Часть 4

      Пощёчина вышла звонкой – такой, что у Чана зазвенело в ушах, хотя стоял он на другом конце коридора. Феликс даже не пошатнулся – только голова дёрнулась в сторону, и на его правой щеке мгновенно проступил красный отпечаток ладони.              — Папа! – Чан выронил чайник – хорошо, пустой, – и бросился к входной двери.              На пороге стоял его папа – невысокий, коренастый омега с сильной челюстью и пронзительными карими глазами, которые сейчас метали молнии. В одной руке он держал огромную дорожную сумку, из которой торчал угол тёплого одеяла, в другой – пакет с явно домашними заготовками: банки с кимчи, свёртки, контейнеры. На плече висела ещё одна сумка – поменьше, с надписью « Аэропорт Инчхон ».              Он был в дорожном – поношенные джинсы, толстовка с капюшоном, кроссовки, на голове бейсболка, которую он даже не снял, и выглядел так, будто только что сошёл с поезда и сразу поехал сюда, не заезжая никуда.              — Папа, ты чего? – Чан попытался встать между ним и Феликсом, но омега ловко отодвинул его плечом. – Ты должен был приехать только через две недели!              — А я решил пораньше! – рявкнул папа, не сводя глаз с Феликса. Голос у него был низкий, раскатистый – неожиданно для такого компактного телосложения. – Хорошо, что решил! А то, гляжу, тут уже всякие… – он окинул альфу уничижительным взглядом с головы до ног, – расселись!              — Папа, прекрати! – Чан схватил его за руку, пытаясь привлечь внимание. – Феликс мне помогает! Он всё это время был рядом, помогал с Мёнсон, с квартирой, с…              — С Мёнсон? – папа перебил, и его глаза расширились. – Ты свою дочь уже познакомил с чужим дядей? Три недели ребёнку, а я даже имени не знал! Только по телефону услышал, через помехи!              — Я тебе писал! В сообщениях!              — Я в сообщениях не разбираюсь! – отмахнулся папа. – Это всё твой брат, научил меня видеозвонкам, а писать я не умею. Ты должен был сам позвонить и внятно объяснить!              Чан открыл рот, чтобы возразить, но Феликс вдруг шагнул вперёд – и навис над мужчиной, потому что ростом альфа был выше почти на голову. Он стоял, слегка склонив голову, сбитый с толку.              — Простите, – сказал он тихо. – Я не представился. Ли Феликс. Я… – альфа запнулся, посмотрел на Чана, потом снова на старшего омегу. – Я… друг Чана, мы только что…              — Что вы только что? – папа сощурился.              — Папа, зайди сначала внутрь, – Чан потянул его за рукав. – Раззуйся, поставь сумки, мы всё объясним. Давай без сцен на пороге.              Папа фыркнул, но перешагнул порог и начал разуваться – с такой силой сдёрнул кроссовки, что они отлетели к стене. Потом подхватил сумки, прошёл в гостиную и замер, оглядываясь.              В комнате было чисто, уютно, пахло ромашкой и детским молоком. На сушилке висели крошечные распашонки, на столике лежала погремушка в виде уточки, в углу стояла собранная кроватка – белая, с балдахином из голубой органзы. А в кроватке, свернувшись калачиком, спала Мёнсон.              Омега вдруг стал меньше: плечи его опустились, дыхание сбилось. Он поставил сумки на пол, подошёл к кроватке и заглянул внутрь.              — Ох, – выдохнул он. – Ох… Маленькая-то какая…              — Папа, – Чан подошёл сзади, положил руку на отцовское плечо. – Врач сказал, всё хорошо.              — Три триста, – повторил папа, припоминая слова сына, всё ещё глядя на внучку. – Маловато. Недоедала там, да?              — Восьмой месяц, папа. Для восьмого это отлично.              Папа кивнул, потом вдруг выпрямился, развернулся и снова уставился на Феликса, который замер в дверях гостиной, не решаясь войти. На его щеке всё ещё алела пощёчина, но он даже не прикасался к ней.              — А ты, – медленно произнёс мужчина, – чего стоишь? Проходи. Рассказывай.              Феликс переступил порог, встал у стены, сложив руки за спиной – как солдат на построении. Чан заметил, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сцепленных в замок.              — Я… – Феликс сглотнул. – Я познакомился с Чаном несколько месяцев назад, мы стали общаться, потом я помогал ему с подготовкой к родам, потом… потом я понял, что не могу без него. И без Мёнсон.              — Без Мёнсон? – папа приподнял бровь. – Ты и ребёнка успел полюбить?              — Да, – без колебаний ответил Феликс. – С первого дня, как увидел. Я… я хочу быть рядом. С ними обоими.              — А что ты можешь предложить? – вопрос прозвучал жёстко, по-деловому. – Работа? Жильё? Какой у тебя статус? Ты альфа, я вижу. Где твоя семья? Какие твои обязательства?              — Папа, – вмешался Чан, – это не допрос.              — А я хочу знать! – папа повысил голос, и Мёнсон в кроватке вздрогнула, заворочалась. – Ты мой сын, я тебя растил, я тебя в люди вывел, я отдал последнее, чтобы ты мог учиться в этом городе! А теперь ты родил ребёнка от какого-то альфы… Даже не позвонил…              — Не от него! – Чан тоже повысил голос. – От донора, я всё тебе рассказывал по телефону!              — По телефону половина не слышно! – папа махнул рукой, смаргивая обидные слёзы. – И вообще, ты должен был сначала найти альфу, а потом рожать, а не наоборот!              — Я не искал альфу, папа! Я хотел ребёнка для себя!              — И что теперь? Будешь один его растить?              — Не один, – тихо сказал Феликс. – Он не будет один.              Папа замолчал. Посмотрел на Феликса долгим, тяжёлым взглядом, изучая каждую черту его лица: светлые волосы, высокий лоб, золотистые глаза, обветренные губы, потом перевёл взгляд на Чана – вгляделся в его отросшие волосы, собранные в маленький хвостик, на тёмные круги под глазами, которые не прошли до сих пор.              — Ты его любишь? – спросил он у сына.              — Да, папа. Очень.              Папа вздохнул так глубоко, что, казалось, выпустил из лёгких весь воздух, который копил с момента, как узнал о беременности сына.              — Ладно, – сказал он, и в этом слове прозвучала такая усталость, такое долгое, выстраданное принятие, что у Чана сжалось сердце. – Ладно. Посмотрим.              Он повернулся к Феликсу:       — Ты когда-нибудь кимчи варил?              — Нет, – честно ответил Феликс.              — А пелёнки менял?              — Да, – голос Феликса чуть окреп, на губах появилась робкая улыбка. – И подгузники. И в ванночке купал. И молоко сцеживать помогал.              — Сцеживать? – папа приподнял бровь.              — Бутылочки стерилизовал, – поправился Феликс, и кончики его ушей заалели.              Чан не удержался и хмыкнул. Папа бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал.              — Ладно, – повторил он уже мягче. – Тогда помоги сумки разобрать, я привёз еды на месяц вперёд. И для внучки – одеяло. Связал на нервах, когда не смог до тебя дозвониться, а потом чужой голос сказал, что ты отдыхаешь после родов. Невозможно с тобой! Все нервы мне истрепал!              — Папа, – Чан шагнул к нему и обнял его – крепко, прижимаясь всем телом, утыкаясь носом в макушку, пахнущую домашним шампунем и дорогой. – Спасибо, что приехал.              — Ты мой сын, – ответил папа, и его голос дрогнул. – Куда ж я денусь.              Они стояли обнявшись посреди гостиной, пока Феликс тактично отошёл к сумкам и начал аккуратно выкладывать содержимое на кухонный стол. Банки с кимчи – острым, с баклажанами, с редисом, свёртки – замороженные пельмени, манты, несколько пакетов с бульоном, домашнее варенье – из клубники, из алычи, из вишни. И в самом низу – пакет с сушёными травами, которые бабушка Чана собирала в горах десятилетиями.              Чан, наконец отпустив отца, вытер глаза и подошёл к столу.              — Это всё? – спросил он.              — Нет, – папа полез в дорожную сумку и извлёк оттуда маленькую голубую коробочку. – Это от меня. На первый зубик.              Он открыл коробку – внутри лежала серебряная ложечка, маленькая, изящная, с гравировкой на ручке: « Малышка, с первым зубиком! ».              — Папа, – Чан снова заплакал, потому что гормоны всё ещё давали о себе знать, и эта ложечка – такой крошечный, такой трогательный жест – разбила его броню окончательно.              — Ой, хватит реветь, – папа шмыгнул носом – сам на грани. – Лучше скажи, где я спать буду. Я тут, наверное, задержусь.              — На диване? – неуверенно предложил Чан.              Феликс, который всё это время молчал, вдруг подал голос:              — Я могу уехать. Чан, я сегодня… я не планировал оставаться. У меня завтра ранняя смена.              Чан резко повернулся к нему:       — Нет.              — Чан…              — Нет, – повторил он. – Ты остаёшься.              Папа переводил взгляд с одного на другого, потом вздохнул и покачал головой.              — Ладно, – сказал он. – Я на диване. Только дайте мне чистое бельё и не храпите.              — Я не храплю, – обиделся Феликс.              — Этого я ещё не знаю, – парировал папа. – Проверим.

***

      Вечер прошёл в суете. Папу Чана Феликс быстро стал величать дядей Кимом, потому что тот настаивал на этом и ненавидел, когда к нему обращались на « господин Ким », съел две тарелки пельменей с говядиной, наслушался историй из жизни с тремя детьми и с удовольствием узнал о том, что в детстве у Чана была коровка, которая давалась гладиться только ему, он постоянно стирал колени в кровь (и оттуда у него едва заметные бледные шрамы на чашечках), был в школе отличником и вечерами сбегал с альфами на дискотеки: папа волновался, что его там убьют или покалечат, а дедушка волновался только о том, как бы внук не забеременел раньше времени. Господин Ким и Чан, как оказалось, очень похожи, и небольшой домик наполнился пререканиями, странными поговорками и криками, потому что папа раздражался очень быстро, а Чан ненавидел, когда он повышал голос.              Феликс помог разобрать вещи, накрыть на стол, разогреть ужин – папа отказался от заказа еды на доставку, заявив, что « в этом доме мужчины будут есть мужскую еду, а не всякие ваши роллы и пиццы ». Потом он впервые взял Мёнсон на руки – очень осторожно, точно боялся сломать, – и долго смотрел на неё, на её крошечное сморщенное личико, на редкие тёмные волосики.              — Вылитый ты, – сказал он наконец Чану. – Такие же губы и нос. И характер, наверное, будет такой же упрямый.              — Она пока не показывала характер, – улыбнулся Чан, наблюдая, как папа качает внучку, напевая что-то себе под нос – старую колыбельную, которую когда-то пел ему самому.              — Покажет, – заверил папа. – Такие гены никуда не денутся.              Феликс тем временем заварил чай – целый чайник – и разлил по чашкам. Чан заметил, как он старается: поставил на стол печенье, которое купил сам, достал вазочку с вареньем, открыл банку с мёдом. Альфа суетился, и это было так трогательно, что Чан не выдержал:       — Феликс, присядь уже.              — Я сейчас, – ответил он, протирая столешницу.              — Феликс. Сядь.              Он сел, рядом с Чаном, на маленький кухонный диванчик, где едва помещались двое, не то что трое. Их бока соприкоснулись, и Чан почувствовал, как Феликс выдохнул – долго, облегчённо.              Папа, отдав Мёнсон обратно в кроватку (« Пусть спит, малышка устала от такого дня »), присел напротив и уставился на них через стол.              — Вы серьёзно? – спросил он.              — Что именно, папа?              — Всё. Вы серьёзно собираетесь быть вместе? Растить ребёнка? Жить одной семьёй?              Чан взял Феликса за руку под столом – сжал его пальцы, чувствуя, какие они тёплые и надёжные.              — Да, – ответил он за двоих. – Серьёзно.              Папа помолчал, потом кивнул.              — Тогда, – он перевёл взгляд на Феликса, – у меня к тебе несколько вопросов. Первый: как ты собираешься обеспечивать моего сына и внучку?              — Доход позволяет, – сказал Феликс. – Я работаю в IT-компании, должность системного архитектора. Зарплата хорошая, уже есть сбережения. Если нужно – найду дополнительный заработок.              — Второй: где вы будете жить? У Чана домик маленький, для троих тесновато.              — Я хочу предложить ему переехать ко мне, – сказал Феликс, и Чан удивлённо посмотрел на него. – У меня однокомнатная квартира в тридцати минутах отсюда, если будет нужно, я арендую новую. Детскую можно оборудовать, парк будет рядом, хорошая школа. Если Чан захочет – я готов купить что-то большее, если понадобится.              — Купить, – повторил господин Ким с уважением. – Неплохо. Третий: у тебя есть семья? Как они отнесутся к тому, что ты связался с одиноким омегой с ребёнком?              — Мои родители живы, здоровы, – ответил Феликс, – но я не завишу от их мнения. У меня есть младший брат, он уже считает Мёнсон своей племянницей. Что касается родителей – я познакомлю их с Чаном, когда он будет готов.              — Когда я буду готов? – уточнил Чан.              — Ты – главный, – Феликс повернулся к нему. – Твоё решение. Если захочешь познакомиться с ними сейчас – познакомим, если потом – подождём.              Папа откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.              — А брак? – спросил он. – Вы думали о браке?              — Папа! – воскликнул Чан.              — Это важный вопрос, – папа не смутился. – Ребёнок должен расти в полной семье с двумя родителями, а не с папой и случайным дядей, который через год решит, что ему надоело. Вдруг она попадет в больницу, прости Господи?              — Я не уйду, – твёрдо сказал Феликс. – Чан, я тебе уже говорил, я не отступлюсь.              — Слова – это слова.              — Я готов сделать всё, чтобы доказать это, – альфа выпрямился, и его голос стал глубже, серьёзнее. – Могу оформить опекунство над Мёнсон, могу предоставить все свои финансовые документы, могу…              — Феликс, – перебил Чан, – не надо. Папа, хватит. Мы только сегодня признались друг другу. Дай нам время.              Папа посмотрел на сына – долго, внимательно, потом перевёл взгляд на Феликса. В его глазах уже не было той жёсткости, с которой он вошёл в квартиру.              — Ладно, – сказал он в третий раз за вечер. – Но я буду за вами наблюдать, и если что-то пойдёт не так – я приеду. И второй пощёчины ты уже не получишь, у меня рука тяжёлая, а удар – точный.              — Папа! – Чан закрыл лицо руками.              — Шучу, – папа улыбнулся – выдал первую улыбку за весь вечер. Кривую, немного виноватую. – Но ты, – он ткнул пальцем в Феликса, – отвечаешь за них. Головой. Понял?              — Понял, – кивнул Феликс. – Спасибо, что дали шанс.              — Шанс я даю, – папа поднялся, собрал чашки со стола. – А ты докажи, что заслуживаешь.              Ночью, когда папа уснул на диване, Чан и Феликс сидели на кухне. Мёнсон проснулась в час ночи – Феликс первым подскочил к кроватке, взял девочку на руки, принёс.              — Я сам, – сказал Чан, протягивая руки.              — Я подержу, пока ты устроишься, – ответил Феликс.              Они возились с подушками, с одеялом, с позой – кормить грудью после кесарева было не так удобно, как хотелось бы. Мёнсон наконец нашла грудь, причмокнула и затихла. Феликс сидел рядом, не сводя с них глаз.              — Феликс, – тихо позвал Чан.              — М-м-м?              — Ты правда готов взять на себя всё это? Опекунство, переезд, моих родителей… Это огромная ответственность.              — Я знаю.              — Ты не боишься?              Феликс помолчал. Потом взял руку Чана – ту, что не держала Мёнсон, – и прижался губами к тыльной стороне ладони.              — Я боюсь, – сказал он. – Боюсь, что сделаю что-то не так, что Мёнсон заболеет, что ты пожалеешь. Но страх – это не причина отказываться от счастья.              — Откуда ты такой взялся? – прошептал Чан.              — Меня воспитали хорошие люди, – усмехнулся Феликс. – Джинни, кстати, тоже. Я просто… всю жизнь ждал, когда найду того самого, ради которого захочется быть лучше, а нашёл тебя. Беременного, с огромным животом, с пончиками в пакете и крошкой на губе. И понял: вот он. Мой человек.              Чан заплакал – тихо, беззвучно, чтобы не разбудить отца.              — Ты невозможный, – сказал он.              — Да, – согласился Феликс. – Но ты меня уже полюбил, поздно отступать.              Мёнсон закончила есть и уснула – сытая, довольная, с молочной капелькой в уголке губ. Феликс забрал её, подержал столбиком, покачал на руках и положил в кроватку. Потом вернулся к Чану, обнял его – осторожно, боком, потому что спина после кесарева всё ещё болела.              — Давай спать, – сказал он. – Завтра много дел.              — Каких? – зевнул Чан.              — Для начала – помирить меня с твоим папой окончательно. Потом – поговорить с Джинни, чтобы он перестал слать мне сообщения с вопросами « ну как ты, женился уже? ». Потом – найти ближайший ЗАГС.              — Феликс!              — Шучу, – он поцеловал Чана в макушку. – Насчёт ЗАГСа – не шучу. Но не завтра.              Чан вздохнул, уткнулся носом в плечо альфы и почувствовал, как напряжение последних дней – месяцев – наконец отпускает. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как сложатся отношения с отцом (а убедить его в том, что Феликс заслуживает звание зятя, намного сложнее, чем папу), как пройдёт знакомство с родителями Феликса, сколько времени займёт оформление документов. Не знал, сможет ли он быть хорошим папой для Мёнсон и хорошим партнёром для этого невероятного альфы, который смотрел на него так, будто он – центр его маленькой вселенной.              Но впервые за долгое время ему не хотелось знать всё наперёд. Он просто хотел быть здесь – в этой маленькой тёплой квартире, пахнущей кимчи, ромашкой и детским молоком, рядом с человеком, который назвал себя отцом его дочери, даже не имея на это права.

***

      Утром Чан проснулся от того, что на кухне кто-то гремел кастрюлями. Он открыл глаза – рядом никого не было, только смятая подушка и лёгкий запах горького шоколада, оставшийся от Феликса. Мёнсон в кроватке посапывала, поджав ножки к животу.              Он натянул халат, вышел в коридор. На кухне стояли двое, они готовили завтрак. Феликс резал овощи, папа помешивал рис в кастрюле. Они не разговаривали – просто делали своё дело, и в этой тишине было что-то удивительно правильное, гармоничное.              Феликс заметил его первым.              — Доброе утро.              — Доброе утро, – ответил Чан.              Папа обернулся, посмотрел на сына – заспанного, в помятом халате, с торчащими в разные стороны волосами – и улыбнулся. Привычно, будто не прошли годы с тех пор, как последний раз ночевал дома.              — Садись завтракать, – сказал он. – Мы тут наготовили.              Чан сел за стол, и Феликс поставил перед ним тарелку – с рисом, омлетом, овощами. Рядом – чашку зелёного чая.              Папа сел напротив, вздохнул.              — Хороший у тебя альфа, – сказал он тихо, чтобы Феликс не услышал. – Упрямый, но заметно, что старается. И девочку любит. Это видно.              — Я знаю, папа.              — Держись за него. Такие редко попадаются.              Чан посмотрел на Феликса – тот стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и напевал себе под нос. Светлые волосы падали на лоб, вчерашняя пощёчина почти сошла, остался только лёгкий розовый след.              Из кроватки донёсся требовательный писк – Мёнсон проснулась и требовала внимания. Феликс выключил плиту и пошёл к ней, даже не взглянув на Чана – просто автоматически, как будто это было самым естественным делом в мире.              Чан смотрел, как альфа берёт на руки его дочь, как прижимает к груди, как шепчет что-то тихое, успокаивающее.              — Папа, – сказал он.              — М-м-м?              — Я, кажется, никогда не был так счастлив.              Папа ничего не ответил – только накрыл его руку своей, шершавой и мозолистой, пахнущей рисом и мукой.              Завтрак превратился в полноценный семейный совет. Господин Ким оказался человеком основательным, пока они ели, он успел составить список того, что нужно докупить для Мёнсон (« пелёнок мало, распашонок мало, а где у вас стерилизатор? Ах, вот… ну, хоть так »), обсудить меню на неделю и высказать соображения по поводу дальнейшего.              — Ты, – он ткнул ложкой в сторону Феликса, – должен официально оформить свои намерения. Не знаю, как у вас, молодых, принято, но в моё время альфа сначала просил руки у родителей омеги, а потом уже делал предложение.              — Папа! – Чан чуть не поперхнулся чаем.              — А что? – папа был невозмутим. – Я твой родитель. Хочет быть с тобой – пусть приходит с выкупом.              — С каким выкупом?!              — С мясом, – серьёзно сказал господин Ким. – С хорошим виски и серьёзными намерениями.              Феликс, который до этого молчал, старательно переваривая информацию, вдруг кивнул.              — Хорошо. Когда прийти?              — Феликс! – Чан уставился на него. – Ты что, серьёзно?              — А что мне нужно ещё принести? – альфа повернулся к Киму, игнорируя возмущение омеги. – Какое мясо предпочитаете? И виски какой марки?              Господин Ким прищурился.              — Говядину, высший сорт. И виски – двенадцатилетний, не моложе. Приезжай в выходной, чтобы я успел всё приготовить.              — Договорились, – Феликс кивнул, как будто речь шла о подписании контракта, а не о сватовстве.              — Вы оба ненормальные, – констатировал Чан, прижимая к груди проснувшуюся Мёнсон, которая смотрела на происходящее.              Чан закрыл рот, вздохнул и уткнулся носом в тёплую макушку дочери.              — Ладно, – буркнул он. – Но выкуп будет символический.              — Ничего символического, – отрезал папа. – В моей семье альфы платят настоящий выкуп. Так что готовь кошелёк, парень.              После завтрака Феликс уехал на работу – он хотел взять отгул, но Чан настоял, чтобы альфа не запускал дела. « Мы справимся », – пообещал он, хотя сам не был в этом уверен. Господин Ким остался помогать с Мёнсон.              Папа оказался удивительно ловким даже спустя годы – он умел пеленать так, что девочка не могла высвободить ручки, укачивать, напевая старые песни, и менять подгузники не хуже профессиональной медсестры.              — Я трёх сыновей поднял, – сказал он, когда Чан восхищённо посмотрел на него. – Не забыл ещё. А ты, – он строго посмотрел на сына, – всё больше по книгам учился, да по интернетам.              — И по интернетам, – признал Чан. – Но я стараюсь.              — Старайся, – папа погладил Мёнсон по животику, и та довольно заурчала. – Она того стоит.              Чан смотрел на папу, который сидел в кресле с внучкой на руках, и впервые за долгое время чувствовал себя… ребёнком. Не в плохом смысле, а в том, что можно наконец выдохнуть, перестать быть единственным взрослым, ответственным за всё на свете. Рядом с ним он снова мог быть просто Чанни – омегой, у которого есть старший, который защитит, подскажет, поругает, если надо, но не оставит.              Хотя раньше он думал, что уже вырос из этого.              — Папа, – сказал он тихо, – а ты надолго?              — Пока не пойму, что вы без меня не погибнете, – ответил папа, не поднимая глаз от внучки. – Может, неделю, может, две. Работу я отпросил, командировку оформили, так что есть время.              Чан подошёл, присел на подлокотник кресла, положил голову на отцовское плечо. Пахло от него привычно – стиральным порошком, хозяйственным мылом и домом, который остался где-то далеко, в Тэгу.              — Спасибо, что приехал, – повторил он.              — Ты уже говорил, – ответил папа.              — Я ещё раз скажу.              — Болтун, – фыркнул господин Бан, но рука его легла на голову Чана, и они замерли – трое: старый омега, молодой омега и крошечная девочка, которая спала, чувствуя себя в полной безопасности.       Через три дня Феликс пришёл с выкупом.              В субботу утром он появился на пороге – выбритый, в строгом костюме (Чан никогда не видел его в костюме, это было что-то с чем-то), с двумя огромными пакетами в руках. За его спиной маячил Хёнджин с огромным букетом и коробкой конфет.              — Это что за делегация? – спросил господин Ким, открывая дверь.              — Это мой брат, – представил Феликс. – Хёнджин. Он пришёл как свидетель.              — Свидетель чего? – подал голос Чан из гостиной.              — Свидетель того, как я делаю тебе предложение, – серьёзно ответил Феликс и перешагнул порог.              Выкуп был разложен на кухонном столе с церемониальной торжественностью. Говядина оказалась действительно высшего сорта, упакованная в вакуумную упаковку с логотипом дорогого мясного бутика. Двенадцатилетний шотландский виски в красивой коробке примостился рядом. К этому Феликс добавил корзину фруктов – не обычных, а тех, что продают в подарок: помело, драконов фрукт, рамбутан, – и большой пакет с детскими вещами: тёплый конверт для коляски, комплект постельного белья с единорогами и мягкую игрушку – лисёнка.              — Это для чего? – спросил господин Ким, поднимая лисёнка за хвост.              — Мёнсон, – ответил Феликс. – Чтобы у неё был друг.              Господин посмотрел на альфу долгим взглядом, потом перевёл его на Чана, который прижимал к груди Мёнсон и улыбался во весь рот.              — Принимается, – сказал он наконец. – Но это ещё не всё.              — Я знаю, – кивнул Феликс. – Я хочу официально попросить у вас разрешения встречаться с вашим сыном. С перспективой брака.              Чан открыл рот, закрыл, потом посмотрел на Хёнджина, который стоял в углу с букетом и явно наслаждался шоу.              — Джинни, – позвал Чан шёпотом. – Ты это видел?              — Я снимаю на видео, – радостно ответил Хёнджин, поднимая телефон. – Это пойдёт в семейный архив.              — Выключи!              — Не выключу. Феликс в костюме! Это исторический момент!              Вечером они сидели на кухне – все вместе, включая Хёнджина, который к тому моменту уже успел обзвонить всех друзей и рассказать новость. Господин Бан нарезал говядину тонкими ломтиками – к ужину. Феликс помогал ему, на удивление ловко орудуя ножом. Хёнджин сидел рядом с Чаном и рассматривал Мёнсон издавая при этом умильные звуки.

***

      Новая квартира, которую Феликс выбрал, оказалась большой. Очень большой. Чан, войдя внутрь, почувствовал себя муравьём, который забрёл в коробку из-под обуви, рассчитанную на великана.              Детская комната была уже частично обставлена. Белая кроватка, которую они выбирали вместе, стояла у стены, застеленная постельным бельём с единорогами, которое Феликс купил и принёс в пакете с выкупом. На стене висели гирлянды, пока не включённые, но уже развешанные. На полу – мягкий ковёр с изображением облаков, на подоконнике – несколько горшков с цветами.              — Я хотел, чтобы вы переехали, – сказал Феликс, глядя на реакцию Чана. – Поэтому я начал готовиться. Если тебе не нравится – мы всё переделаем, если хочешь что-то другое – купим. Если хочешь остаться в своей квартире – я пойму и…              — Феликс, – перебил Чан.              — … найду вариант рядом с твоим домом, сниму что-то, куплю, что скажешь, я просто…              — Феликс!              Альфа замолчал.              Чан подошёл к нему, положил руку на грудь – туда, где билось сердце, часто и громко.              — Ты идиот, – сказал он.              — Да.              — Я не перееду к тебе.              — Что?              — Потому что мы переедем к нам, – Чан улыбнулся. – В нашу квартиру. Где ты приготовил комнату для моей – нашей – дочери, пока я ещё ничего не решил, где ты живёшь один и не знаешь, как вкусно пахнет, когда по утрам кто-то варит кашу. Где нам будет хорошо.              Феликс смотрел на него, и его глаза наполнялись слезами – быстрее, чем он успевал их сдерживать.              — Чан, – сказал он хрипло.              — Я тоже тебя люблю, – ответил Чан, вставая на цыпочки и целуя альфу – в губы, долго, смаковано, запоминая вкус.              Из сумки на плече донёсся требовательный писк – Мёнсон напоминала о себе.              — Похоже, твоя дочь хочет посмотреть новую комнату, – сказал Феликс, когда они отстранились.              — Наша дочь, – поправил Чан, доставая девочку из переноски. – Наша.              Мёнсон посмотрела на новую комнату, на гирлянды, на кроватку, на игрушки – и икнула, выражая одобрение.              — Ей нравится, – перевёл Чан.              — Откуда ты знаешь?              — Она икнула. Мёнсон всегда икает, когда ей что-то нравится, и раз так, мы будем здесь жить, – Чан прижал дочь к груди. – Если ты не против.              Феликс обнял их обоих – осторожно, чтобы не придавить девочку, – и поцеловал Чана в висок.              — Я не против, – сказал он. – Я за.              Переезд занял три дня.              Чан с удивлением обнаружил, что у него накопилось гораздо больше вещей, чем он думал. Книг несколько коробок, забитых под завязку, на одежду ушло два чемодана, хотя он был уверен, что у него всего пара джинсов и три свитера, и, конечно, бесконечные детские принадлежности: пелёнки, распашонки, погремушки, игрушки, которые дарили друзья.              — Откуда у тебя три блендера? – спросил Феликс, разбирая очередную коробку на кухне новой квартиры.              — Один для супов, один для смузи, один я выиграл в конкурсе в инстаграмме, – ответил Чан, вытирая пот со лба. – Не выбрасывай, они все работают.              — Зачем тебе три блендера в одной квартире?              — Зачем тебе три пары одинаковых кроссовок?              Феликс посмотрел на свою обувную полку – там действительно стояли три пары чёрных кроссовок, отличавшиеся только мелкими деталями.              — Это разные модели, – неуверенно сказал он.              — И это разные блендеры, – с торжеством заключил Чан.              Мёнсон, лежавшая в переноске на кухонном столе, одобрительно угукнула.              Хёнджин приехал помогать на второй день – с пиццей, энергетиками и боевым настроением. Он быстро организовал процесс: « Чан, разбирай книги, Феликс, таскай коробки, я займусь детской, потому что у меня вкус лучше ».              — У тебя вкус лучше? – переспросил Феликс, поднимая тяжелую коробку с посудой.              — Я мастер маникюра, я работаю с цветом и формой каждый день, – Хёнджин гордо вздёрнул подбородок. – Ты вообще носишь чёрное и серое, какой от тебя дизайн?              — Чёрный и серый – это классика.              — Это скука, – отрезал Хёнджин и ушёл в детскую, захватив с собой пакет с новыми постерами и гирляндами. – Детям нужны яркие цвета, я не позволю тебе стать серым папочкой.              Чан, оставшийся на кухне, рассмеялся.              — Вы всегда так общаетесь? – спросил он.              — Всегда, – вздохнул Феликс, проходя мимо с очередной коробкой. – Джинни считает себя главным экспертом по дизайну в семье, потому что однажды покрасил ногти в розовый и ему сказали, что это красиво.              — Я слышал! – донеслось из детской. – И это были не просто « сказали », это был комплимент от вип-клиентки, которая работает в модном журнале!              — Она работает в журнале про домоводство, Джинни.              — Там тоже есть рубрика про стиль!              Чан уже не смеялся – он хохотал, прижимая к груди Мёнсон, которая от вибрации начала хмуриться.              — Тише, – сказал он, успокаивая дочь. – Дядя Джинни просто хочет, чтобы у тебя была самая красивая комната.              — Именно, – Хёнджин выглянул из детской с молотком в руке. – Потому что я люблю свою племянницу больше, чем её папа-недотёпа.              — Эй! – возмутился Феликс.              — А что, ты уже повесил полку для игрушек? Нет. А я повесил.              Феликс открыл рот, чтобы ответить, но Чан перебил:              — Мальчики, не ссорьтесь. Давайте лучше решим, где будет стоять кроватка Мёнсон – у окна или у стены?              Спор мгновенно переключился на новую тему, и следующие полчаса они обсуждали расположение детской мебели с такой серьёзностью, будто от этого зависела судьба всего человечества.       Когда основные коробки были разобраны, а вещи расставлены по местам, Чан наконец смог оглядеться.              Квартира и правда была большой. Светлая гостиная с панорамными окнами выходила на небольшую зелёную зону – сквер с фонтаном и скамейками, кухня, совмещённая со столовой, была оборудована новой техникой – Феликс признался, что купил посудомоечную машину специально к приезду Чана (« Ты не будешь мыть горы посуды, я позаботился »). Три спальни – одна стала детской, вторая – спальней для взрослых, третью они оставили как гостевую (« Для твоего отца », – сказал Феликс, и Чан чуть не заплакал. От любви или горя – неясно).              В ванной комнате стояла большая угловая ванна – Чан, увидев её, издал звук, похожий на писк.              — Я всегда мечтал о такой ванне, – признался он. – Чтобы можно было лежать, вытянув ноги, и чтобы вода доходила до подбородка.              — Тогда сегодня вечером принимай ванну, – предложил Феликс. – Я посижу с Мёнсон.              — Правда?              — Правда. Ты заслужил отдых, – альфа обнял его со спины, положив подбородок на плечо. – Мы теперь живём вместе, Чан. Так что любые твои « хочу » становятся моими « сделаю ».              — Ты слишком хорош для меня, – прошептал Чан.              — Это ты для меня слишком хорош, – ответил Феликс. – Так что мы квиты.       Первая ночь в новой квартире выдалась беспокойной. Мёнсон, которая обычно спала относительно спокойно, вдруг решила, что новое место – отличный повод для протеста. Она плакала, требовала есть, не хотела засыпать, выплёвывала соску и смотрела на Чана с таким выражением, будто он лично её предал, перевезя в эту квартиру.              — Всё нормально, – говорил Феликс, в сотый раз вставая к кроватке. – Она просто привыкает.              — Я идиот, – Чан сидел на кровати, растрёпанный, в старой футболке, прижимая к груди подушку. – Зачем я согласился на переезд? Ей было хорошо в той квартире, она знала эти стены, эти запахи, а тут всё чужое…              — Чан, она младенец, – Феликс вернулся с Мёнсон на руках, которая наконец начала успокаиваться. – Ей плевать на стены. Ей важно, чтобы ты был рядом.              — Я устал.              — Я знаю. Иди ложись, я поношу её ещё немного.              Чан хотел возразить, но сил не было. Он рухнул на подушки и провалился в сон, даже не заметив, как Феликс укрыл его одеялом.              Проснулся он от того, что в комнате пахло кофе и блинчиками.              Феликс стоял у плиты – в домашних штанах и растянутой футболке, с Мёнсон в слинге на груди. Девочка спала, прижавшись к альфе, и выглядела абсолютно спокойной. Одной рукой Феликс переворачивал блинчики, другой – придерживал голову дочери.              — Ты что творишь? – спросил Чан хриплым со сна голосом.              — Завтрак готовлю, – ответил Феликс, не оборачиваясь. – Ты вчера почти не ел, я волновался.              — А Мёнсон?              — Просыпалась в шесть, я её покормил из бутылочки, потом она опять заснула, и я решил, что мы с ней приготовим тебе сюрприз.              Омега подошёл ближе, заглянул в лицо дочери – та спала, приоткрыв рот, и на её губе блестела пузырьком слюна.              — Ты самый лучший, – сказал он Феликсу.              — Я пытаюсь, – скромно ответил тот.              Через две недели после переезда Чан получил сообщение от своего отца: « Как вы там? Не разбежались ещё? ».              — Нет, не разбежались, – ответил он голосовым сообщением, чтобы мистер Бан понял, что он не обижен. – Феликс вон уже детскую доделал, полки повесил, стены покрасил. Живём душа в душу.              Ответ пришёл через минуту – тоже голосовым: « Душа в душу – это хорошо. А когда свадьба? Три месяца почти прошло ».              Чан посмотрел на календарь – действительно, с того разговора прошло уже больше двух месяцев. Он как-то потерял счёт времени в круговороте кормлений, пелёнок и переезда.              — Феликс, – позвал он.              Альфа появился из детской – он как раз складывал вещи Мёнсон в комод.              — Да?              — Родители спрашивают, когда свадьба.              

***

             Дату назначили в конце месяца, когда не слишком холодно, но и не жарко.              За две недели до торжества Чан устроил генеральную уборку. Не потому, что в квартире было грязно – Феликс поддерживал порядок с маниакальной тщательностью, – а потому, что ему нужно было чем-то занять руки и голову. Мысли о предстоящем, о гостях, о выборе костюма, о том, что его отец наконец приедет из Тэгу, – всё это вызывало лёгкую панику.              — Джинни, – позвал он по видеосвязи. – Ты не мог бы помочь мне с макияжем в день свадьбы? Я хочу выглядеть…              — Идеально, – закончил за него Хёнджин. – Конечно, я помогу. Я даже знаю, какой оттенок лака тебе подойдёт – тот самый, лазурный, с перламутром. Имей в виду, я профессионал, так что дёшево не возьму.              — Сколько?              — Шутка. Бесплатно. Ты же теперь почти мой брат, – Хёнджин улыбнулся. – И папа моей племянницы, а члены семьи не платят.              Чан шмыгнул носом.              — Ты слишком добрый.              — Это Феликс добрый, а я просто красивый, – отмахнулся тот. – Ладно, у меня клиентка. Перезвоню вечером.              Он отключился, и Чан остался один в гостиной. Мёнсон спала в кроватке – наконец-то, после двух часов капризов, – и в квартире было тихо. Только слышно, как за окном шумит город.              Он прошёл в детскую – туда, где они с Феликсом теперь часто сидели по ночам, укачивая дочь. На стене висела гирлянда с бумажными звёздочками – теми самыми, которые Чан вырезал когда-то в старой квартире. Феликс аккуратно снял их, перевёз и развесил заново.              « Твои звёздочки, – сказал он тогда. – Мы не можем оставить их там. Они часть тебя ».              Чан коснулся одной из них пальцем – бумажная, хрупкая, с неровными краями. Звезда, которую он вырезал в одиночестве, думая о будущем, которое казалось таким туманным, а теперь это будущее наступило и оно было совсем не таким, как он представлял. Оно было лучше.              Свадьбу играли в небольшом ресторане на окраине города – не пафосном, но уютном, с живой музыкой и видом на маленький сад. Гостей было немного: родители Чана (папа всё-таки приехал, хотя ворчал, что « это всё слишком быстро, вдруг он брачный аферист? »), родители Феликса (которые, к удивлению Чана, оказались очень милыми и даже привезли подарок – сертификат в детский магазин), Хёнджин, конечно, и несколько друзей Феликса – Чанбин, Джисон, Минхо и Сынмин, которые успели подружиться с Чаном за эти месяцы.              Мёнсон была в белом платьице и сидела на руках у Хёнджина, который исполнял роль почётного дяди.              — Я сейчас расплачусь, – сказал он, глядя, как брат и Чан обмениваются клятвами.              — Не плачь, – шикнул на него Джисон. – Ты испортишь макияж.              — У меня нет макияжа! Я прекрасен и без него!              — У тебя тон, не ври.              Чан слушал слова, которые произносил Феликс, и не мог поверить, что это происходит с ним. « Я обещаю любить тебя, – говорил альфа, глядя прямо в глаза. – Заботиться о тебе. Быть рядом в болезни и здравии, в богатстве и бедности, в радости и печали. Я обещаю быть отцом нашей дочери, даже если не дал ей крови. И я обещаю, что каждый день нашей жизни я буду доказывать, что ты сделал правильный выбор ».              Чан, когда пришла его очередь, мог только выдавить:       — Я тоже обещаю.              И это было достаточно.              

***

      На четвёртом месяце жизни Мёнсон случилось событие, которое потрясло всю семью – она перевернулась сама. Не с живота на спину, как делала уже неделю, а со спины на живот. Чан в тот момент стоял у плиты и варил суп, Феликс был на работе, Мёнсон лежала на коврике для развития и вдруг – бац! – сильные ножки оттолкнулись, ручки подтянулись, и девочка оказалась на животе, гордо задрав голову.              Чан услышал звук – не плач, не кряхтение, а довольное « агу! » – и обернулся.              — О боже, – выдохнул он, выключая плиту. – Мёнсон, ты… ты перевернулась!              Девочка смотрела на него снизу вверх, пуская слюни на коврик, и улыбалась – беззубой, счастливой улыбкой.              — Моя умница! – Чан упал на колени рядом с ней, схватил телефон и начал снимать видео, пока Мёнсон не устала и не шлёпнулась обратно на спинку.              Видео он отправил Феликсу с подписью: « Наша дочь теперь умеет переворачиваться. Твоя очередь учить её ползать ».              Феликс перезвонил через минуту, даже не прочитав сообщение – просто увидел видео и набрал.              — Она что? – голос альфы был хриплым от волнения.              — Перевернулась! Сама! Я видел!              — Я сейчас приеду!              — Ты на работе!              — Я возьму отгул!              — Феликс, не надо…              Но трубка уже сбросилась. Через сорок минут альфа влетел в квартиру – запыхавшийся, растрёпанный, с пакетом игрушек из магазина (по дороге конечно же заехал в детский). Мёнсон к тому моменту уже спала, утомлённая своим подвигом.              — Она спит, – развёл руками Чан.              — Я подожду, – Феликс сел на пол рядом с ковриком и уставился на дочь.              — Ты серьёзно? Она может проспать два часа.              — Я подожду.       В пять месяцев Мёнсон впервые попробовала прикорм. Чан долго изучал таблицы, советовался с педиатром, читал форумы и в итоге решил начать с кабачка. Овощ был выращен на подоконнике – Чан сам посадил его в горшок, и кабачок вырос кривой, но очень гордый.              — Первая еда должна быть выращена с любовью, – заявил он Феликсу, который смотрел на это с недоумением.              — Ты вырастил кабачок на подоконнике?              — Да. И он получился замечательный.              — Он кривой.              — У всех свои недостатки, не критикуй.              Мёнсон, усаженная в детский стульчик, смотрела на ложку, которую Чан подносил к её рту, с выражением глубокого недоверия. Она попробовала кабачковое пюре, наморщила нос – и выплюнула обратно.              — Ей не нравится, – сказал Феликс, вытирая слюнявый кабачок с подбородка дочери.              — Просто нужно привыкнуть, – Чан предпринял вторую попытку.              Мёнсон снова выплюнула. И добавила для убедительности громкое « бр-р-р », разбрызгав пюре по всей кухне.              — Может, начнём с брокколи? – предложил Феликс. – Или с цветной капусты?              — Я потратил три месяца на этот кабачок, – голос Чана дрогнул. – Он поливал его, разговаривал с ним, включал ему классическую музыку…              — Ты включал кабачку классическую музыку?              — Говорят, растения лучше растут.              Феликс посмотрел на кривой кабачок, на Чана с ложкой в руке, на Мёнсон, которая с видом победительницы размазывала пюре по столику, и расхохотался.              — Ты самый трогательный папа на свете, – сказал он, целуя Чана в щёку. – Давай я куплю в магазине нормальную брокколи, а этот кабачок съедим сами. Зажаренный.              Чан вздохнул, поставил тарелку на стол и взял дочь на руки.              — Мы просто к этому не готовы, – сказал он Мёнсон. – Ты не готова к моему кабачку, и это нормально. Мы попробуем через неделю.              Мёнсон в ответ ухватила его за нос и сжала с неожиданной силой.              — Осторожно, – Феликс отцепил её пальчики. – Нос папе ещё пригодится.       В семь месяцев Мёнсон заболела в первый раз. Обычная простуда – температура, насморк, капризы, – но для Чана это стало настоящим концом света.              — Она не ест, – говорил он Феликсу по телефону, едва сдерживая слёзы. – Она отказывается от груди и дышит тяжело. Я вызываю скорую.              — Чан, это просто вирус, – Феликс уже мчался с работы домой. – Педиатр сказал, что в этом возрасте все болеют, главное – сбивать температуру и давать пить.              — Она не пьёт!              — Она пьёт по чуть-чуть. Чан, дыши. Я через десять минут буду.              Феликс приехал с целым пакетом лекарств, которые купил в аптеке по дороге, а также с большим плюшевым мишкой – чтобы поднять настроение. Мёнсон лежала в кроватке, красная, с мокрыми от слёз глазами, и так жалобно сопела, что у альфы сердце разрывалось.              — Привет, малышка, – он взял её на руки, прижал к груди. – Аппа пришёл, всё теперь будет хорошо.              Мёнсон посмотрела на него мутным взглядом, моргнула – и вдруг улыбнулась. Сквозь сопли, температуру, капризы – эта улыбка была как лучик солнца в хмурый день.              — Она тебя узнала, – выдохнул Чан, стоя за спиной. – Тебя она не отталкивает.              — Потому что я её любимый аппа, – скромно сказал Феликс.              — Нет, ты просто наглый.              Они устроились на диване – Феликс с Мёнсон на груди, Чан рядом, прижавшись плечом, – и так просидели весь вечер. Мёнсон то засыпала, то просыпалась, но стоило ей заплакать, Феликс начинал раскачиваться и напевать колыбельную, и девочка снова успокаивалась.       В восемь месяцев Мёнсон научилась сидеть ровно, уверенно, не заваливаясь на бок, как раньше. Она сидела на коврике среди игрушек и смотрела на мир с видом королевы, которой подали трон.              — Ну всё, – сказал Феликс, фотографируя её с разных ракурсов. – Теперь она будет сидеть и командовать.              — Она и раньше командовала, – заметил Чан. – Просто лёжа.              Мёнсон, подтверждая его слова, указала пальцем на погремушку, которая лежала слишком далеко, и требовательно сказала: « А! ».              — Она хочет эту, – перевёл Феликс, подавая игрушку.              — Ты её балуешь.              — Я её люблю. Это разные вещи.              — Одни и те же.              — Не спорь.              Чан не стал спорить. Он смотрел на дочь, которая теперь сидела и играла сама, и чувствовал, как гордость распирает грудь. Его маленькая звёздочка росла и каждый день приносил что-то новое.       А в девять месяцев Мёнсон устроила семейный скандал.              Она решила, что спать в кроватке – это для слабаков, и теперь хотела только на руках. Укладывать её стало настоящим испытанием: Чан мог качать её час, два, три – девочка засыпала, но стоило переложить её в кроватку, она открывала глаза и начинала орать так, будто её бросили в пустыне без воды.              — Я больше не могу, – сказал Чан в три часа ночи, сидя на диване с рюкзаком-кенгуру, в котором спала Мёнсон. – Я хочу спать.              — Давай я поношу, – предложил Феликс.              — Тебе завтра на работу.              — Я возьму отгул.              — Ты уже брал отгул на прошлой неделе, когда она болела.              — Тогда я скажу, что у меня температура.              — Ты не умеешь врать.              — Я научусь.              Феликс забрал Мёнсон, прижал к себе и начал ходить по комнате, напевая что-то тихое. Девочка возмущённо повозилась, но потом затихла – дыхание её стало ровным, тело расслабилось.              — Положи её в кроватку, – прошептал Чан.              — Страшно.              — Положи!              Феликс осторожно, как бомбу, перенёс дочь в кроватку. Мёнсон вздохнула, пошевелила ручкой – и… не проснулась. Оба родителя замерли, боясь дышать.              — Получилось, – выдохнул Феликс.              — Не говори громко.              — Ты первый заговорил.              — Молчи!              Они вышли из комнаты на цыпочках, прикрыли дверь и рухнули на диван в гостиной. Чан уткнулся в плечо Феликса и почувствовал, как напряжение последних часов отпускает.              — Она нас доконает, – сказал он.              — Но мы не сдадимся, – ответил Феликс.              — Ты уверен?              — Абсолютно.       

***

      В год Мёнсон устроили настоящий праздник – первый день рождения.              Чан готовился к этому событию за месяц. Он испёк торт (не очень красивый, но съедобный), украсил комнату шариками, заказал маленький колпачок для Мёнсон и пригласил всех – родителей, Хёнджина, друзей Феликса.              Мёнсон в день рождения была в белом платьице, на голове – бумажный колпачок с надписью « один годик », который она пыталась содрать каждые пять секунд. На лице – выражение лёгкого недоумения: зачем все эти люди, зачем этот шум, где мой привычный распорядок дня?              — Она недовольна, – заметил Хёнджин, пытаясь вручить племяннице подарок – набор мягких кубиков.              — Она просто привыкает, – сказал Чан.              — Она хмурится, как Феликс.              — Мёнсон, посмотри, какой у тебя тортик!              Торт был в виде единорога – кривого, с расплывшейся глазурью, но сделанного с любовью. Мёнсон посмотрела на него, наклонила голову – и запустила в него руку по локоть.              — Она испортила торт, – констатировал Феликс.              — Она его пробует! – возразил Чан.              Мёнсон вытащила руку из крема, облизала пальцы – и её лицо озарилось улыбкой такой силы, что, казалось, в комнате стало светлее.              — Ей нравится, – выдохнул Чан.              — Или у неё начался сахарный удар, – предположил Хёнджин.              — Джинни, закрой рот и помоги мне разрезать торт.              — Я не буду резать единорога, это жестоко.              — Это торт!              — У него есть имя?              — Это три коржа и начинка!              — Всё равно жестоко.              Феликс вмешался, взял нож и профессиональным движением отрезал кусок от единорога. Мёнсон, у которой на лице уже был крем, запустила вторую руку в торт и начала размазывать его по столику.              — Она художница, – сказал мистер Бан, что сидел в углу и смотрел на внучку с умилением.              — Она хулиганка, – возразил господин Ким, отрывая кисточку винограда, чтобы передать в липкие цепкие ручки. – Клянусь, мне понадобится психиатр…              

***

             Время текло неумолимо: Феликс получил повышение, из-за чего у Чана перестал дёргаться глаз, когда он отсчитывал сумму, которую нужно уплатить за ипотеку; сам он вышел из декрета и каждый день был наполнен звонками Хёнджину, чтобы пожаловаться на начальство, а Мёнсон из продолговатого колобка превратилась в нереальной красоты девочку.       Идея поехать в Тэгу родилась спонтанно.              Был тихий вторник. За окном моросил мелкий дождь, размывая огни Сеула в акварельные пятна. Мёнсон сидела на своём высоком стульчике и сосредоточенно размазывала по столу остатки йогурта. Чан, только что вернувшийся из душа (волосы ещё влажные, на плечах растянутая домашняя футболка), вдруг сказал:       — Папа звонил.              Феликс, доедавший свой ужин, поднял взгляд. Он знал этот тон – мягкий, почти нейтральный, но с лёгким нажимом на первое слово.              — Скучает по Мёнсон, – продолжил омега, накладывая себе ещё немного кимчи. – Говорит, что мы забыли, откуда родом.              — Мы не забыли, – Феликс потянулся через стол с салфеткой к дочери. Та к этому моменту умудрилась измазаться в йогурте до ушей, и альфа принялся осторожно оттирать её пухлые щёчки. Девочка недовольно загудела, но вырываться не стала. – Просто Мёнсон ещё маленькая. Дорога долгая, три часа в машине для двухлетки – серьёзное испытание.              Чан подцепил палочками кусочек тофу и спокойно, как о деле давно решённом, ответил:       — Она уже большая. Ей два года и она хочет увидеть коров.              — Откуда она знает про коров?              — Из книжек. Я ей показывал.              Альфа перевёл взгляд на дочь. Мёнсон, которая минуту назад казалась полностью поглощённой попытками накормить йогуртом стол, замерла. Услышав знакомое слово, она отложила ложку, сложила ладошки на голове, растопырив пальцы, изображая рога, и, набрав побольше воздуха, радостно замычала на всю квартиру:       — Му-у-у!              Вышло на удивление громко и очень убедительно.              — Видишь, – сказал Чан. – Она готова.              — А мы готовы к трём часам в машине с двухлетним ребёнком?              — Мы справимся. В крайнем случае – включим « Синий трактор » на повторе.              — Ты предлагаешь пытку?              — Я предлагаю поездку к деду и дедушке.              Феликс вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно. Альфа ещё раз посмотрел на супруга, на дочь, которая теперь пыталась сложить из пальцев уже что-то более сложное (кажется, жирафа), и понял: спорить бесполезно. На лице Чана застыло то самое выражение, которое альфа научился распознавать за два года совместной жизни, – выражение крайнего, спокойного, сокрушительного упрямства, против которого не работали никакие логические доводы. Это было лицо человека, который уже мысленно упаковал чемоданы, проложил маршрут и договорился с родителями.              — Хорошо, – сдался он. – В выходные. Но ты берёшь на себя сборы.              — Договорились.              Сборы заняли два дня. Чан упаковал три сумки для Мёнсон: в первой лежала одежда – комплекты на каждый день, плюс два запасных «на случай непредвиденных обстоятельств»; во второй – средства гигиены, аптечка, три упаковки влажных салфеток и любимая подушка; в третьей – игрушки, книжки, раскраски и пластилин в герметичном контейнере. Для себя омега собрал одну сумку (довольно скромную), для Феликса – тоже одну, в которую аккуратно сложил футболки и домашние штаны, но наотрез забыл про носки.              — Зачем ей три пары обуви? – спросил Феликс, глядя на гору детских сандалий, туфель и кроссовок.              — На каждый случай, – ответил Чан, складывая в отдельный пакет игрушки. – Если будет дождь – одни, если солнце – другие, если поедем в лес – третьи.              — Мы едем к твоим родителям в Тэгу, там есть асфальт.              — А вдруг мы пойдём в горы? Папа говорил, что хочет показать Мёнсон лес.              — Зачем двухлетнему ребёнку горы?              — Для общего развития.              Феликс сдался. Он знал, что когда Чан включал режим « заботливого папы », его невозможно было переубедить. Поэтому он просто молча помог донести сумки до машины и усадил Мёнсон в детское кресло – розовое, с подголовником в виде кошачьих ушек.              — Бибика! – радостно закричала девочка, когда Феликс завёл двигатель.              — Да, малыш, бибика. Едем к дедушке.              — Ещё бибика! Красная! Большая! Фура! Аппа, фура! Смотри, фура!              — Вижу, вижу, – отзывался Феликс, не отрывая взгляда от дороги.              — Папа, ты видел фуру? – требовательно обращалась девочка к Чану.              — Видел, солнышко. Огромная.              — Да! – удовлетворённо кивала Мёнсон и тут же находила новый объект: – Мотоцикл! Маленький!              Дорога из Сеула в Тэгу занимала около трёх часов. Первый час Мёнсон смотрела в окно, комментируя каждую машину, второй час она уснула, вымотанная впечатлениями, третий – проснулась и потребовала мультики.              — Включи « Синий трактор », – попросила она.              — Мы почти приехали, – сказал Феликс, сворачивая на знакомую дорогу.              — Трактор! – настаивала Мёнсон.              — Включи уже, – вздохнул Чан. – Иначе она устроит истерику за пять минут до приезда и родители подумают, что мы её не воспитываем.              Феликс включил мультик. Мёнсон мгновенно успокоилась и принялась подпевать.              — Она выучила слова, – удивился Чан.              — Мы смотрим этот мультик каждый день по пять раз, – напомнил альфа. – Я уже сам могу спеть.              — Спой.              — Нет.              — Спой!              — Ты хочешь, чтобы мы разбились? Потому что я либо буду смеяться, либо плакать.              — Ладно, – омега улыбнулся. – В следующий раз.       Дом родителей Чана стоял на окраине Тэгу, у самого подножия невысокого холма, который мягкой зелёной волной накатывал на город. Здесь городской пейзаж с аккуратными многоэтажками и супермаркетами плавно перетекал в сельский: деревянные заборы, небольшие участки с грядками, пыльные тропинки, уходящие в лес. Сад вокруг дома был небольшим, но удивительно уютным: три старые яблони, раскинувшие ветви так широко, что летом они давали густую тень; кусты смородины с глянцевыми тёмными ягодами; колючий крыжовник, который Чан в детстве ненавидел, потому что постоянно царапал о него руки. А чуть поодаль, буквально в двухстах метрах, начинался лес – настоящий, с высокими соснами, пушистыми папоротниками и тихим, таинственным поскрипыванием старых веток.              — Ничего не изменилось, – сказал Чан, выходя из машины и вдыхая воздух. Он вдохнул глубоко, задержал дыхание на секунду и медленно выдохнул, будто сбрасывая с плеч всю сеульскую усталость.              — Здесь всегда было красиво, – согласился Феликс. Он обошёл машину, открыл заднюю дверь и принялся отстёгивать Мёнсон от кресла. – Даже когда мы приезжали в первый раз, и твой папа смотрел на меня как на врага народа.              Чан усмехнулся воспоминаниям, но ничего не ответил. Он смотрел на дом, на сад, на далёкий лес и чувствовал, как внутри разливается спокойное, тёплое чувство, которое всегда приходило к нему здесь, в детстве.              Мёнсон, оказавшись на свободе, спрыгнула на землю и замерла. Она завертела головой во все стороны с выражением человека, впервые попавшего в параллельную вселенную. Воздух здесь пах иначе – совсем не так, как в городе. Никаких выхлопов, никакой пыли, никакого металлического привкуса на языке. Он пах травой, чуть влажной от вчерашнего дождя, сухой хвоей, землёй и ещё чем-то зелёным, живым, неуловимым. Мёнсон глубоко вдохнула, да так, что раздулись её маленькие ноздри.              — Пахнет лесом.              Феликс хотел что-то ответить, но не успел. Дверь дома с треском распахнулась, и на крыльцо выбежал господин Ким – теперь седой, улыбающийся, с распахнутыми объятиями и слегка влажными от волнения глазами.              — Мёнсон! Моя девочка! Иди к дедуле!              Мёнсон посмотрела на него, потом на Чана – вдруг это чужой человек с лицом дедули, которого она видела только по телефону и праздникам? – но Чан кивнул: « Иди, это наш дедушка ». Девочка сделала несколько неуверенных шагов – медленно, настороженно, сжимая в кулачке заячье ухо, потом ещё несколько. Когда господин Ким присел на корточки и его лицо осветилось такой любовью и радостью, что сомнений не осталось, она сорвалась с места и бросилась ему навстречу, перебирая ногами так быстро, что едва не споткнулась о собственную тень.              — Дедуля! – закричала она и буквально впрыгнула в его объятия.              — Ох ты ж моя радость, – омега подхватил её на руки, закружил. – Какая же ты тяжёлая стала! Как ты выросла! Помню тебя совсем-совсем крошечной!              — Я большая! – с гордостью сообщила Мёнсон.              — Очень большая. Вся в папу, – мужчина поцеловал внучку в обе щёчки, украшенные сладкими глубокими ямочками, и только потом обратил внимание на сына и зятя. – Заходите, заходите. Отец на кухне, обещает нажарить мяса.       Дом внутри оказался таким же тёплым и уютным, каким его помнил Чан с детства, и каким его успел полюбить Феликс за годы визитов. Большая кухня со светлым деревянным гарнитуром, с пучками сушёных трав под потолком и старым медным чайником на плите. Гостиная с низким столом и разноцветными подушками для сидения – на них так удобно было валяться вечером после долгого дня. И веранда, выходящая прямо в сад, с плетёным креслом-качалкой и старым пледом, который связала ещё прабабушка.              Мёнсон, которая никогда в своей короткой жизни не была в частном доме (только в квартирах и один раз в гостях у друзей, где тоже была квартира), смотрела на всё круглыми глазами. Она обошла кухню, потрогала скатерть, заглянула под стол, провела ладошкой по деревянной стене и спросила шёпотом:       — Здесь можно бегать?              — Можно, – разрешил дед, который как раз вышел из кухни. – Бегай, сколько хочешь.              Мёнсон не заставила себя ждать – она сорвалась с места и принялась носиться по комнатам, заглядывая во все углы.              — Только ничего не трогай! – крикнул ей вслед Чан.              — Что значит « не трогай »? – переспросил мистер Бан, чиркая зажигалкой. – Пусть трогает! Это её дом.              — Аппа, она разобьёт папину коллекцию фарфоровых кошечек.              — Кошечки переживут, – отмахнулся господин Ким. – Они пережили твоих братьев, а её и подавно.              Феликс, стоявший в стороне, улыбнулся. За эти годы он полюбил родителей Чана – за их простоту, за безусловную любовь, за то, что они приняли его, чужого альфу, как родного, несмотря на то, сколько сомнений насчёт него было.              — Чан, – позвал он. – Пойдём покажем Мёнсон сад?              Они вышли на улицу, малышка уже была там – она стояла посреди сада, задрав голову к небу, и смотрела на яблони.              — Яблоки, – сказала она.              — Да, яблоки, – подтвердил Чан. – Но они ещё не поспели. Зелёные.              — Нельзя есть?              — Нельзя. Будут болеть животики.              Мёнсон вздохнула с таким искренним сожалением, что Феликс засмеялся, но спорить она не стала – всё-таки два года, а уже проявляла разумность, достойную взрослого человека (по крайней мере, в вопросах, касающихся животиков). Вместо этого она побежала дальше, туда, где за яблонями виднелись кусты смородины и крыжовника, а за ними – старая деревянная качеля, которую дедушка смастерил для маленького Чана почти тридцать лет назад.              — Качеля! – закричала Мёнсон и со всех ног бросилась к ней, схватившись за толстые верёвки, покрытые многолетними узлами.              — Осторожно, – Феликс подошёл, подхватил её под мышки и усадил на деревянное сиденье, отшлифованное до гладкости за долгие годы. – Держись крепко, обеими руками.              Девочка вцепилась в верёвки так, что побелели костяшки пальцев, и потребовала:       — Катай! Катай! Выше!              Феликс начал раскачивать качели. Не сильно, конечно – он до ужаса боялся, что Мёнсон разожмёт руки и упадёт, – но достаточно, чтобы ветер засвистел в её волосах и она залилась счастливым смехом, эхом разлетевшимся по всему саду.       На следующий день дедушка объявил поход в лес.              — Мёнсон хотела коров, – сказал он. – Коров пастись ещё не вывели, зато есть белки. И грибы. Даже земляника, если повезёт.              — Земляника – ягода? – спросила девочка.              — Ягода, – подтвердил дед. – Красная, сладкая.              — Хочу!              — Тогда собирайтесь.              Поход занял полдня. Феликс нёс Мёнсон на плечах (она обхватила его голову руками и периодически закрывала ему глаза), Чан нёс корзинку для грибов, а господин Ким – термос с чаем и домашние бутерброды.              — Ты уверен, что здесь есть земляника? – спросил Феликс, когда они прошли уже километр.              — Я тут вырос, – ответил мистер Бан. – Знаю все тропинки.              И действительно, через десять минут они вышли на небольшую поляну, усыпанную мелкими красными точками.              — Земляника! – закричал Чан, опускаясь на корточки. – Мёнсон, смотри!              Феликс бережно ссадил дочь с плеч. Она, чуть пошатываясь после долгого сидения, подошла к кустикам и замерла. Земляника была совсем не такой, как в магазине, – мелкая, неровная, прячущаяся под листьями. Но запах от неё шёл такой густой, сладкий, лесной, что у Чана закружилась голова от нахлынувших воспоминаний: как он сам, семилетний, бегал сюда с братьями, как они соревновались, кто больше наберёт, как потом возвращались домой с перепачканными алыми пальцами и счастливые до изнеможения.              — Можно? – спросила Мёнсон, указывая на самую крупную ягоду.              — Можно, – разрешил дед. – Это твоя земляника, ты её нашла.              Девочка сорвала ягоду, сунула в рот – и её лицо озарилось такой улыбкой, что Феликс достал телефон и сфотографировал.              — Вкусно? – спросил Чан.              — Вкусно! – Мёнсон потянулась к следующей ягоде. – Ещё!              Они набрали целую корзинку – гораздо больше, чем могли съесть за один присест, – и устроили пикник прямо на поляне. Господин Ким разлил чай из термоса, раздал бутерброды с домашним сыром и зеленью, а землянику оставили на десерт. Мёнсон сидела на коленях у дедули, перемазанная ягодным соком до самых ушей, и была абсолютно, безгранично счастлива.              На третий день поездки, когда утренняя прохлада ещё держалась в тени, Чан повёл семью к речке. Идти было недалеко – минут пятнадцать по тропинке, которая начиналась сразу за садом и петляла между сосен. Речка была небольшая, даже, скорее, широкий ручей с чистейшей, прозрачной водой, которая летом прогревалась ровно настолько, чтобы в неё можно было зайти без крика, но с лёгким взвизгом.              – Здесь мы купались с братьями, – сказал Чан, указывая на мелководье, где вода едва доходила до колен, а дно было усыпано гладкими разноцветными камешками. – Вода холодная, но какая чистая! Мы тогда пили её прямо из ладоней, и никто ни разу не заболел.              — Можно? – Мёнсон уже стягивала жёлтые сандалии, не дожидаясь ответа.              — Можно, – разрешил Феликс, присаживаясь рядом. – Только осторожно, держись за мою руку.              Девочка вошла в воду сначала по щиколотку и громко ахнула от прохлады. Потом, набравшись храбрости, сделала ещё несколько шагов и вошла по колено. Вода действительно была прохладной, но июльское солнце нагрело её достаточно, чтобы Мёнсон, постояв немного, перестала дрожать и принялась осматриваться.              — Рыбки! – закричала она, увидев крошечных мальков, которые серебристыми молниями шныряли у самого берега. – Аппа, папа, смотрите, рыбки!              — Рыбки, – подтвердил Феликс, садясь на корточки на берегу и глядя, как дочь замирает, стараясь не дышать, чтобы не спугнуть подводных жителей.              Это было так трогательно, что Чан снова полез за телефоном.       — Ты её вечно фоткаешь, – заметил Феликс.              — Потому что она бесконечно милая, – парировал Чан.              — Я тоже милый.              — Ты – большой страшный альфа.              — Обидно, – Феликс изобразил обиду, но через секунду рассмеялся.              Мёнсон, утомлённая наблюдением за рыбками, выбралась из воды и потребовала полотенце. Чан, предусмотрительно захвативший его с собой, закутал дочь в мягкую махровую простыню, и они пошли обратно – с мокрыми ногами, вдыхая запах реки, чувствуя, как солнце припекает спину.              — Завтра уезжаем, – сказал омега, когда они уже подходили к дому.              — Не хочу, – надула губы Мёнсон. Она сидела на руках у папы, закутанная в полотенце, как в кокон, и выглядела до крайности недовольной.              — А надо. Папе на работу.              — Папа не работает, – девочка нахмурилась, подбирая аргументы. – Папа сидит с Мёнсон.              — Папа работает дома, – мягко поправил альфа, – но тоже устаёт.              Девочка задумалась.              — Тогда Мёнсон останется.              — Одна? – улыбнулся Чан.              — С дедулей.              — А мы будем скучать…              — Будете, – серьёзно кивнула Мёнсон. – Но Мёнсон всё равно останется.       В последний вечер дедушка устроил шашлыки. Мангал стоял в саду, под яблонями; мясо мариновалось с самого утра в особом соусе, рецепт которого господин Ким хранил в строжайшем секрете. Запах дыма и специй разносился по всему участку, вызывая урчание в животе даже у самого сытого человека. Мёнсон бегала вокруг стола, который они накрыли прямо на траве, и требовала кусочек.              — Острое и горячее, – предупредил Чан, снимая первую порцию с решётки. – Язык обожжёшь.              — Хочу!              — Я серьёзно, солнышко. Очень острое.              — Не обожгу!              Чан вздохнул и дал маленький кусочек. Мёнсон сунула его в рот, прожевала – и её глаза округлились до размера блюдец. Через секунду она выплюнула мясо обратно на ладошку и с чувством, но без паники, констатировала:       — Остро.              — Я же говорил.              — Но вкусно. – Девочка подумала секунду, посмотрела на ладошку с выплюнутым кусочком, потом на Чана и попросила: – Ещё.              Чан засмеялся и дал второй кусочек – поменьше, почти крошечный. Мёнсон съела его, сморщилась всем лицом, но не выплюнула. Проглотила и посмотрела на папу с таким торжеством, будто только что покорила Эверест.              — Ты герой, – сказал Феликс.              — Я папина дочка, – гордо ответила Мёнсон, хотя сама не до конца понимала, что это значит.       Ночью, когда Мёнсон уснула (на руках у дедули, потому что руки его были большими, сильными и тёплыми), Чан и Феликс сидели на веранде.              — Спасибо, что согласился, – начал омега.              — На что?              — На поездку. Ты не очень хотел, но поехал. Ради нас.              — Ради тебя, – Феликс взял его за руку. – И ради неё. Вы – моя семья, а семья должна знать свои корни.              Чан прижался к нему плечом.              — Твои родители тоже хотят, чтобы мы приехали.              — Знаю. Я позвоню им на неделе, договоримся.              — Мёнсон будет рада. Она любит дедушек.              — Она любит всех, – усмехнулся Феликс.              Чан хотел возразить, но передумал. Вместо этого он просто поцеловал альфу в щёку и сказал:       — Пойдём спать, нужно выспаться.              — Мёнсон разбудит нас в шесть, – предрёк Феликс.              — Пусть. Сходим к соседям, покажем ей цыплят.              Феликс улыбнулся, и они пошли в дом держась за руки.