Вернутся к фанфику
Часть 3
26 апреля 2026, 14:56 Прошло десять дней с того субботнего похода в детский магазин, за которые Чан успел привыкнуть к тому, что Феликс заезжает к нему почти каждый вечер – проверить, не нужно ли чего, привезти продукты, посидеть рядом, пока омега смотрит телевизор и гладит свой огромный живот. За эти дни Феликс всё-таки собрал кроватку, повесил полку в ванной для детских принадлежностей и выучил наизусть расписание приёмов у врача.
Каждый вечер, когда за окнами сгущались сиреневые сумерки, раздавался знакомый звук мотора, а затем – осторожный поворот ключа в замке. Феликс заезжал почти каждый вечер, сметая с порога уличную прохладу и принося с собой запах горького шоколада и осеннего ветра.
Он появлялся на пороге – высокий, широкоплечий альфа в неизменном сером трико, с растрепанными светлыми волосами, в которых путался свет коридорной лампы, и с сумкой, полной продуктов. Чан, утопавший в мягком кресле, лишь поворачивал голову, наблюдая, как Феликс деловито снимает ботинки, обнажая смешные полосатые носки, и как напрягаются мышцы под тонкой тканью его свитера, когда он поднимает тяжелые пакеты.
Омега в эти минуты выглядел трогательно-беззащитным: его светлые, слегка вьющиеся волосы торчали как маленькие смешные иголочки, выбиваясь из ажурного ободка, и влажно блестели в свете торшера. Беременность смягчила черты его лица – округлила щёки, сделала и без того пухлые губы более припухшими, а огромные вишнёвые глаза, опушённые густыми ресницами, казались бездонными озёрами, в которых отражались отсветы экрана. Кожа его приобрела тот особый, фарфоровый оттенок, свойственный глубоко беременным омегам, а по вискам иногда пробегала голубоватая пульсирующая жилка. Тонкие пальцы с аккуратными овальными ногтями, покрытыми чуть облупившимся лазурным лаком, лежали на вершине живота, и вся его поза наполнена таким покоем и усталой нежностью, что у Феликса щемило сердце. Он гладил свой огромный, обтянутый мягкой трикотажной футболкой живот и чувствовал, как внутри разливается тепло, гораздо более сильное, чем от плюшевого пледа на коленях.
— Ты ведёшь себя как будущий папа, – пошутил Хёнджин, когда брат в очередной раз отказался от ужина дома, потому что « Чан сказал, что у него болит спина, я должен зайти к нему с массажёром ».
— Я просто помогаю, – буркнул Феликс, но кончики его ушей, выглядывающие из-под светлых прядей, налились такой густой краской, что Хёнджин лишь понимающе хмыкнул, не став продолжать допрос.
Незаметно срок перевалился за середину восьмого месяца и настал день, когда у Чана должна была обновиться запись на маникюр.
Хёнджин ждал его к трём часам дня: подготовил стол, разложил инструменты, выбрал новый оттенок лазурного – чуть светлее, чем в прошлый раз, с мелким перламутром, который красиво переливался при свете лампы. На соседнем столике замерли пузатый чайник с ромашковым чаем и вазочка с диетическим печеньем – Хёнджин помнил, что у Чана в последнее время отекают даже изящные розовые щиколотки.
Три часа. Половина четвёртого. Без пятнадцати четыре.
— Странно, – пробормотал юноша, глядя на телефон. Он написал в мессенджер: « Чан, ты не забыл? Жду тебя » – и поставил смайлик, чтобы не звучало как упрёк.
Сообщение ушло, но осталось без ответа. Через десять минут Хёнджин позвонил – встретили его длинные гудки и автоответчик.
— Может, задержался в пробке? – сказал он себе, но внутри уже зарождалось тревожное, липкое беспокойство.
В четыре часа он позвонил Феликсу.
— Хён, Чан не пришёл на маникюр и не отвечает на мои звонки. Я волнуюсь.
— Я тоже ему не дозвонился, – голос брата был напряжённым. – Я звонил полчаса назад, хотел спросить, не нужно ли чего завезти перед работой. Трубку не взял.
— Может, спит? У него сейчас сон тяжёлый…
— Он всегда отвечает, Джинни. Даже если спит, он просыпается и берёт трубку, потому что боится пропустить что-то важное.
Хёнджин замолчал – Чан действительно всегда отвечал на звонки, особенно на звонки альфы. Он как-то признался Хёнджину, что сердце замирает, когда на экране загорается его имя, и он никогда не пропустит этот звонок, даже если будет на приёме у врача или в душе.
— Я сейчас поеду к нему, – пробормотал Феликс в трубку. – Наверное, просто уснул, и телефон на беззвучном.
— Я с тобой.
— Нет, оставайся в мастерской, вдруг он придёт, а тут никого не будет. Я позвоню, как только узнаю что-то.
Хёнджин хотел возразить, но осёкся – брат был прав. Он остался в студии, скользя взглядом по стенам, выкрашенным в спокойный серый, смотрел на остывший чай и нетронутое печенье и чувствовал, как время ползёт с убийственной, черепашьей скоростью. Феликс домчался до дома Чана за пятнадцать минут – абсолютный рекорд для послеобеденных пробок. Его машина визгнула шинами у знакомых ворот. Высокий, подтянутый альфа с растрепавшимися светлыми волосами и застывшей на скулах бледностью, он отпер калитку своим ключом, быстрым шагом обогнул веранду и постучал в дверь. Тишина. Он постучал сильнее, костяшки пальцев гулко забарабанили по дереву.
— Чан! Чан, ты здесь?
Молчание. Тогда он позвонил в домофон соседке – милой пожилой женщине, которая иногда присматривала за Чаном, когда Феликса не было рядом. Старушка оказалась во дворе, копалась в маленьком огородике неподалеку.
— Ах, дорогой, – сказала она, подняв голову в кружевной панамке. Чан невероятно добр, поэтому когда въехал, сразу же обошёл ближайших соседей с подарками и гостиницами. Бабуле досталась милейшая плетёная шапочка. – Чанни уехал сегодня утром, я видела, как он выходил с маленькой сумкой. Такой бледный был, я ещё подумала – не случилось ли чего.
— Уехал? Куда?
— Не сказал, вызвал такси и уехал. Я спросила, всё ли в порядке, он улыбнулся и сказал, что всё хорошо.
Феликс поблагодарил соседку и покинул участок, сердце колотилось где-то в горле. Он снова набрал номер Чана – теперь уже не один раз, а десять, двадцать, пока телефон не начал разряжаться.
— Феликс? – голос Хёнджина на противоположном конце провода был встревоженным. – Ты нашёл его?
— Нет, его нет дома. Соседка сказала, что он уехал утром на такси с маленькой сумкой, – он замолчал, переваривая информацию. – Джинни, он же на восьмом месяце. Куда он мог уехать?
Хёнджин молчал несколько секунд, а потом сказал тихо, почти шёпотом:
— В роддом.
— Что?
— В роддом, Феликс. Восьмой месяц – это рановато, но если начались схватки… Он взял маленькую сумку, значит, сумку для экстренной госпитализации. Ты говорил, он бледный, возможно у него давление или кровотечение.
Феликс почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Но он должен был позвонить, – сказал он, голос сел. – Он должен был сказать нам.
— Может, не успел или было не до звонков, – Хёнджин уже лихорадочно пытался вспомнить, какие ближайшие роддомы находятся в этом районе. – Слушай, езжай в ближайший перинатальный центр, я позвоню в справочную, узнаю, не поступал ли он и напишу ему ещё раз.
— Хорошо, – Феликс уже садился в машину. – Джинни?
— Да?
— Пожалуйста, скажи что с ним всё будет хорошо.
Хёнджин услышал в голосе брата такую мольбу, такую неприкрытую, первобытную тоску, что у самого перехватило дыхание.
— Будет, – обнадёжил он твёрдо. – Обязательно будет.
Они разъединились, омега начал обзванивать больницы, но везде отвечали, что информация о пациентах не разглашается. Он уже готов был рвать на себе волосы от бессилия, когда на экране телефона всплыло уведомление.
Сообщение от Чана.
Хёнджин открыл его дрожащими пальцами, сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что зазвенело в ушах.
« Джинни, привет! Я родил! Малютка, почти три кило! »
Он перечитал сообщение три раза, прежде чем до него дошёл смысл. Потом закричал – от радости, от облегчения, от того, что напряжение последнего часа наконец прорвалось наружу.
— Родил! – заорал он в пустой мастерской. – Он родил!
И тут же, не теряя ни секунды, перезвонил Феликсу.
— Он родил! – выкрикнул Хёнджин, даже не поздоровавшись. – Феликс, Чан родил! Малышка почти три килограмма! Он в роддоме, всё хорошо!
На том конце провода повисла тишина, такая долгая, что Хёнджин испугался – не случилось ли чего.
— Феликс? Ты меня слышишь?
— Слышу, – голос Феликса был хриплым, будто он плакал. – Какой роддом? Он написал, где он?
— Не написал. Но я сейчас спрошу. – Хёнджин отправил сообщение: « Чан, ты герой!!! Как называется роддом? Мы с Феликсом едем к тебе! »
Ответ пришёл через минуту: « Перинатальный центр на Янчхон-ро, 98. Но вы не спешите, я устал и, наверное, усну. Девочка в детской, её пока приносят только на кормление. Приезжайте завтра ».
Хёнджин переслал адрес Феликсу и добавил: « Он говорит, не спешите, он устал. Завтра можно приехать ».
Но Хёнджин знал своего брата – Феликс не будет ждать до завтра.
— Я сейчас туда, – сказал он, это были последние слова перед тем, как сбросить звонок.
***
Феликс влетел в приемный покой перинатального центра через сорок минут – весь путь он гнал, не замечая красных сигналов светофоров. Ворвавшись в стерильный холл, пахнущий антисептиками, он уперся руками в стойку ресепшена. За стойкой сидела молоденькая медсестра и заполняла бумаги, у неё было усталое лицо с аккуратным хвостиком русых волос. — Здравствуйте, я к господину Бан Чану, он сегодня поступил с преждевременными родами, – выпалил Феликс, опираясь руками на стойку. Растрёпанный, с непонятной желтоватой копной вместо пшеничных уложенных волос, с перекошенной кожаной курткой поверх дрожащих плеч. — Вы родственник? – спросила она, не поднимая головы. — Я его… – Феликс запнулся. Кем он был для Чана? Не мужем, не партнёром, даже не официальным опекуном. Просто другом. Человеком, который влюбился в беременного омегу и теперь не мог дышать от переполняющего душу страха. – Я тот, кто должен быть рядом. Медсестра наконец подняла глаза, посмотрела на его серое лицо и руки, расплескивающие из одноразового стаканчика воду из автомата – настолько сильно тряслись. И, должно быть, что-то в его взгляде заставило её смягчиться. — Палата триста двенадцатая, – сказала она. – Но он спит, только что привезли из операционной. Кесарево сечение прошло хорошо, он очень устал. Вы можете посидеть в коридоре, пока папочка не проснётся. — Спасибо, – выдохнул Феликс и почти бегом бросился к лифту. Он пересёк третий этаж, коридор, пахнущий антисептиком и чем-то сладковатым – может быть, лекарствами, а может быть, тем особым запахом, который бывает только в местах, где появляются на свет новые жизни. Феликс нашёл палату, заглянул в маленькое окошко на двери. Чан лежал на кровати, бледный до прозрачности фарфора, с закрытыми глазами. Его обычно блестящие волосы разметались по подушке спутанными влажными прядями, прилипшими к вискам и лбу, а на бледной коже проступала тонкая сетка сосудов. Длинные ресницы отбрасывали кружевные тени на впалые щёки, губы, обычно полные и розовые, сейчас были сухими и чуть потрескавшимися, со следами увлажняющего блеска в уголках. В руку, безжизненно лежащую поверх одеяла, тянулась трубка капельницы, и тонкое запястье казалось почти незаметным на белоснежном покрывале. На столике у кровати уже стоял чей-то букет, а рядом сиротливо пустовал стул. Феликс не стал заходить – медсестра сказала, что он спит, и он не имел права нарушать этот хрупкий покой. Он просто сел на стул в коридоре, прямо напротив двери, и приготовился ждать. Через час приехал Хёнджин – закрыл мастерскую раньше времени и взял такси. Увидев брата, сидящего на неудобном больничном стуле с видом статуи, он молча сел рядом. — Он спит? — Да. — А малышка? — В детской. Я не видел. — Феликс, ты как? Феликс повернул голову. Его глаза были красными, под глазами залегли тени, но он улыбался, широко растянув покусанные губы и обнажив десна. — Я счастлив, – сказал он. – Я просто… очень счастлив. Он родил, они оба живы. Всё остальное неважно. Хёнджин обнял его, и они замерли в красноречивой позе посреди больничного коридора, пока за окном темнело и зажигались фонари. Мимо проходили медсёстры, кто-то катил каталку, кто-то нёс поднос с едой. Никто не обращал на них внимания – двое парней, обнявшихся на стульях, были здесь обычным делом. В половине девятого дверь палаты открылась, и оттуда вышла та же медсестра, что была на ресепшене. — Господин Бан проснулся, – сказала она, глядя на Феликса. – И спрашивает, не приехал ли тот альфа со светлыми волосами. Я права, что это вы? Феликс вскочил так резко, что стул отлетел к стене. — Это я, – сказал он и, не дожидаясь приглашения, шагнул в палату. Чан полулежал на высоких подушках. Его лицо, всё ещё хранящее нездоровую бледность, слегка оживилось; под глазами залегли глубокие синие круги, а веки припухли от усталости и слез, но когда он увидел Феликса, его губы растянулись в такой светлой, немного болезненной улыбке, что у альфы перехватило дыхание. Волосы были кое-как приглажены – видно, он пытался привести себя в порядок перед пробуждением, – и несколько желтоватых прядей упали на лоб, делая его образ еще более беззащитным. Рука, которую он протянул, подрагивала от слабости, обнажая голубые прожилки вен на запястье. — Ты пришёл, – издал он тихий шёпот, похожий на треск зелёных деревьев за окном. Феликс взял его тёплую ладонь, на которых ещё держался старый лак, местами сколотый, и прижался к ней губами, ощущая солоноватый привкус больничного антисептика и родной, едва уловимый аромат чанова тела. — Конечно, я пришёл, – сказал он, и голос его сорвался. – Ты меня напугал до смерти. Почему ты не позвонил? — Не успел. Схватки начались утром, воды отошли, я вызвал такси и поехал. В машине было не до телефона, а в роддоме меня сразу увезли в операционную, – Чан погладил его пальцы. – Прости, что заставил волноваться. — Не смей больше так делать, – пробурчал Феликс, лбом потираясь, и Чан только улыбнулся уголками губ. – Я теперь всегда буду рядом, на любых схватках. Понял? — Понял, – покорно кивнул он. Правда, не был пока уверен, что следующие схватки когда-либо будут. В дверях показался Хёнджин, держа в руках огромный букет – он успел выбежать и купить цветы у ларька неподалеку. — Чанни! – подбежал омега к кровати, обнял друга (осторожно, потому что после кесарева любое прикосновение могло быть болезненным). – Ты герой! Я так за тебя переживал! Покажи малышку! Где она? — Принесут через полчаса, на кормление, – ответил Чан. – Я её уже видел, когда её достали. Такая маленькая, такая… – он заплакал, и слёзы потекли по его щекам безостановочными дорожками. – Такая красивая. — Три килограмма, – сказал Хёнджин, вспомнив сообщение. – Для восьмого месяца это хороший вес. — Врач сказал, она крепкая. Недоношенная, но крепкая. Дышит сама, сердечко хорошее. Через пару недель поедем домой. — Я подготовлю твою квартиру, – встрял Феликс. – Соберу всё, что нужно для малышки. Кроватка переставлю, пеленальный столик, стерилизатор для бутылочек, коляску в прихожей поставлю, чтобы ты не споткнулся. — Ты… ты будешь у меня дома? – удивился омега. — Ты сам дал мне ключи, – альфа на секунду замялся. – Я уже заходил сегодня, когда ты не отвечал. Увидел, что сумки для роддома нет, и... Чан смотрел на него, и в его влажных карих глазах плескалась такая бездонная благодарность, что Феликсу стало неловко. В этот момент омега выглядел особенно хрупким – больничная рубашка сползла с одного плеча, открывая острую ключицу и бледную, почти светящуюся кожу. — Большое спасибо. Хёнджин тактично отошел к окну, делая вид, что разглядывает ночной пейзаж. Через полчаса в палату вплыла медсестра с белым свертком в руках. Из одеяльца выглядывало крошечное сморщенное личико с редкими тёмными волосиками – вылитый Чан, только очень маленький и розовый. Девочка смотрела на мир возмущённо, будто уже успела устать от него и познать все бренности бытия, и пыталась вытащить крошечные ручки. — Вот ваша девочка, – передала она свёрток. Чан принял малышку и его лицо преобразилось. С него исчезло выражение боли, уступив место абсолютному, всепоглощающему блаженству. Он прижал девочку к груди, поцеловал в кнопочный лобик, и по его щекам вновь заструились слёзы чистой радости. — Здравствуй, моя звёздочка… – прошептал он дрожащим как натянутая струна голосом. – Моя красавица… Феликс стоял рядом, боясь дышать, боясь спугнуть это хрупкое мгновение. Его альфа внутри рычал от желания защитить эту маленькую семью: ослабевшего омегу с трясущими руками и крохотное существо у его сердца. — Хочешь подержать? – Чан поднял на него свои бездонные глаза, в которых плясали золотые искорки от ночника. — А… можно? — Конечно. Он сел на край кровати, и Чан осторожно переложил девочку ему на руки. Она была такой лёгкой – почти невесомой, – но Феликсу показалось, что он держит на ладонях целую вселенную. Вот у неё на пухлых щечках рассыпаны звёздочки, вот у губки маленькая планета – коричневое родимое пятнышко, пальчики выстроились в красивую картинку Млечного пути. Малышка моргнула, посмотрела на него мутными новорождёнными глазами – и вдруг застыла, точно пыталась что-то разглядеть. — Привет, – сказал он ей шёпотом. – Я Феликс. Я буду тебя защищать. Обещаю. Чан, наблюдавший за ними, вытер слёзы и подумал, что, возможно, всё не зря. Все эти годы одиночества, все эти страхи и сомнения – они привели его сюда, в эту палату, к этому альфе, который держал его дочь так, будто она была его собственной. Хёнджин тихонько вышел из палаты, оставив их втроём. Он знал, что сейчас происходит нечто важное – то, что изменит жизни всех троих, и ему не хотелось мешать. В коридоре он достал телефон и написал в общий чат друзей: « Чан родил. Девочка, 3 кг. Всё хорошо ». Ответы пришли мгновенно. Смайлики, поздравления, вопросы. Кто-то спросил, можно ли приехать завтра. Чанбин написал, что купит самый большой плюшевый мишку, какой найдёт, Джисон пообещал принести домашние печенья – « настоящие, не из пекарни напротив », всегда занятой Сынмин просто отправил сердечко. Хёнджин улыбнулся, убирая телефон. Теперь в его жизни был ещё один человек, который ворвался в их жизнь и сделал её ярче, пусть и размером с два мужских кулака.***
Первые две недели прошли под мерное гудение больничных ламп, врачи хотели убедиться, что недоношенный ребёнок набирает вес и не нуждается в дополнительной кислородной поддержке. Чан лежал в палате, старательно сцеживал молоко (ему сказали, что для малышки это самое лучшее), и каждый раз, когда медсестра приносила крошечный свёрток, чувствовал, как сердце выпрыгивает из груди. — Она ест с аппетитом, – улыбнулась старшая медсестра, наблюдая, как девочка жадно приникла к груди папы. – Молодцы, Бан Чан-сси, ваше молоко прибывает хорошо, малышка поправляется. — Спасибо, – выдохнул омега, поглаживая тёмные волосики на головке дочери. Феликс приезжал каждый день, влетал в палату то ранним утром, перед работой, со стаканчиком свежего смузи для Чана, то поздним вечером, уставший, но светящийся изнутри. Чан встречал его, с каждым днём обретая чуть больше красок: синие круги под глазами постепенно бледнели, щёки начали покрываться здоровым румянцем, а волосы, которые он теперь мог заправить за уши, вновь обрели свой живой блеск. Его руки уже не дрожали, когда он держал дочь, уверенно поддерживали горячее тельце. Феликс часами сидел на пластиковом стуле, держал на руках спелёнатый кулёк и разговаривал с малышкой низким, бархатным голосом, от которого она мгновенно успокаивалась – как показывал опыт с детьми немногочисленных кузенов, младенцы боялись его баритона как огня, а ей почему-то очень нравилось. А ещё она почему-то восторженно лапала его за подбородок и пыхтела, находя на нём лёгкую щетину. Чан наблюдал за ними из своего гнезда из подушек, и в его глазах, опушённых всё теми же густыми ресницами, поселилось выражение тихого, умиротворённого счастья. — Как ты хочешь её назвать? – спросил Феликс, когда малышка снова засопела. Чан задумался. Он перебирал имена – нежные, звучные, те, которые он когда-то записывал в блокнот, ещё до того, как решился на искусственное оплодотворение. — Мне всегда нравилось имя Мёнсон, – сказал он наконец. – Оно означает « яркая звёздочка » и звучит мягко. Мёнсон-и. — Мёнсон, – повторил Феликс, пробуя имя на вкус. Потом посмотрел на девочку, которая на секунду приоткрыла глазки – тёмные, как у отца. – Доброе утро, Мёнсон-а. Уже отвыкла от меня? А я буду тебя навещать, Мёнсон, и приносить подарки. Твой папа говорит, что тебя нельзя баловать, но я всё равно буду. — Я не говорил, что нельзя баловать, – возразил Чан, смеясь. – Я сказал, что не нужно каждую неделю покупать новые игрушки. — Это разные вещи. — Феликс. — Ладно, ладно, – альфа поднял свободную руку в жесте капитуляции. – Раз в две недели. — Раз в месяц. — Раз в три недели. — Идёт, – вздохнул Чан, понимая, что большего ему не добиться. Хёнджин тоже приезжал – не так часто, как брат, но регулярно. Он привозил с собой коробки с новыми лаками, которыми хвастался перед Чаном, и каждый раз приносил что-то для Мёнсон: то вязаные пинетки (заказал у мастерицы с рынка), то набор погремушек, то мягкую игрушку – маленького голубого зайца. — Это тебе на память о моей мастерской, где мы познакомились с твоим папочкой, – сказал он, сажая зайца прямо в кроватку к девочке. – Когда вырастешь, приходи ко мне на маникюр – первый раз бесплатно. — Джинни, ей ещё даже месяца нет, – рассмеялся Чан. — Ничего, время летит быстро, – Хёнджин взъерошил волосы и сел на стул рядом. – Как ты? Как молоко? Как швы? — Всё хорошо, – отмахнулся он. – Ты как моя бабушка. — Я твой друг! Это почти одно и то же. Чан посмотрел на него, улыбающегося и улюлюкивающего перед Мёнсон, на глубокие ямочки над губой, и почувствовал, как горло сдавливает спазм благодарности. Он отвык, чтобы о нём заботились. Он всегда был тем, кто заботится о других – о младших братьях, о коллегах, о случайных знакомых, и вдруг оказался в центре внимания двух людей, и это было… странно. И приятно. — К слову, – вставил слово Феликс, – тебе тут звонил очень громкий омега, пока ты спал. Был подписан как « Папуля » и пообещал приехать через пару дней. — О Бо-о-оже! Что ты ему ответил? — Что ты родил и отдыхаешь. В ответ на меня обрушилось столько нецензурных слов, большую часть из которых я впервые в жизни услышал.***
Выписка состоялась через шестнадцать дней после родов. Врач сказал, что Мёнсон набрала достаточно веса (теперь она весила три кило и триста граммов), её рефлексы в порядке, а Чан восстановился настолько, что может передвигаться без посторонней помощи. Феликс приехал за час до назначенного времени, чтобы помочь собрать вещи. Он сложил в пакеты детские принадлежности, проверил, не забыли ли документы, и заботливо укутал Мёнсон в пуховое одеяльце, которое купил ещё в тот субботний поход в магазин. — Ты не обязан ехать с нами, – сказал Чан, когда они выходили из роддома. Феликс нёс малышку, и вёл себя при этом так, будто держал бомбу замедленного действия – сосредоточенно и очень осторожно. — Я поеду, – отрезал альфа. – Тебе нельзя поднимать тяжести, а сумки – это тяжести. И коляску ты сам не сложишь. — Я справлюсь… — Чан, – Феликс остановился, повернулся к нему. – Ты только что пережил кесарево сечение и две недели в больнице. Дай мне помочь. Чан хотел возразить, но Мёнсон в этот момент пошевелилась в одеяльце и издала тихий, похожий на возмущённый писк звук: « Папа! Почему ты споришь с этим хорошим альфой? Соглашайся! ». Он замолчал, глядя на дочь, и кивнул. — Хорошо. Помогай. Дома их ждал сюрприз. Хёнджин, который получил от Феликса ключи накануне, устроил генеральную уборку. Маленькая квартира Чана сияла чистотой, в детской комнате горел ночник в форме облака, а на кухонном столе стоял торт с надписью « С добром пожаловать, Мёнсон! ». — Вы… вы это сделали сами? – Чан оглядывался, не веря своим глазам. — Я пёк, – гордо сказал Хёнджин, выходя из кухни с чайником в руках. – Феликс убирал. Ну и ещё Чанбин с Джисоном помогали мебель двигать. — Чанбин? Джисон? – Чан перевёл взгляд на гостиную, где на диване сидели трое – взволнованные и румяные парни, друзья Феликса, которых он видел всего пару раз, – и смущённо махали ему руками. Четвёртый, по-видимому, был на работе, но прислал огромного плюшевого мишку, который занял половину кресла. — Мы хотели сделать сюрприз, – сказал Минхо, один из гостей, подходя ближе, чтобы заглянуть в одеяльце. – Ой, какая маленькая… Можно посмотреть? — Можно, – улыбнулся Чан, чувствуя, как драгоценная ноша уходит другому. – Только руки помойте. — Уже помыли! – хором ответили приглашённые. Феликс тем временем уже разбирал сумки, раскладывая детские вещи по полочкам, которые сам же и прикрутил к стене. Он двигался по квартире так, будто жил здесь всегда – знал, где лежат ложки, где полотенца, где запасные батарейки. Чан, наблюдавший за ним, вдруг почувствовал укол чего-то, похожего на тоску. По тому, чего у него давно не было – по дому, где кто-то знает, где лежат ложки. — Чан, иди садись, – позвал Феликс, выныривая из комнаты. – Я сейчас чай сделаю. Тебе ромашковый, да? — Да, – ответил омега, послушно опускаясь в кресло (то самое, с мишкой, которого пришлось временно переселить на пол).***
Первая неделя дома оказалась сложнее, чем Чан ожидал. Мёнсон просыпалась каждые два-три часа, требовала есть, плакала без видимой причины, и омега, ещё не оправившийся после кесарева, чувствовал себя выжатым лимоном. — Я не справляюсь, – сказал он в телефонную трубку Хёнджину на третью ночь, когда малышка наконец уснула, а сам он сидел на кухне с кружкой остывшего чая и плакал. – Она плачет, а я не понимаю почему. Животик? Мокро? Просто хочет на руки? Я не знаю, Джинни. Я плохой папа… — Ты не плохой, – твёрдо ответил Хёнджин. – Ты усталый папа, это разные вещи. Слушай, я сейчас позвоню Феликсу, он будет у тебя через полчаса. — Не надо, уже три часа ночи… — Ему не трудно. Он всё равно не спит – сидит, смотрит видео про то, как пеленать младенцев. — Откуда ты знаешь? — Я зашёл к нему в комнату за зарядкой, а у него на экране был какой-то блогер с куклой. Феликс делал заметки, Чан. Заметки! Чан хотел рассмеяться, но вместо этого разрыдался ещё сильнее. Феликс приехал через двадцать минут – в пижамных штанах и куртке, накинутой поверх футболки. В руках он держал пакет с аптеки – ветрогонное средство для младенцев, которое вычитал в интернете. — Показалось, что у неё колики, – сказал он, входя и сразу направляясь к кроватке, где спала Мёнсон. – Хёнджин передал, что она поджимает ножки, краснеет и плачет после кормления. — Ты поэтому приехал? – спросил Чан, вытирая слёзы усталости. — Поэтому и приехал. И потому, что ты плакал, – альфа повернулся к нему. – Я обещал помогать тебе, помнишь? Чан кивнул, не в силах говорить. Они сидели на кухне до рассвета – пили чай, ждали, когда Мёнсон проснётся снова, и говорили. О том, как страшно держать в руках такое маленькое, хрупкое существо; о том, что Чан до сих пор не получил свидетельство о рождении, потому что боится ошибки в документах; о том, что Феликс никогда не думал, что в двадцать с небольшим будет сидеть на чужой кухне в три часа ночи и успокаивать омегу с ребёнком. — А о чём ты думал? – спросил Чан. — О том, что хочу когда-нибудь сделать тебя счастливым, – ответил Феликс, и это прозвучало так просто, так естественно… — Феликс… — Не надо, – он поднял руку. – Не говори ничего. Я знаю, что тебе сейчас не до этого. Ты только что родил, у тебя гормоны, ты не спишь. Просто… запомни это. Запомни на будущее. Мёнсон проснулась в пять утра. Феликс настоял, чтобы Чан поспал, а сам взял девочку на руки – покормил из бутылочки сцеженным молоком (Чан научил его, как правильно греть смесь), сменил подгузник (пусть и с третьей попытки, но главное что получилось), и укачивал её до тех пор, пока она не заснула снова. Когда Чан проснулся в девять утра, Феликс сидел в кресле с Мёнсон на груди – оба спали. Альфа откинул голову назад, рот приоткрыл, а на его лице застыло выражение безмятежности. Малышка лежала у него на сердце, прижавшись щекой к груди, и её дыхание было ровным и спокойным. Большим пальцем мужчина гладил небольшую спинку, которая, казалось, помещалась в его ладони целиком. Чан достал телефон и сделал фото. На десятый день Хёнджин наконец-то смог сделать Чану новый маникюр. Они договорились, что Феликс посидит с малышкой, пока омега будет в мастерской. Чан сопротивлялся – « она слишком маленькая, чтобы оставлять её », – но Феликс заверил, что справится, и даже принёс с собой список « что делать, если Мёнсон плачет », составленный по всем правилам. — Ты ненормальный, – сказал Чан, читая список. – Здесь пять пунктов. — Шесть. Последний – позвонить тебе или Хёнджину, если ничего не помогает. — И ты не постесняешься позвонить? — Ни капли, – серьёзно ответил Феликс. В мастерской Чан впервые за долгое время почувствовал себя человеком, а не только отцом. Хёнджин усадил его в кресло, включил тихую музыку, заварил тот самый ромашковый чай. Пахло лаком и апельсинами – успокаивающе, привычно. Даже предложил нормально помыть голову (они несколько раз уронили душ, перепачкались, потому что перепутали краску с бальзамом, еле как смыли и облили все стены водой – а ещё смеялись до такой боли в животе, что Хёнджин испугался, что у Чана разойдутся швы) и закрутил бигуди, потому что волосы отрасли настолько, что Чан мог заплести маленький хвостик, за который Мёнсон полюбила его дёргать. — У тебя ногти отросли, – заметил Хёнджин, рассматривая его руки. – И цвет почти сошёл. Давно пора. — Всё времени не было, – вздохнул Чан. – Знаешь, я знал, что с ребёнком будет трудно, но чтобы настолько… — Рассказывай, – Хёнджин взял пилочку и начал аккуратно подпиливать свободный край. – Как вы там? — Феликс помогает. Очень. Слишком, даже, – омега замолчал, потом добавил: – Я боюсь, что привыкну. Что не смогу без него. А он… он не мой альфа. У него своя жизнь. — Его жизнь – это ты, – спокойно сказал Хёнджин. – С того самого дня, как ты вошёл в эту дверь с пончиками. Ты что, не видишь? — Вижу. Но боюсь в это поверить. — А ты попробуй, – Хёнджин отложил пилочку, взял баф. – Дай ему шанс. Мой брат – самый упрямый человек на свете, у нас все в семье такие, и если он решил, что вы – его семья, он не отступится. Даже если ты будешь его гнать. Они работали в тишине. Хёнджин нанёс базу, потом первый слой лака – тот самый, светлый перламутровый оттенок, который выбрал заранее. Чан смотрел, как кисть скользит по ногтям, и думал о том, что, наверное, самое трудное – это позволить себе быть счастливым. Не бояться, что счастье отнимут и не ждать подвоха. — Готово, – сказал Хёнджин через час, включая лампу в последний раз. – Смотри. Чан вытянул руки. Лазурный цвет, мягкий, с перламутровым отливом, делал его пальцы изящнее, а сам он чувствовал себя… красивым. Не просто « ухоженным », а красивым. Тем, кем он не был с тех пор, как живот стал слишком большим, а отражение в зеркале перестало нравиться. — Спасибо. Ты волшебник, Джинни. — Я знаю, – усмехнулся Хёнджин, убирая инструменты. – А теперь иди домой, к своей девчонке и моему брату, который, я уверен, уже успел привязать Мёнсон к себе и не хочет отдавать. Чан рассмеялся, собрался и поехал домой. В лифте он рассматривал свои ногти и улыбался. Впервые за много дней он чувствовал себя не просто « папой », а собой – омегой, который любит голубой цвет, пончики и своего альфу. Даже если пока не решается признаться. Дома его встретил Феликс с Мёнсон на руках. Девочка спала, уткнувшись носом в его шею, и выглядела совершенно счастливой. — Она не плакала? – спросил Чан, снимая обувь. — Ни разу, – гордо ответил Феликс. – Мы играли, потом она поела, потом я ей песенку спел, и она уснула. — Ты спел ей песенку? — Да, на французском. Она, кажется, заценила. Чан подошёл ближе, заглянул в лицо дочери. Мёнсон спала с лёгкой ухмылочкой на губках-бантиках, её кулачки были сжаты. Рядом с ней, на столике, стояла бутылочка с остатками молока и лежала погремушка в виде уточки. — Феликс, – сказал Чан, не поднимая глаз. — М-м-м? — Оставайся сегодня на ночь. Не уезжай. Феликс замер. Его руки, державшие Мёнсон, чуть заметно дрогнули. — Ты уверен? — Да. Я хочу, чтобы… Ты сегодня был рядом. — Хорошо, – сказал альфа, и его голос сел на октаву ниже. – Я останусь. Он переложил Мёнсон в кроватку (она даже не проснулась, лишь шевельнула локотком), потом подошёл к Чану и осторожно, спрашивая разрешения, коснулся его руки. — Красиво, – сказал он, проведя большим пальцем по ногтям. — Джинни постарался, – прошептал Чан. — Не только Джинни. Чан поднял голову. Феликс наклонился и поцеловал его – впервые за всё это время. Легко коснулся губами, почти невесомо, в уголок губ. — Спасибо, что остался, – сказал Чан, когда они отстранились. — Спасибо, что позволил это сделать, – ответил Феликс. В кроватке всхлипнула Мёнсон, а потом затихла, шевельнув ножкой. Они оба посмотрели на неё, потом друг на друга – и рассмеялись тихим и счастливым смехом. — Хочешь, я приготовлю тебе ужин? – омега даже не мог представить, что скажет это когда-нибудь.***
На тридцать первый день жизни Мёнсон в дверь квартиры позвонил участковый педиатр. — Это плановый осмотр, – объясняла медсестра из детской поликлиники по телефону. – Доктор Ли приедет где-то между десятью и двенадцатью. Пожалуйста, подготовьте документы и не кормите ребёнка за час до визита – нужно будет посмотреть, как она сосёт. Чан, который в то утро чувствовал себя особенно разбитым после бессонной ночи, кивнул, хотя собеседница его не видела. Мёнсон решила, что три часа ночи – отличное время для бодрствования, просто лежала в кроватке, уставившись тёмными, ещё не умеющими фокусироваться глазами в потолок, и издавала тихие, настойчивые звуки – не то кряхтение, не то попытки рассказать что-то важное о смысле жизни. Чан просидел рядом с ней до четырёх, подкладывая соску, которую Мёнсон немедленно выплёвывала, пока наконец не догадался приложить её к груди. Девочка поела и уснула с видом победительницы. Он принялся наводить порядок в квартире. Феликс, ночевавший у них уже пятую ночь подряд, помогал молча и умело – сложил разбросанные пелёнки в стопку, протёр пыль на полках, заварил свежий чай для гостя. Альфа двигался по квартире так, будто всегда здесь жил: знал, где лежат чистые полотенца, как открывается тугая крышка мусорного ведра, на какой громкости работает стиральная машина, чтобы не разбудить малышку. Чан ловил себя на мысли, что наблюдать за Феликсом в утреннем свете – отдельный вид удовольствия. Альфа был в старых джинсах и растянутой футболке, волосы после душа ещё влажные, на щеке след от подушки – и он всё равно выглядел так, будто сошёл с обложки журнала. — Ты волнуешься? – спросил Феликс, появляясь за спиной. Чан даже не услышал, как он подошёл – альфа двигался с кошачьей мягкостью, когда хотел. Руки Феликса легли на плечи омеги, и Чан вздрогнул от тепла. — Немного, – признался он, чувствуя, как признание царапает горло. – В роддоме её постоянно смотрели, врачи приходили каждое утро, взвешивали, проверяли рефлексы, рассказывали, что нормально, а что нет. А тут… первый раз дома. Вдруг что-то не так? Вдруг она плохо набирает вес? Я же не знаю, правильно ли я её кормлю, достаточно ли… Он не договорил. Голос дрогнул на полуслове, и Чан прикусил губу, чтобы не разреветься. Гормоны всё ещё бушевали, делая его чувствительным к любой мелочи – неправильному углу падения света, слишком громкому звуку за окном, отсутствию улыбки на лице прохожего за стеклом. — Чанни, – Феликс развернул его к себе. – Ты замечательный папа. Мёнсон улыбается во сне, она очень спокойная, у неё чистые глазки, хороший стул, она ест с аппетитом и не выплёвывает молоко. Я начитался, это всё признаки здорового ребёнка. — Начитался? — Конечно. У меня в телефоне теперь три приложения для молодых родителей и две книги в электронном виде. Чан открыл рот, закрыл, потом снова открыл, но так ничего и не сказал. В груди разрасталось что-то большое, тёплое, пульсирующее в такт сердцу – чувство, которое он боялся назвать вслух, потому что называть его было слишком рано, слишком рискованно, слишком похоже на приглашение судьбе посмеяться над ним. Доктор Ли оказался мужчиной средних лет, сорока пяти-пятидесяти, с мягкой улыбкой, которая не сходила с лица даже когда он сосредоточенно заполнял документы, и спокойными, уверенными движениями человека, который осмотрел за свою жизнь не меньше тысячи новорождённых. Он был невысокого роста, с залысинами на лбу и тёплыми карими глазами за очками в тонкой металлической оправе. От него пахло хлоргексидином, утренним кофе и чем-то уютным – возможно, старыми книгами или домашним печеньем. — Здравствуйте, – сказал он, снимая обувь в прихожей. – Тёплый пол это хорошо. Многие забывают, что ножкам малыша нужен комфорт. Чан прижал руки к груди, наблюдая, как доктор Ли достаёт из сумки одноразовый халат, надевает его поверх свитера, затем тщательно моет руки в ванной – с мылом, не меньше минуты, трёт между пальцами, под ногтями, запястья. Медицинская привычка, доведённая до автоматизма, но от этого не менее внушительная. — Проходите, пожалуйста, – сказал омега, когда доктор закончил. – Мёнсон в комнате, она спит. Доктор Ли кивнул, прошёл в комнату, где в кроватке сопела девочка, завернутая в светло-голубое одеяльце. Чан заметил, что взгляд педиатра сразу же стал другим – более острым, внимательным, хотя улыбка осталась на месте. — Здравствуйте, – повторил доктор, оборачиваясь к ним. Он пожал руку Чану – сухая, тёплая ладонь совершила крепкое рукопожатие, потом посмотрел на Феликса. – А вы, простите, отец? Вопрос был задан нейтральным, рабочим тоном, доктору нужно было знать, с кем он имеет дело – кто является законным представителем ребёнка, кому можно сообщать медицинскую информацию, самый обычный протокол. Чан почувствовал, как воздух в комнате становится гуще. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Он посмотрел на Феликса – чтобы увидеть, как тот отреагирует, чтобы прочитать в его лице хоть что-то, чтобы… — Да, – не задумываясь ни на секунду ответил Феликс. Тишина в комнате стала тягучей, как мёд. Доктор Ли, не заметив (или сделав вид, что не заметил) этой напряжённой тишины, кивнул и достал из сумки стетоскоп. — Тогда, отец, помогите мне, пожалуйста, разбудить малышку, нужно её осмотреть, пока она не голодная, но и не слишком сонная. Феликс перевёл взгляд с омеги на врача, потом на кроватку. Чан не двигался, стоял в стороне, прижав руки к груди, и смотрел, как Феликс делает шаг, потом другой, как наклоняется над кроваткой, как осторожно, кончиками пальцев – будто боясь раздавить что-то хрупкое и бесценное – берёт Мёнсон на руки. Девочка сморщилась, вытянула губки трубочкой, но не проснулась. — Мёнсон-и, – позвал Феликс тихо, почти шёпотом, наклоняясь так, чтобы его дыхание не касалось её лица. – Солнышко, проснись. Дядя доктор хочет на тебя посмотреть. Чан сжал пальцы на локтях, будто пытался удержать себя на месте, не подойти, не вмешаться, не отобрать дочь у человека, который держал её так, будто она была самым драгоценным грузом в мире. Мёнсон проснулась, сначала медленно заморгала, поводила глазками по сторонам, не фокусируясь, потом её лицо скривилось, готовясь залиться требовательным плачем. Но когда она увидела лицо Феликса – знакомое, бледно-золотистое в утреннем свете, обрамлённое влажными светлыми волосами, – и узнала веснушки, напоминающие россыпь маленьких звёздочек, успокоилась. Доктор Ли начал осмотр с головы – аккуратно раздвинул пальцами волосики, проверяя родничок, посветил маленьким фонариком в глазки – Мёнсон заморгала, но не заплакала. Он проверил, как двигаются её глазные яблоки, одинаково ли реагируют зрачки на свет. — Отлично, – бормотал он, делая пометки в карте. Сначала в блокноте, потом перенесёт в официальную карту, которую оставит родителям. – Реакция на свет живая, следит за предметом… Не полностью, конечно, в её возрасте это нормально, но пытается. Хороший знак. Потом он осмотрел ушки – чистые, без выделений. Носик – тоже чистый, дышит свободно. Ротик – нёбо целое, язык без налёта, сосательный рефлекс вызывается легко: доктор коснулся пальцем губ Мёнсон, и она тут же сложила их трубочкой и начала искать грудь. — Сосательный рефлекс отличный, – кивнул педиатр. – Это важно, недоношенные дети иногда рождаются с ослабленным рефлексом, но у вашей дочери всё в порядке. Вашей дочери. Доктор Ли проверил кожу – нежно, но тщательно, разгибая складочки, осматривая паховую область, подмышки. Кожа Мёнсон была розовой, чистой, без опрелостей и высыпаний. — Вы хорошо ухаживаете, – заметил доктор. – Без раздражений, хотя памперсы… какие марки используете? — « Мягкий малыш », – ответил Феликс. – У них есть специальная линия для недоношенных, нулевого размера. Мёнсон ещё не доросла до обычных. Чан стоял у двери, наблюдая за тем, как уверенно Феликс отвечает, как спокойно держит дочь за ручку, пока доктор осматривает её животик. Альфа сидел на корточках рядом с пеленальным столиком, их с Мёнсон лица были на одном уровне, и девочка смотрела на него снизу вверх, чувствуя себя защищённой. — Животик мягкий, безболезненный при пальпации, – доктор Ли аккуратно надавил на разные участки. Мёнсон не заплакала – просто дёрнула ножкой. – Пупочек чистый, зажил хорошо. Когда отпала пуповина? — На десятый день, – ответил Чан, наконец подавая голос. Звучал он хрипловато – от волнения или от молчания, так и не понял. — Отлично, раньше среднего, но в пределах нормы. Вы обрабатывали? — Зелёнкой, два раза в день, пока не зажил полностью. — Правильно. Дальше можно не обрабатывать, если нет покраснений. Доктор Ли проверил рефлексы – как Мёнсон сгибает ножки, когда её ставят на твёрдую поверхность, как выпрямляется, когда её наклоняют, как хватает палец, вложенный в ладошку. Девочка вела себя примерно – только всхлипывала, когда стетоскоп касался её холодной грудной клетки, но не плакала по-настоящему. Она даже, кажется, начала получать удовольствие от процесса – по крайней мере, когда доктор проверил рефлекс ползания (положил на животик и надавил на стопы), она оттолкнулась и проползла целых пять миллиметров, после чего гордо замерла и уставилась на Феликса с видом « ты видел? Я молодец ». — Рефлексы в порядке, – бормотал доктор, делая пометки карте. – Тонус хороший. Набирает вес? Сколько сейчас? — Три триста, – ответил Феликс. Его тон был ровным, но Чан заметил, как напряглись его плечи – альфа тоже волновался, просто умел это скрывать. – Родилась три ровно, через неделю была три сто, сейчас – три триста. — Неплохо, – кивнул доктор Ли. – Для недоношенной – даже отлично. Прибавка триста граммов за месяц – хороший темп, продолжайте кормить по требованию, не ограничивайте. Молока хватает? — Да, – ответил Чан, делая шаг вперёд – ближе к дочери, ближе к Феликсу, ближе к этому маленькому семейному кругу, который образовался вокруг пеленального столика. – Я сцеживаюсь, иногда докармливаю из бутылочки, если она слишком устаёт сосать, но в основном кормлю грудью. — Прекрасно! Грудное молоко для таких малышей – лучшее лекарство, им очень важен телесный контакт и близость родителей, – доктор закрыл карту, улыбнулся – по-настоящему, с теплотой в глазах. – В целом, я доволен. Приходите на плановый осмотр в поликлинику через месяц. Если что-то случится – температура, отказ от еды, необычный плач, вялость, сыпь – звоните сразу, в любое время. Вот моя визитка, – он протянул маленькую картонку Чану. – Там мобильный и рабочий телефон в поликлинике. В нерабочее время звоните на мобильный. — Спасибо, доктор, – сказал Чан, провожая гостя до двери. Мёнсон оставалась на руках у Феликса – девочка снова начала засыпать, утомлённая осмотром, её веки тяжелели с каждой секундой. Доктор Ли обулся, ещё раз улыбнулся, пожелал здоровья и скрылся за дверью. Когда педиатр ушёл, в квартире воцарилась тишина. Мёнсон, утомлённая осмотром, таки уснула на руках у Феликса – девочка даже не сопротивлялась, просто закрыла глаза и вырубилась, как будто кто-то нажал кнопку выключения. Альфа стоял посреди комнаты, глядя на неё, но не решаясь поднять глаза на Чана. Его лицо было бледнее обычного, на шее билась жилка, и он то и дело облизывал губы – верный признак волнения. — Феликс, – позвал омега. — Я не хотел, – быстро, слишком быстро сказал Феликс. Слова вылетали, сбиваясь и натыкаясь друг на друга. – То есть я хотел, но не думал, что скажу. Это вырвалось само собой. Прости, если тебе было неприятно, я не имел права… Он говорил и говорил, и каждое слово было похоже на то, как если бы он пытался залатать дыру в плотине пальцами – бесполезно и отчаянно. — Мне не было неприятно. Феликс наконец поднял голову. Его глаза были влажными – не плакал, но был на грани, когда слёзы уже стоят, но ещё не текут. Светлые ресницы слиплись, и Чан вдруг заметил, какие они длинные – никогда не замечал раньше, или не было времени заметить, или он просто не позволял себе смотреть так пристально. — Правда? – голос сел на последнем слоге, превратив слово в хриплый шёпот. — Правда, – Чан подошёл ближе, встал напротив – так близко, что мог почувствовать тепло тела альфы, запах его геля для душа и чего-то своего, родного, что не имело названия. – Ты хочешь быть её отцом? — Я уже чувствую себя её отцом, – прохрипел Феликс, и его голос сломался окончательно – на середине фразы, на самом важном слове. – Каждый раз, когда беру её на руки, когда она засыпает у меня на груди, когда она смотрит на меня своими огромными глазами и я вижу, как она мне доверяет… Я знаю, что не имею права, что я никто для неё по документам, что ты можешь в любой момент сказать « уходи » и мне придётся уйти, но… — Но ты назвался её отцом доктору. — Да. — И ты не взял свои слова обратно. — Никогда в жизни. Чан протянул руку и коснулся щеки Феликса – кончиками пальцев, осторожно, будто пробуя на ощупь, реально ли это всё. Альфа прикрыл глаза, медленно, как будто боялся, что если откроет их снова, то видение исчезнет. Он втянул носом воздух, вдыхая запах омеги – мёд, травы, молоко, – всё то, что стало для него обозначением дома. — Тогда будь им. Стань моим альфой официально. Если ты, конечно, хочешь. Он сам не знал, откуда взялись эти слова. Они лежали где-то глубоко, созревали неделями, возможно, месяцами – с того самого момента, как Феликс впервые взглянул на него, нелепого, смешного и беременного, и вот теперь прорвались наружу. Феликс открыл глаза, в них стояли слёзы – настоящие, мужские, которых он не стыдился. Они текли по щекам, капали на футболку, на одеяльце Мёнсон, которая спала и ничего не замечала. — Я хочу, – сказал Феликс. Голос его окреп, нашёл опору. – Больше всего на свете. — Тогда поцелуй меня, – попросил Чан. – По-настоящему. Феликс осторожно переложил Мёнсон в кроватку – девочка даже не шелохнулась, только причмокнула во сне и поджала ножки к животу, принимая позу лягушонка, в которой спала всегда. Потом альфа выпрямился и взял лицо Чана в ладони – широкие, тёплые ладони с длинными пальцами гитариста, провёл большими пальцами по скулам омеги, по щекам, которые всё ещё хранили розовый румянец. Наклонился, давая Чану время отстраниться, если тот передумает. Поцелуй был долгим, тёплым, немного солёным от слёз – может быть, Феликса, может быть, самого Чана. В нём было всё, что Феликс хотел когда-либо сказать: обещание быть рядом, не уйти, любить не только Чана, но и его дочь – теперь их общую дочь. Заботиться о них. Защищать. Строить будущее. Научиться готовить кашу, пережить все ночные кормления, все прорезывания зубов, все детские болезни и подростковые бунты. Состариться вместе. — Я люблю тебя, – сказал Феликс, отстраняясь на миллиметр – ровно настолько, чтобы видеть глаза Чана, которые сейчас были огромными, тёмными, влажными. – Ты даже не представляешь, как сильно. Я люблю тебя с того самого дня, как увидел впервые и подумал: « Боже, какой красивый и милый », и захотел сделать так, чтобы ты больше никогда не был один. — Я тоже тебя люблю, – ответил Чан, и эти слова, которые он боялся произнести неделями – боялся, что они прозвучат глупо или не вовремя, или что Феликс не ответит тем же, вылетели легко, как выдох после долгой задержки дыхания. – Ты появился и… всё перевернул. Весь мой мир, все мои планы, все мои представления о том, как должно быть. Из кроватки донесся тихий писк – Мёнсон требовала внимания. Они оба рассмеялись – шумно, не сдерживаясь, так, что слёзы, которые ещё не высохли на щеках, задрожали и покатились по-новому. Феликс пошёл к кроватке – не мог не пойти, его буквально тянуло к этому маленькому тёплому комочку – взял Мёнсон на руки, прижал к груди. Девочка фыркнула, потёрлась носом о его ключицу и успокоилась. — Слышишь, малышка? – спросил он, глядя в тёмные глаза дочери – такие же тёмные, как у Чана, такие же глубокие и вишнёвые. – Теперь я официально твой аппа. Ну, почти официально. Документы мы оформим позже. Он прижал ладонь к своей груди, туда, где билось сердце, и Чан вдруг понял, что плачет – по-настоящему, впервые за много дней, не тихо в подушку, чтобы никто не услышал, а открыто, не стесняясь. — Феликс, – позвал он с кухни, где уже ставил чайник. – Ты будешь с сахаром? — Как обычно. — …Я тебя люблю. — Я тебя тоже. Мёнсон моргнула, посмотрела на Феликса, потом скосила глаза на кухню, откуда доносился голос папы, и её губы изогнулись в беззубой улыбке новорождённого. Чан разливал чай по чашкам – себе с мятой, Феликсу с бергамотом и двумя ложками сахара, когда в дверь снова позвонили. Звонок был резким, нетерпеливым, каким-то… требовательным. Не как у доктора Ли, который нажал кнопку вежливо, ровно на секунду. Этот звонок прозвучал так, будто человек снаружи вдавил кнопку кулаком и держал целую вечность. — Кого ещё принесло? – выдохнул Чан, ставя чайник на подставку. –Мы никого не ждём. Он выглянул в коридор – на тумбочке в прихожей лежал телефон, который Феликс забыл там после утренней зарядки, и омега машинально отметил, что надо будет сказать альфе, чтобы не оставлял вещи где попало, а потом одёрнул себя – вот так быстро он уже начал думать как пара, как те, кто живёт вместе и имеет право ворчать по мелочам. — Феликс, – позвал он, выглядывая из кухни. – Открой, пожалуйста. Узнай, кто там и что нужно. Феликс уже шёл к двери, бросил взгляд на дверь, потом на Чана, пожал плечами и потянулся к замку. — Может, Джинни пришёл? Или курьер? Ты что-то заказывал? — Нет, – Чан вернулся к чаю, заваривая вторую заварку, чтобы хватило на неожиданного гостя – на всякий случай. – Ничего не заказывал. Просто открой и посмотри. Щёлкнул замок. Дверь открылась. И в следующую секунду Чан услышал звук, от которого чашка в его руке едва не выскользнула и не разбилась об пол – громкая, звонкая такая оплеуха приземлилась на щеку Феликса, что эхо разнеслось по всей прихожей и долетело до кухни, заглушая тихое шипение заварки. Чан услышал знакомый басистый голос и шум пакетов – кто-то очень громкий ругался на диалекте города Тэгу, от которого он сам избавлялся годами. Кажется, первую встречу с тестем Феликс представлял не так…Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!