгляд.              — Вы сказали, вас зовут Феликс? – вдруг спросил Бан Чан, не поворачивая головы.              Феликс вздрогнул, услышав своё имя.              — Да, – ответил он, и голос его сел на полтона ниже обычного. – Ли Феликс. Родители отдыхали за границей, когда я родился, решили дать иностранное имя.              — Красивое, – тихо сказал Бан Чан, и это было сказано так искренне, так застенчиво, что Хёнджин чуть не промахнулся кистью мимо ногтя.              — Спасибо, – Феликс говорил, будто учился заново. Каждое слово давалось ему с трудом. – А ваше? Чан, да? Я слышал, как вы представились.              — Да, – Чан наконец поднял глаза, и их взгляды встретились. Феликс почувствовал, как мир вокруг сузился до двух тёмных вишнёвых глаз, до розовых щёк, до крошки на губе – той самой, от пончика. – Чан. Просто Чан.              — Просто Чан, – повторил Феликс, пробуя имя на вкус, и улыбнулся.              Это была не его обычная улыбка – уверенная, широкая, которая заставляла всех вокруг чувствовать себя в жаре перед красивым харизматичным альфой. Улыбка вышла робкой, почти испуганной, принадлежащей человеку, который только что понял, что его жизнь разделилась на « до » и « после ».              Хёнджин, наблюдая за этой сценой из-под ресниц, подумал: « Ну вот и всё. Поплыл придурок ». И одновременно с этой мыслью пришла другая: « Наконец-то ».