Часть 2

      Час пролетел незаметно. Хёнджин работал с привычной тщательностью, но вполглаза следил за братом и клиентом. Феликс не проронил больше ни слова – он просто сидел и слушал, как Чан рассказывает своей работе (он был копирайтером, работал удалённо, поэтому его руки не знали тяжёлого труда, зато знали бесконечное печатание на клавиатуре), о своей любви к выпечке (« я могу есть круассаны каждый день, это проблема, Джинни, настоящая проблема »), которая пришла вместе с беременностью, и о том, как он переехал в этот район месяц назад и пока никого здесь не знает.              — Никого? – переспросил Феликс, когда Хёнджин уже наносил топ. – Совсем?              — Совсем, – Чан пожал пухлыми плечами. – Я вообще по жизни одиночка. Работаю дома, ем дома, гуляю один. Но это нормально, я привык.              В его голосе не было жалобы, но Феликса эти слова ударили под дых, потому что беременный омега не должен быть один. Омега, особенно такой очаровательный, должен быть в кругу семьи, в окружении заботы, под защитой альфы. Неважно, своего или чужого.              — А семья?              — Семья далеко, – Чан грустно улыбнулся. – Я из Тэгу. Родители там, братья там. Здесь только я. Ну вот, теперь я по ним скучаю.              Феликс сжал челюсти так сильно, что желваки заходили ходуном. Хёнджин мысленно застонал. Его брат сейчас напоминал пружину, которую сжимали слишком долго, и он знал: ещё немного – и Феликс сорвётся.              — Всё, готово, – сказал он, включая лампу в последний раз. – Смотрите.              Он протянул Чану руки, и тот ахнул. Лазурный цвет на его белоснежных пальцах выглядел нежно и уютно, как весеннее небо над цветущим садом. Хёнджин подобрал оттенок идеально – он вообще умел это делать, подбирать цвет под человека, под его кожу и цвет глаз. Маленькие, опухшие и почти прикрытые веками глаза омеги превратились в крупную вишню, а малиновые губы вытянулись в круг.              — Боже, – прошептал Чан, рассматривая ногти со всех сторон. – Это… это самое красивое, что было на моих руках. Джинни, вы волшебник.              — Я мастер, – усмехнулся Хёнджин, но в его груди разлилось приятное тепло от похвалы. – Теперь главное – не мочить руки два часа и не есть ими пончики.              — А если я всё же съем один пончик?              — Тогда лак облезет, и я возьму с вас двойную плату.              Чан рассмеялся – звонко, заливисто, как колокольчик, развешанный на ветру. Феликс молчал, впитывая каждый звук.              — Ладно, – Хёнджин начал убирать инструменты, краем глаза наблюдая за братом. – Феликс, ты же подвезёшь Чана? Уже темно, а он, сам говорил, один.              Феликс кивнул, поднимаясь со стула. Его движения были скованными, неестественными – альфа вдруг забыл, как пользоваться собственным телом.              — Да, конечно, – сказал он слишком громко в тишину мастерской. – Куда вам?              Чан покраснел снова – в который раз за вечер, и эта краска была такой густой, такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать рукой. Она разлилась по щекам, по шее, по кончикам ушей, превратив омегу в спелый персик.              — Два квартала отсюда, – ответил он, наматывая шарф вокруг шеи – длинный, вязаный, явно ручной работы, с неровными петлями и торчащими нитками. Длинные рукава шифоновой кофты он с нежностью спрятал на животике под пальто, прижимая их к округлому боку, прятал самое дорогое. – На Пэкхён-ро, двадцать четыре. Я пешком могу…              — Нет, – отрезал Феликс слишком резко, и это слово хлестнуло по воздуху, как удар кнута. Потом он спохватился, смягчился, и голос его стал вязким, почти шёпотом: – То есть… я всё равно еду в ту сторону. Мне не трудно.              Хёнджин подавил усмешку. Феликс понятия не имел, в какой стороне находится Пэкхён-ро, и уж точно не собирался туда ехать до того, как Чан назвал адрес. Но сейчас он поедет. И завтра поедет. И послезавтра, если потребуется. Чан попрощался с Хёнджином, пообещав прийти снова (« обязательно, Джинни, вы теперь мой мастер на всю жизнь! »), и вышел на улицу вслед за Феликсом, придерживая умилительную округлость. Хёнджин проводил их до порога и, когда дверь закрылась, прильнул к окну.                     Феликс открыл дверцу своей машины – чёрного «Хёндая», старенького, с потёртым кожаным рулём и навигатором, который вечно показывал не ту сторону, но ухоженного, вымытого, с пахнущим ванилью ароматизатором на зеркале заднего вида. Чан сел на пассажирское сиденье, и его светлое пальто мелькнуло в салоне, как кусочек облака, случайно запертый в металлической коробке. Феликс обошёл машину, сел за руль, и на секунду замер, положив ладони на баранку. Хёнджин видел, как он повернул голову к пассажиру, что-то сказал – Чан ответил улыбкой, которая началась в глазах и только потом, медленно, нехотя спустилась к губам.              Машина тронулась, и Хёнджин остался один в своей мастерской, залитой мягким голубым светом вывески. Он постоял у окна ещё минуту, провожая удаляющиеся красные огни, потом вздохнул и начал мыть кисти и рабочее место.              

***

             Феликс вёл машину медленнее, чем обычно. Намного медленнее. Два квартала можно было проехать за минуту, но он растянул их на пять, потому что не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. Рядом на сиденье сидел омега, пахнущий мёдом и персиком, и этот запах заполнял салон, проникал в лёгкие, в кровь, в самую глубину естества.              — Спасибо, что подвезли, – сказал Чан, глядя в боковое окно. В стекле отражалась его щека – круглая, мягкая, такая, что хотелось коснуться. Или укусить. – Вы очень добры.              — Я просто… – ответил Феликс, замявшись. Он был расчётливым, иногда резким, слишком прямым, но сейчас он хотел рассыпаться на тысячу крошечных звёздочек, задержаться на мягких ладошках, осесть в блёстками в коротких волосах и спрятаться в глубоких ямочках, которые появлялись каждый раз, когда Чан улыбался. Но вместо этого он просто сжал руль сильнее и уставился на дорогу. – Не мог оставить вас одного.              Чан повернул голову, в темноте машины его глаза блеснули.              — Вот мой дом, – сказал он, указывая на невысокое здание с жёлтыми окнами.              Феликс припарковался, заглушил двигатель. Наступила тишина, в которой слышно было только их дыхание и далёкий шум города.              Домик стоял чуть в глубине от дороги, отделённый от тротуара невысоким штакетником, выкрашенным в выцветшую за зиму голубизну. За забором обнаружился крошечный, но невероятно ухоженный дворик. Вдоль дорожки, выложенной неровными каменными плитами, тянулись узкие грядки – ещё пустые, только с набухшими почками каких-то ранних цветов, чуть поодаль притулилась старенькая качелька на цепях: деревянное сиденье, облупившаяся красная краска на подлокотниках, подвески, которые, наверное, жалобно скрипели при каждом движении. Рядом с качелями стояла забытая рассада в пластиковых стаканчиках – помидоры или перцы, ещё маленькие, с бледно-зелёными семядолями, выставленные на весенний воздух заботливой, но рассеянной рукой.              « Он сажает цветы, – подумал Феликс, и эта мысль отозвалась где-то в груди тупым, сладким уколом. – И рассаду. У него качели во дворе. И фонарь над дверью. Господи, какой же он… »              На окнах кухни, что выходили на улицу, висели забавные занавески с клубничками. Ярко-красные ягоды с зелёными хвостиками были нашиты на льняную основу крупными, чуть небрежными стежками – явно ручная работа. Чья-то любящая бабушка или, может быть, сам Чан в приступе уютного безумия. Феликс представил, как омега стоит у швейной машинки, высунув кончик языка от усердия, и пристрачивает очередную клубничину. От этого образа Феликсу захотелось биться головой об руль, стаскивать руль руками и визжать, как умилённая старшеклассница.              — Феликс-сси, – вдруг заговорил Чан, отвлекая. – Вы не подумайте ничего такого, но… можно я дам вам свой номер? На случай, если… Ну, вдруг мне снова нужно будет доехать… С таким животом трудно ехать на общественном транспорте.              Он не успел договорить, как Феликс протянул ему телефон – уже открытый на экране создания нового контакта.              Чан ввёл цифры дрожащими пальцами – они прыгали по экрану, как испуганные бабочки, – и когда вернул смартфон, их пальцы на секунду соприкоснулись. Кожа Чана была тёплой, мягкой, чуть влажной от волнения, и Феликс почувствовал, как по его руке пробежала дрожь в форме искорки.              — Спокойной ночи, – сказал омега, открывая дверцу.              — Спокойной ночи, – ответил он.              Альфа смотрел, как Чан идёт к подъезду – голубой свитер, круглые бока, немного неуклюжая походка, напоминающая пингвинчика, – и чувствовал, как внутри него что-то рушится и строится заново. Все стены, которые он возводил вокруг своего сердца, все барьеры, которые он выстраивал между собой и этим миром, – всё это трещало по швам под натиском одного только вида пухлого омеги в голубом. Весь его образ альфы-холостяка, которым он планировал наслаждаться ближайшие лет десять, рушился на собственных глазах.              Чан обернулся у двери, помахал рукой – лазурные ногти блеснули в свете уличного фонаря – и скрылся внутри.              Феликс сидел в машине ещё десять минут, глядя на тёмные окна первого этажа, где зажёгся свет. На кухне у Чана были забавные занавески с клубничками. Потом он посмотрел на телефон. Новый контакт. « Чан, Исида ».              Он удалил слово « Исида », напечатал: «Чан❤️».              Потом посмотрел на это сердечко, испугался собственной смелости и стёр его, оставив просто « Чан ». Сердечко, которое до сегодняшнего вечера спало, а теперь проснулось и требовало: « Его. Только его », он дорисовал в своих мыслях. Яркое, голубенькое.              Феликс завёл машину и поехал домой.              

***

             Следующие несколько дней превратились для Хёнджина в череду приятных открытий. Чан задержался в жизни мастерской – не сразу, но с каждым днём всё дольше. Они обменялись номерами в тот же вечер, когда Хёнджин отправил Феликса подвозить нового знакомого, на следующее утро пришло сообщение: « Джинни, доброе утро! Ногти всё ещё идеальные, спасибо вам огромное! П.С. Я сегодня снова прошёл мимо пекарни и купил только один пончик. Один! Горжусь собой ».              Хёнджин, который в тот момент пил кофе и перебирал новые лаки, присланные поставщиком, рассмеялся и быстро настучал в ответ: « Всего один? Вы герой. Но если честно, я бы тоже не удержался ».              Так началась их переписка. Сначала просто вежливые сообщения о состоянии ногтей и графике работы, потом – обсуждение новой выпечки, потом – музыки, книг, фильмов. Хёнджин обнаружил, что Чан читает те же романы, что и он, слушает те же инди-группы и так же, как он, не выносит, когда кто-то громко жуёт за столом (и Феликс тут совершенно не причём).              — Мы созданы друг для друга, – пошутил Хёнджин во время второй встречи в мастерской, куда Чан пришёл уже не на маникюр, а просто: « Поболтать, если вы не против. Джинни, у меня сегодня свободный день, а дома скучно ».              — А что твой брат? – спросил Чан, когда они перешли к обсуждению семейных дел, и голос его дрогнул на последнем слове. – Он… часто здесь бывает?              — Феликс? – Хёнджин притворился, что не заметил этого изменения в тоне. – Он бывает, когда я его попрошу. Но в последние дни он что-то затих. Работа, наверное.              Хёнджин врал. Феликс ходил по дому как неприкаянный, забывал выключать свет, отвечал невпопад и трижды за последние два дня спрашивал Хёнджина, как дела у « того омеги, ну, у твоего клиента ». Он не говорил прямо – гордость не позволяла, – но Хёнджин чувствовал феромон брата: горький шоколад стал слаще, в нём появились ноты ванили и чего-то нетерпеливого, голодного.              Феликс ждал. Не звонил, не писал, хотя номер Чана хранил в телефоне как зеницу ока. Ждал, когда судьба снова сведёт их вместе.              Судьба, как назло, не спешила.              Прошло четыре дня. Хёнджин как раз заканчивал с клиенткой – женщиной средних лет с любовью к кислотным розовым оттенкам – когда дверь мастерской распахнулась и на пороге появился Чан. Сегодня он был в бежевом свитере, мягком и пушистом, похожем на вечернее облако, и в руках держал коробку.              — Джинни! – выдохнул он, сияя. – Я принёс тебе пончики! Те самые, из пекарни! Я купил целую дюжину, потому что не смог выбрать, и подумал, что ты тоже должен попробовать!              — Чанни, ты убьёшь мою диету, – рассмеялся Хёнджин, провожая клиентку и запирая за ней дверь. – Но я не откажусь.              Они устроились в маленькой кухоньке, разложили пончики на тарелке – глазированные, с посыпкой, с кремом внутри, с шоколадной глазурью и орехами. Чан рассказывал о своём дне, о том, как написал отличную статью за час, и о том, что вчера наконец-то выспался.              — Ты не представляешь, как это важно, – говорил он, жуя пончик с малиновой начинкой. – Сон для беременного омеги – это самое главное. Без сна я превращаюсь в монстра.              — Я знаю, – кивнул Хёнджин. – Феликс вчера в два ночи играл в какие-то игры, и я чуть не задушил его подушкой.              — Феликс, – повторил Чан, и его щёки снова заалели. – Он… он хороший брат?              — Лучший, – серьёзно ответил Хёнджин. – Иногда бесит, но я его люблю. Ты знаешь, он когда-то отдал мне все свои сбережения, чтобы я открыл эту мастерскую. Машину мог хорошую купить, но вместо этого мне дал.              — Вау, – Чан опустил пончик, глядя с каким-то новым выражением. – Это… это очень благородно. Для альфы.              — Для Феликса это нормально. – Хёнджин улыбнулся, вспомнив, как брат стоял в пыльной толстовке, перепачканный, и переводил деньги. – Он вообще не похож на типичного альфу. Не любит командовать, не любит хвастаться силой. Он просто… заботится. Обо всех, кто ему дорог.              Чан молчал, теребя край свитера. Его запах стал глубже, теплее. Хёнджин почувствовал в нём нотки задумчивости, почти грусти.              — У тебя что-то случилось? – спросил Хёнджин мягко, почти шёпотом, чувствуя, как атмосфера в комнате меняется, становится плотнее, тяжелее.              Чан поднял голову. В его глазах блеснули слёзы – не от горя, нет, скорее от переполняющих эмоций, от той полноты, которая не помещается в груди и ищет выхода.              — Джинни, – сказал он дрожаще, и голос его сорвался на высокой ноте. – Я… я хотел тебе кое-что рассказать. Я никому ещё не говорил, только папе по телефону. И мне кажется, ты должен узнать одним из первых.              — Что такое? – Хёнджин отодвинул пончик, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия. – Чан, ты меня пугаешь.              — Не пугайся, – Чан выдохнул, собираясь с духом. – Это… это радостная новость. Очень радостная.              Омега поманил его к себе. Когда они оказались рядом, Чан схватил его за руку и положил её на свой большой, круглый живот. Он был мягким, тёплым, Хёнджин почувствовал маленький крошечный толчок, направленный в середину ладони – изнутри толкнулась ножка или ручка.              — Джинни, – сказал Чан так нежно, что у Хёнджина перехватило дыхание. – У меня будет девочка.              Хёнджин смотрел на него, на круглые щёки, блестящие глаза, на руку, лежащую на животе, и в голове его проносились обрывки мыслей, быстрые, как испуганные птицы: « Девочка. У него будет девочка. Дочка. Он – беременный, одинокий омега, живущий в чужом городе, без семьи, и он пришёл рассказать мне – мне, потому что я рядом ».              Где-то глубоко в груди защемило – остро, сладко, почти болезненно. Хёнджин вдруг понял, что глаза у него тоже влажные.              — Чан, – выдохнул Хёнджин. – Сколько ей?              — Седьмой месяц, – кивнул он, улыбка стала счастливой, почти ослепительной. – Долго не решался говорить на эту тему, потому что… ну, знаешь, как к этому относятся. Омега, один, без пары, с ребёнком... Но я хотел с тобой поделиться. Очень хотел.              — От кого? – вопрос вырвался раньше, чем Хёнджин успел подумать. – Прости, это не моё дело…              — Всё в порядке, – Чан покачал головой. – Ни от кого. Сделал искусственное оплодотворение. Я копил два года, прошёл кучу обследований, и вот… – он погладил живот. – Моя девочка. Моя маленькая звёздочка.              Хёнджин не знал, что сказать. Одинокие беременные омеги – это всегда повод для сплетен и осуждения. Альфы смотрят на них как на добычу – уязвимую, доступную, другие омеги – как на позор, на тех, кто не смог найти себе пару. Общество не одобряет тех, кто рожает вне брака, и всё же Чан сидел перед ним, сияющий, счастливый, смелый, и в его глазах не было ни капли стыда.              — Это замечательно, – наконец сказал он, чувствуя, как его собственные глаза наполняются слезами. – Чан, это правда замечательно. Ты будешь прекрасным папой.              — Ты правда так думаешь? – Чан всхлипнул, и слёзы покатились по его розовым щекам. – Я так боялся, что ты осудишь.              — Осужу? За что? За то, что ты исполнил свою мечту? За то, что ты сильный, смелый и не боишься идти против осуждающего общества? Чан, я восхищаюсь тобой.              Они обнялись посреди маленькой кухоньки, пахнущей пончиками и травяным чаем, и Хёнджин почувствовал, как живот Чана упирается ему в бок, мягкий и круглый, как маленькая планета. На этой планете росла новая жизнь, и от этого знания становилось тепло и немного страшно. Страшно – потому что жизнь такая хрупкая.              — Я уже был на УЗИ, всё хорошо, малышка развивается нормально, даже снимок принёс. Хочешь посмотреть?              Он достал из кармана джинсов сложенный вчетверо листок – мятый, тёплый от тела, – и развернул его дрожащими пальцами. Чёрно-белое изображение, на котором можно было разглядеть крошечное тельце, свёрнутое калачиком, – головка, ручки, ножки, позвоночник, похожий на нитку жемчуга. Маленькая звёздочка, застывшая в своём тёмном, тёплом космосе.              Хёнджин смотрел на этот снимок и чувствовал, как его сердце разрывается от нежности – на тысячи мелких осколков, которые потом невозможно будет собрать.              — Она похожа на тебя, – сказал он. Это была откровенная глупость, потому что на тридцатой неделе все эмбрионы выглядят одинаково – как маленькие инопланетяне с большими головами и тонкими ручками. Но Чан засиял, услышав эти слова, так ярко, что, казалось, сейчас загорится сам, как спичка.              — Ты правда так думаешь? Мне тоже кажется, что у неё мои губы.              — Определённо.              В этот момент входная дверь мастерской открылась – Хёнджин забыл её запереть после того, как проводил клиентку, – и в коридоре раздались тяжёлые шаги, которые Хёнджин узнал бы из тысячи.              — Джинни! – голос Феликса разнёсся по помещению. – Ты здесь? Я принёс тебе… – он замер на пороге кухни, увидев Чана.              Чан сидел, прижав к груди снимок УЗИ, с мокрыми щеками и счастливыми глазами. Феликс стоял в дверях с пакетом из супермаркета – очевидно, привёз продукты, как иногда делал, когда у Хёнджина не было времени на магазин, – и смотрел на них, ничего не понимая. На его лице сменялись эмоции с пугающей быстротой: сначала удивление (« что он здесь делает в такой час? »), потом тревога (« почему он плачет? »), потом страх (« ему плохо? Болит что-то? »).              — Привет, – наконец пролепетал Чан, голос был хриплым от слёз.              — Привет, – ответил Феликс, ставя пакет на пол. Сделав шаг вперёд, он опустился на корточки рядом с креслом. – Ты только что вернулся с УЗИ.              — Да, – омега кивнул, губы его задрожали. – Девочка.              — Девочка, – повторил Феликс, будто пробуя слово на вкус. Он посмотрел на живот, потом на его лицо. – Твой альфа привёз тебя?              — Я один, – твёрдо сказал Чан, выпрямляя спину. – Я хотел ребёнка, и я сделал это сам.              Феликс молчал несколько секунд. Хёнджин, наблюдавший за ним из-за спинки стула, видел, как в нём борется здравый рассудок, который требует защитить, оберечь, немедленно взять под крыло, укутать в одеяло и никогда не выпускать, и разум, который понимает: этот омега не ищет защиты. Чан сам выбрал свой путь. Он не просил спасать его и Феликс не имел права лезть в чужую жизнь, менять её, перекраивать под себя.              Но как же хочется!              — Это очень смело, – наконец сказал Феликс ровно, но Хёнджин слышал, как дрожит под этой ровностью что-то огромное, едва сдерживаемое. – Ждать ребёнка и не иметь никого рядом.              — У меня есть Джинни, – возразил Чан, и его рука потянулась к Хёнджину, сжала его пальцы. – И теперь, надеюсь, вы оба.              Феликс поднял глаза. Их взгляды встретились, и в этот момент Хёнджин почувствовал себя лишним – между этими двумя возникло нечто, что не требовало свидетелей. Альфа поднялся, сделал шаг назад, давая пространство, но его взор не отрывался от Чана, всё выискивал намёки на плохое самочувствие. Хёнджин смотрел на это и думал: « Влюбился. Окончательно и бесповоротно ».              — Чан, – он нарушил тишину, пауза затянулась. – Ты уже придумал имя?              — Ещё нет. Думаю над чем-нибудь нежным.              — И божественным? – подал голос Феликс, это была первая попытка шутки с его стороны. Она вышла неуклюжей, но Чан рассмеялся – самым звонким смехом, который Феликс запомнил навсегда.              — Может быть, – сказал Чан. – Назову в честь вашей мастерской.              — Тогда она будет самой стильной девочкой в мире, – сказал Хёнджин, и они засмеялись все вместе – втроём, ютясь в маленькой кухне, пахнущей мёдом, шоколадом и свежей выпечкой.              Феликс думал о маленькой девочке, которая скоро появится на свет. О том, как он будет держать её на руках, как будет защищать её и её папу.              — Чан, – окликнул он так тихо, что тот едва расслышал.              — Да?              — Если тебе что-нибудь понадобится – еда, лекарства, помощь сходить к врачу, – ты только скажи. Я всегда свободен по вечерам.              — Спасибо, – Чан посмотрел на него долгим взглядом, полным искринок. – Я запомню.              Вечером, когда омега ушёл (Феликс снова вызвался подвезти, и Хёнджин даже не стал спрашивать, в ту ли сторону ему нужно), они сидели в мастерской вдвоём. Хёнджин мыл кисти, Феликс сидел на стуле и смотрел в одну точку.              — Джинни, – сказал он наконец.              — М-м-м?              — Он ведь не один? У него есть семья? Кто-то, кто поможет?              — Семья далеко, – напомнил Хёнджин, не оборачиваясь. – Он сам сказал, что совсем один в этом городе.              Феликс замолчал. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на голубую вывеску, видную со стороны входа.              — Я хочу помочь ему, – сказал он. – Не потому что я… не потому что мне что-то нужно от него. А потому что он не должен проходить через это один. Ни один омега не должен. Тем более такой…              « Такой хрупкий. Такой светлый. Такой нужный ».              Хёнджин отложил кисти, вытер руки и подошёл к брату.              — Феликс, – сказал он мягко. – Ты влюблён в него, это нормально. Не надо искать других причин.              — Я не…              — Ты смотришь на него так, как раньше никогда ни на кого не смотрел. Ты забываешь, как дышать, когда он входит в комнату, перестал есть пончики, потому что он сказал, что они вкусные, а ты хочешь дать ему как можно больше, – Хёнджин усмехнулся. – Я твой брат, Феликс. Я вижу всё.              Феликс отвернулся к окну, но младший заметил, как покраснели его уши – сначала кончики, потом вся раковина, потом шея. Краснел Феликс всегда целиком, как помидор, и это было так нелепо для такого серьёзного, такого сильного альфы.              — Допустим, – сказал он глухо. – Но это ничего не меняет. У него будет ребёнок, он не ищет альфу. Он сам сказал – он сделал это сам.              — И что?              — И то, что я не имею права вмешиваться в его жизнь.              — Кто говорит о вмешательстве? – Хёнджин взял брата за руку. – Просто будь рядом, помогай, будь другом. А там видно будет.              Феликс посмотрел на их сцепленные руки. Лак на его ногтях давно облез, но остатки цвета ещё держались – напоминание о том, с чего всё начиналось.              — Ты прав, – сказал он наконец. – Просто буду рядом.              Но Хёнджин знал, что для Феликса « просто быть рядом » – это как для рыбы « просто плавать ». Он не умеет быть рядом по-настоящему, не отдавая всего себя.              

***

             Седьмой месяц беременности – это время, когда живот уже невозможно скрыть ни под каким свитером, каждое движение даётся с трудом, а ночи превращаются в бесконечную череду поисков удобной позы. Чан, впрочем, не жаловался. Он приходил в мастерскую Хёнджина два-три раза в неделю – уже не на маникюр (ногти всё ещё держались идеально, спасибо качественным материалам и золотым рукам мастера), а просто так. Посидеть, выпить чаю, обсудить имена, показать новые снимки УЗИ.              — Она уже перевернулась, – сообщил Чан в один из дождливых майских вечеров, положив руку на живот. – Теперь головкой вниз, как положено. Врач сказал, что всё идёт отлично.              — Она активная? – спросил Хёнджин, разливая чай по кружкам.              — О, ты не представляешь, – рассмеялся он. – По ночам устраивает концерты. Пинается так, что я подскакиваю, но я не жалуюсь. Пусть растёт сильной.              Феликс в тот вечер тоже был в мастерской – он теперь заезжал почти каждый день после работы, якобы чтобы забрать Хёнджина домой (хотя Хёнджин отлично умел добираться и сам). Настоящая причина сидела в кресле для клиентов, потягивая ромашковый чай и рассказывая о том, как вчера ходила в магазин детских вещей и чуть не купила всё подряд.              — Я остановил себя только тем, что вспомнил размеры своей квартиры, – вздохнул Чан. – У меня там одна детская комната, уже заваленная вещами. Куда я там поставлю ещё одну кроватку, пеленальный столик, ванночку… ума не приложу.              Феликс, сидевший на стуле в углу, подался вперёд.              — А ты… думал о переезде? – спросил он осторожно. – В квартиру побольше?              Чан покачал головой.              — Мои финансы не позволяют. Скоро декрет, потом расходы на ребёнка… У меня всё запланировано, – улыбнулся он, плохо скрывая горечь. – Как-нибудь разместимся. Пока малышка маленькая, много места ей не требуется.              Феликс сжал челюсти, но ничего не сказал. Хёнджин заметил, как его пальцы впились в собственную ладонь. Брат явно боролся с желанием немедленно решить все проблемы Чана: снять ему квартиру, купить кроватку. Всё купить. Всё сделать.              — Чан, – Хёнджин решил взять инициативу в свои руки, потому что альфа явно не мог выдавить из себя ни слова. – А ты подумал о том, кто будет помогать тебе после родов? Первые недели – это очень тяжело, особенно одному.              — Папа обещал приехать, – ответил Чан. – Но у него работа, и младший брат ещё учится в школе. Сможет только на недельку. А дальше… ну, я справлюсь. Омеги справляются и не с таким.              — Справляются, – подметил Хёнджин мягко. – Но не должны в одиночку.              В комнате повисла тишина, нарушаемая только стуком дождя по подоконнику и тихим жужжанием холодильника в кухоньке. Чан смотрел в свою кружку, и его пальцы – с аккуратными лазурными ногтями – нервно гладили тёплую керамику.              — Я привык быть один, – сказал он наконец. – Это даже легче. Не нужно ни перед кем отчитываться, ни на кого полагаться. Я сам себе альфа.              — Ты не должен быть себе альфой, – голос Феликса прозвучал глубже обычного, почти сердито, и Чан вздрогнул. – Извини, я не хотел… Просто омега не должен проходить через беременность и роды в одиночку. Это неправильно. Это… – он замолчал, подбирая слова. – Это ужасно.              Феликс поднялся, подошёл к окну, встал спиной к комнате. Его плечи были напряжены, и Хёнджин чувствовал исходящий от него запах – горький шоколад, в котором почти не осталось сладости, только горечь бессилия.              — Чан, – позвал Хёнджин, привлекая внимание друга. – Слушай, а ты не хочешь, чтобы мы помогли тебе подготовиться? Ну, там, кроватку собрать, вещи докупить. Вместе веселее.              — Джинни, я не могу вас обременять…              — Ты не обременяешь. Ты – наш друг, а друзьям помогают, – Хёнджин бросил взгляд на спину брата. – Феликс, ты не хочешь что-то сказать?              Феликс обернулся.              — Я хочу отвезти тебя в детский магазин, – твёрдо произнёс он, прозвучало как решение, которое не подлежит обсуждению. – Завтра. В субботу. У меня выходной. Мы выберем новую хорошую кроватку, коляску, всё необходимое. Я оплачу.              — Феликс, нет, я не могу…              — Можешь, – отрезал он. – Ты просто скажешь « да » и перестанешь спорить. Ради дочери. Ей нужно, чтобы у неё было всё необходимое.              Чан открыл рот, закрыл, снова открыл. Его щёки пылали, глаза блестели. Он посмотрел на Хёнджина, ища поддержки, но Хёнджин только пожал плечами с выражением « он всё равно не отстанет ».              — Хорошо, – выдохнул наконец Чан. – Хорошо. Но я заплачу хотя бы половину. Иначе я не соглашусь.              — Треть, – настаивал Феликс.              — Половину.              — Треть. Иначе я куплю всё сам и привезу к тебе домой, даже если ты забаррикадируешь входную дверь.              — Феликс!              — Треть. Последнее слово за мной.              Хёнджин, наблюдавший за ними, в который раз подумал, что эти двое созданы друг для друга. Даже спорили как живущие вместе который год супруги.              — Ладно, – сдался Чан. – Треть. Но ты позволишь мне угостить тебя обедом.              — Договорились.              Феликс наконец кивнул и снова отвернулся к окну, но Хёнджин заметил, как его уши покраснели, а лицо выразило крайнюю степень довольства – если бы у Феликса был собачий хвост, он бы непременно им завилял, сметая всё неподалеку от себя. Хёнджин подавил усмешку. Его брат, который всегда был таким собранным, таким уверенным, сейчас напоминал подростка на первом свидании.              — Я пойду, – Чан поднялся, и это движение далось ему с трудом – большой живот делал его неуклюжим, таким трогательным. – Уже поздно. Джинни, спасибо за чай. Феликс, завтра… во сколько?              — В двенадцать. Я заеду за тобой.              — Хорошо, – он взял свою сумку, поправил лёгкий шарфик. – Спокойной ночи.              Дверь закрылась. Хёнджин выждал минуту, потом повернулся к брату.              — Ты пойдёшь его провожать?              — Он сказал, что хочет прогуляться под дождём, – ответил Феликс, не оборачиваясь. – Я не буду навязываться.              — Феликс. Он беременнен, почти на восьмом месяце, идёт один по темной улице под дождём. Ты серьёзно?              Альфа резко обернулся. Его лицо было бледным, глаза – слишком яркими.              — Он не хочет, чтобы я его опекал. Он независимый. Он…              — Он омега, который привык быть один, потому что никто никогда не был рядом, – перебил Хёнджин. – Это не потому, что он не хочет помощи, а потому, что он боится её просить. Иди за ним, дурак.              Феликс колебался ровно секунду прежде чем выбежал из мастерской, на ходу натягивая кожанку. Хёнджин слышал, как хлопнула входная дверь, как застучали по асфальту быстрые шаги, и подошёл к окну.              Под фонарём, в золотистом круге света, Феликс догнал Чана. Омега вздрогнул, обернулся, они замерли друг напротив друга – высокий, широкоплечий альфа в чёрной футболке, и маленький, круглый, укутанный в бежевую кофточку омега. Дождь мочил их обоих, но ни один не сделал шага назад.              Феликс что-то сказал, Чан покачал головой. Феликс сказал снова – и вдруг снял с себя свою куртку, затем опустился на одно колено – прямо в лужу, прямо под дождём, – и прижался лбом к животу Чана. Даже на расстоянии он видел, как омега вздрогнул. Как его руки, повинуясь какому-то древнему инстинкту, легли на голову Феликса – на его мокрые светлые волосы.              Феликс поднял голову, взял Чана за руку, и они пошли вместе – медленно, потому что омега уже не мог быстро ходить, только мельтешить вперевалочку. Хёнджин отвернулся от окна, чувствуя себя свидетелем чего-то слишком личного, выключил свет в мастерской, запер дверь и пошёл домой.              

***

             Субботний поход в детский магазин превратился в событие, которое Чан потом будет вспоминать с улыбкой до конца своих дней. Феликс приехал ровно в двенадцать – ни минутой раньше, ни минутой позже, с немецкой пунктуальностью, которая всегда казалась Чану одновременно и забавной, и трогательной. Машина была чистой – вымытой снаружи и пропылесосенной внутри, с новым ароматизатором «ваниль и корица» вместо старого. На заднем сиденье стоял термос с горячим шоколадом и лежал пакет с бутербродами – с сыром, ветчиной и огурцом, нарезанными мелкими треугольниками.              — Ты что, едешь на пикник? – спросил Чан, когда они сели в автомобиль, и его живот с трудом пролез между рулём и сиденьем. Феликсу пришлось отодвинуть кресло до упора назад.              — Дорога неблизкая, а ты в положении, – ответил мужчина, не глядя на него. – Тебе нужно есть каждые два-три часа. Я читал.              — Ты читал? – Чан приподнял бровь.              — В интернете. Статьи для будущих родителей, – альфа покраснел – и это было так заметно даже при дневном свете, что Чан не удержался от смеха. Смех вырвался звонкий, искренний, и Феликс на секунду обиженно поджал губы. – Ты чего смеёшься?              — Ты читаешь статьи для беременных?              — Я читаю всё, что касается твоего здоровья, – буркнул он, заводя двигатель. – Не смейся. Это серьёзно.              Чан перестал смеяться. Он смотрел на профиль Феликса – острый подбородок, прямой маленький нос, сосредоточенный взгляд на дороге – и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое, тяжёлое, почти болезненное. Он не привык к такой заботе и не знал, что с ней делать – в большой город уехал почти сразу после выпуска из школы, поступил в университет, там совмещал с подработкой и жизнью в общежитии. Родители воспитывали его младших братьев, Чан чувствовал себя слишком взрослым и ответственным за себя, чтобы полагаться на папочку и плакаться ему в юбку, прекрасно зная, что у родителей и без него полно забот. Но иногда так хотелось…              — Феликс, – сказал он тихо.              — М-м-м?              — Спасибо тебе. За всё.              — Не за что, – ответил альфа, и это прозвучало так искренне, что Чан отвернулся к окну, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы. Чем ближе роды, тем проще ему расплакаться из-за пустяка.              Магазин детских товаров оказался огромным – три этажа, забитых кроватками, колясками, ползунками, погремушками и тысячей других вещей, о существовании которых Чан даже не подозревал. Они вошли внутрь, и омега замер на пороге, растерянно оглядываясь.              — С чего начать? – прошептал он.              — С коляски, – уверенно сказал Феликс, беря его за руку. – Коляска – это самое важное. Потом кроватка и всё остальное.              — Откуда ты знаешь?              — Читал, – повторил Феликс с лёгкой улыбкой.              Они пошли в отдел колясок, и Чан, который готовился к мучительному выбору между дешёвым и очень дешёвым, вдруг обнаружил, что Феликс уже всё продумал. Он водил его от одной модели к другой, объяснял преимущества больших колёс для плохих дорог (а в районе, где Чан жил, они действительно были не ахти), показывал, как складываются коляски, проверял амортизацию и надёжность ремней.              — Ты похож на продавца-консультанта, – заметил он, когда Феликс начал сравнивать две модели колясок-тростей.              — Я просто хочу, чтобы твоя дочь была в безопасности, – поправил тот. – Смотри, у этой ручка регулируется по высоте. Тебе будет удобно, потому что ты невысокий, а у этой – слишком жёсткая подвеска, малышка будет чувствовать каждую кочку.              — Ты правда обо всём этом подумал?              Феликс замолчал, потом кивнул.              — Я не спал три ночи, – признался он. – Читал форумы, смотрел обзоры. У меня в телефоне закладок больше, чем у Хёнджина, который не чистил их со второго класса средней школы.              Чан рассмеялся – и вдруг заплакал. Слёзы потекли по его розовым щекам, и он не мог их остановить, только вытирал лицо рукавами свитера, чувствуя себя глупо и счастливо одновременно.              — Чан? Что случилось? – Феликс испугался, положил руки ему на плечи. – Тебе плохо? Болит что-то?              — Нет, – всхлипнул Чан. – Мне хорошо. Мне очень хорошо. Я просто… никогда альфа так обо мне не заботился. Никогда.              Феликс обнял его. Осторожно, потому что между ними был большой живот, но очень крепко, так, что Чан почувствовал тепло альфы сквозь одежду.              

***

             Они выбрали коляску – лёгкую, манёвренную, небесно-голубого цвета (Чан не хотел никакую другую), потом кроватку – белую, с регулируемым дном, чтобы можно было опускать по мере роста. Захватили новый пеленальный столик, ванночку, набор постельного белья с единорогами (« это обязательно », заявил Чан, и Феликс не спорил). Потом ползунки, распашонки, носочки, шапочки – Феликс хватал всё подряд, пока Чан не остановил его.              — Феликс, у неё будет сто шапочек. Она не сможет носить их все.              — Пусть будут, – отмахнулся альфа. – На смену. Вдруг одна потеряется.              — Ты ненормальный.              — Да, – согласился Феликс, добавляя в корзину ещё и плюшевого мишку. – Но очень счастливый.              На этом слове Чан и понял, что пропал. Он ничего не сказал – боялся, не верил, что заслуживает такого счастья, думал: альфа вроде Феликса не может по-настоящему полюбить такого, как он – толстого, некрасивого, беременного от чужого альфы, пусть и безликого донора.              Феликс, впрочем, не догадывался о его сомнениях. Он просто продолжал выбирать погремушки, проверять срок годности детского крема и улыбаться. В кассу они пошли с двумя тележками, доверху набитыми товарами. Чан, увидев итоговую сумму, побледнел.              — Феликс, это… это слишком дорого. Я не смогу отдать тебе треть.              — Ты ничего не будешь мне отдавать, – спокойно сказал Феликс, доставая карту. – Я же сказал – я плачу.              — Но мы договаривались на треть!              — Я передумал.              — Феликс!              — Чан, – Феликс повернулся к нему, в его глазах блеснула твёрдость и омега невольно сделал шаг назад. – Ты позволишь мне сделать это для тебя? Для твоей дочери?              — Я не могу принять такой дорогой подарок…              — Это не подарок. Это… – Феликс запнулся, подбирая слова. – Это моя забота. О тебе. О вас обоих. Если тебе легче, считай, что я даю это в долг. Беспроцентный. Бессрочный. Который ты никогда не вернёшь.              — Это не…              — Чан, – Феликс взял его за руку. – Пожалуйста. Дай мне позаботиться о тебе. Хотя бы сейчас.              Чан смотрел на их соединённые руки. Потом перевёл взгляд на живот, где его дочь – его маленькая звёздочка – лениво пиналась, давая о себе знать.              — Хорошо, – прошептал он. – Хорошо.              Феликс оплатил покупки – сумму, на которую Чан мог бы жить три месяца, не моргнув глазом. Потом они погрузили всё в машину, и Феликс повёз его домой – разбирать пакеты, собирать кроватку и пить чай с пончиками, которые Чан купил в той самой пекарне по дороге. И заодно выкинуть старое и прибраться.              Маленькая прихожая встретила альфу запахом сушёной лаванды и корицы. На вешалке висели три пухлых пуховика – бежевый, голубой и смешной розовый с ушами, – а под ними аккуратно стояли разноцветные резиновые сапоги: жёлтые, зелёные и крошечные, детские, с утиными мордочками, ещё ни разу не ношенные. Чан купил их « на вырост », когда узнал, что будет девочка, и хранил в прихожей, чтобы каждый день радоваться.              — Проходи, – сказал Чан, снимая промокшую куртку Феликса с плеч. – Только разуйся, пожалуйста. У меня тёплый пол, люблю ходить босиком.              Феликс послушно стянул кроссовки. Носки его были серыми, с вылезшей пяткой – и почему-то именно эта нелепая деталь ударила Чана сильнее всего. Такой большой, обеспеченный альфа – и такие смешные, бедные носки.              — Чай будешь? – спросил он, уходя на кухню, и Феликс наконец осмелился оглядеться.              Сразу из прихожей открывалась гостиная-спальня. Вместо стен её зонировали стеллажи, доверху забитые книгами: потрёпанные томики стихов, детективы с заломанными корешками, кулинарные книги в пятнах от теста. На верхней полке теснились фигурки фей и маленький керамический ёжик, которого Чан слепил на гончарном курсе « до того, как живот стал мешать ». Феликс осторожно коснулся ёжика пальцем – ёжик был шершавым и тёплым.              В центре комнаты стояла широкая тахта, заваленная подушками. Подушек было так много, что они напоминали сугробы: вязаные, ситцевые, с вышивкой, с кисточками, одна в виде панды, другая – в виде пончика. Поверх подушек лежал пушистый плед цвета топлёного молока – явно ручной работы, с неровными петлями и торчащими нитками.              — Это моя бабушка связала, – услышал Феликс голос Чана из кухни. – Перед тем, как уйти. Сказала, чтобы я не мёрз.              У Феликса сжалось горло. Он представил старушку с вязальными спицами, которая знала, что её внук будет один в холодном городе, и оставила ему это тёплое, вязаное облако.              Он перевёл взгляд на окна. Их было два – большое, выходящее на улицу, и маленькое, во двор. На обоих висели те самые занавески с клубничками – теперь Феликс разглядел их вблизи. Клубнички были вышиты толстыми нитками мулине, чуть неуклюже, но с огромной нежностью. Между ягодами порхали вышитые же шмели с пушистыми тельцами. Солнечный свет, пробиваясь сквозь белую льняную основу, делал комнату похожей на кадр из старого доброго фильма.              На подоконнике стояли горшки с зеленью – базилик, мята, розмарин. Чан выращивал их сам, и пахло от них свежестью и лёгкой горчинкой. Рядом притулилась керамическая кружка с отбитой ручкой, в которой плавали сухие цветы – « для красоты », как объяснил позже Чан.              Феликс заметил стену напротив тахты. Она была сплошь завешана фотографиями и рисунками. Вот Чан маленький, в панамке, с огромным арбузом. Вот его родители на свадьбе – папа в белом костюме, отец в смешных усах. Вот два мальчика-подростка, его братья, обнимающие его за плечи. А в самом центре, на самом почётном месте, висел снимок УЗИ – та самая чёрно-белая звёздочка, свёрнутая калачиком. Вокруг снимка Чан наклеил наклейки с единорогами и сердечками и подписал фломастером: « Моя девочка. 30 недель ».              Феликс улыбнулся – и тут же наткнулся взглядом на угол, который явно готовился для малышки. Там, у стены, уже стояла пустая коробка, а рядом – стопка крошечных распашонок, аккуратно сложенных пирамидкой. Над этим углом висела гирлянда из бумажных звёздочек, и Феликс понял, что Чан мастерил их сам, вырезал каждую, нанизывал на нитку. Некоторые звёздочки были кривыми, с неровными краями – но от этого они казались ещё более драгоценными.              — Чай готов, – Чан вошёл из кухни с двумя кружками. Дымок поднимался над фарфором, пахло ромашкой и мёдом. – Садись, где удобно.              Феликс опустился на тахту, и та обняла его со всех сторон – подушки подсунулись под спину, плед упал на колени, и он вдруг почувствовал, как усталость последних дней отпускает мышцы, как расслабляются плечи, как перестаёт ныть зажатая шея.              — У тебя очень уютно, – сказал Феликс, и это прозвучало слишком громко в этой мягкой, приглушённой тишине.              — Правда? – Чан опустился рядом, и тахта прогнулась под его весом. – Я старался. Когда живёшь один, важно, чтобы дом был сделан под тебя, иначе с ума сойдёшь от одиночества.              Он сказал это так просто, так буднично, но Феликс услышал в этих словах столько боли, что его руки сами потянулись к Чану. Не обнять – просто коснуться. Пальцами провести по его запястью, где билась тонкая, быстрая жилка.              Они выпили чай в тишине, Феликс рассматривал комнату, каждый раз находя новую деталь: вязаную салфетку на журнальном столике, старый патефон в углу (нерабочий, но красивый), кружку с треснувшей ручкой, которую Чан отказывался выбросить, потому что « она помнит моё первое утро в этом городе ».              — Пойдём собирать кроватку, – сказал наконец Чан, ставя пустую кружку. – А то до ночи не управимся.              Феликс кивнул и поднялся. Они прошли в спальню – узкую, длинную комнату, где не помещалось много, но и здесь Чан умудрился создать уют: на кровати лежало лоскутное одеяло, сшитое из разноцветных квадратов (« я сам сшил, представляешь? »), на подоконнике стояла фоторамка с засушенным кленовым листом, а на стене висело трогательное панно из сухоцветов – лаванда, бессмертник, колосья.              — Здесь будет её комната, – Чан обвёл рукой пустой угол. – Пока она маленькая, потому что ближайшие полгода она будет спать со мной, но потом… потом мы что-нибудь придумаем. Может, перееду.              « Перееду » прозвучало неуверенно. Феликс заметил это.              Чан полез в коробку с деталями кроватки. Феликс опустился на пол рядом, и они начали собирать – медленно, путая левые болты с правыми, перечитывая инструкцию по три раза, смеясь над собственными ошибками.              — У тебя руки не из того места растут, – заметил Чан, когда Феликс в третий раз прикрутил перекладину вверх ногами.              — Зато я красиво читаю инструкцию.              Они сидели в тишине, слушая, как за окном шумит весенний ветер, и собирали кроватку для девочки, которая ещё не родилась, но уже была невероятно любима. Любима своим папой и – возможно, возможно – ещё одним человеком, который пока не решался признаться в этом вслух.