Часть 7

Кейн пялился на листовку достаточно долго, чтобы понять, что она не собирается исчезать и портрет, изображенного на ней человека, никуда не денется. Ричард Тайтор. Возраст - 35 лет. Род деятельности — тренер университетской сборной по бейсболу. Как банально. Удивительно, конечно, что он вообще где-то работал. Три раза попадал в отделение для трудных подростков, два привода за хулиганство, один — за мелкую кражу. Пятнадцать раз просыпался в отрезвителе — и все в разных местах и в разных штатах. — Знаешь, мне он почему-то кажется очень знакомым, — Квини останавливается рядом с Кейном и смотрит в ту же точку, что и офицер. — Как будто немного Гранта напоминает в его худшие годы. — Мгм, — размыто отвечает мужчина. Знала бы она, как они на самом деле похожи — ни одна фотография, ни одна листовка этого не передаст. Если бы кто-то зачем-то когда-то решил создать злую версию Гранта Королера, то, несомненно, получился бы этот тип. Кейн не мог понять, что чувствовал. Злость? Да, немного. Он дал человеку шанс, а тот феерически закопал его под собственными амбициями. Страх? Конечно, потому что карьера Кейна висела сейчас на волоске. Разочарование? Только если в самом себе — стоит научиться контролировать свои эмоции хоть немного, потому что именно они завели его в эту ситуацию. Но сильнее прочего было смятение. Кейн просто не мог понять, что ему делать и как себя вести. Делать вид, что он испытывает праведный гнев? Какая глупость — сам ведь окунулся в эти отношения с головой, знал же на что идет. Посыпать голову пеплом и каяться капитану в своих грехах? Его просто уволят, и он снова останется ни с чем. Прятаться? Делать вид, что ничего не произошло? Попытаться найти Дика и уговорить его сдаться? — Ладно, шмелик, я полетела к врачу, не теряй, — Квини буднично чмокает Кейна в висок и хлопает по лопаткам. — Капитан в курсе, все направления в ячейке для документов. Офицер даже не поворачивается в ее сторону. Что ему делать? Кейн не уверен, сколько стоит перед ориентировкой, прежде чем Пузырек, закусывая сэндвичем сомнительного происхождения, не протягивает ему разнарядки на сегодня. Офицер просматривает их по диагонали, рисуя в голове примерный маршрут сегодняшнего маршрута. Кросс-стрит, затем Джексон, потом на угол Чесс Авеню… Отвращение. Вот, что он чувствовал. Не к Дику — к себе. Он нарушил полицейский кодекс несколько раз, лгал друзьям и коллегам, поставил собственные желания превыше правил и закона. И все ради чего? Чем он прикрывался? Тем, что по уши влюбился в мужчину, про которого почти ничего не знал год назад? Его безопасностью? Нет, Кейн. Ради своего комфорта. Ради иллюзии, что ты любим. Что твои чувства взаимны. Ради возможности любить кого-то и представлять, что ты любим в ответ. И теперь женщина — едва ли старше тебя, а то и младше — поплатилась за это жизнью. Ради себя ты убедил Капитана, что с Диком можно сотрудничать. Что он может представлять ценность для департамента. Ради себя ты приходил на встречи в мотеле и ради себя назначал новые. Стоила ли пара смятых билетов в цирк, которые ты так и не решился отдать, того, чтобы один человек стал убийцей, а другой — жертвой? Ты никогда не думал, почему из всех людей ты решил, что должен любить именно мужчину за рулем белого кроссовера, который только и спросил, что путь до ближайшей фермы? Хватит лгать себе, Кейн. Ты прекрасно знаешь, почему. Потому что Гранта было удобно любить. Потому что на заднем сидении его машины вертелся ретривер, и мужчина во время разговора по привычке почесывал у него за ухом. Потому что он был не прочь поговорить и выслушать офицера, у которого был плохой день. Потому что он никогда не говорил «нет», только «может, в другой раз» — неловко отводя взгляд к фотографии любимой жены на приборной панели и надеясь, что офицер все поймет сам. Ты влюбился в Гранта за то, что он никогда бы тебя не отверг. И это причина, по которой у тебя не было друзей. Пока ты не *полюбил* — по-настоящему, а не эта дурацкая мания к незнакомцу — существовал только ты. Твои желания, твое «хочу», твоя боль и твои страхи. Тебе не было дела до того, что Пузырек остался без любящей семьи из-за тебя. Ты никогда не волновался о правилах и переписывал их под себя — помнишь, тебе запретили появляться в клубе настольных игр? Ты не мог понять, что чувствует Зуббл, и почему Гэнгл так сильно нужен покой и личное пространство — это ведь было не про тебя, верно? Ты нарушил правила ради себя и закрыл глаза на чужие преступления не ради великого блага. Ты хотел, чтобы тебя любили, хотел быть в центре внимания. Но хоть раз ты пытался подарить это другому человеку? Посмотри на Квини, Кейн. Да-да, ту самую, что была к тебе добра, пока ты изо всех сил пытался увести у нее мужа. Как думаешь, что бы стало с ней, если бы ее предал самый близкий человек? Вероятно, это бы ее сломало. Убило веру в людей, ожесточило. Как бы хорошо она ни разбиралась в чужих мозгах — ее собственное сердце вполне открыто гуляло по миру, прикидываясь простым программистом из айти-компании средней руки. Если бы он ее предал, как мечтал Кейн, что бы от нее осталось? Пустышка, абстракция, воспоминание о человеке. Об этом было удобно не думать. Не замечать того, что мешает тебе погружаться в иллюзию. Но посмотри, куда тебя это привело? Убита женщина. Может, не совсем невинная. Но ей уже никогда не искупить вину, не осознать того, что она сделала. Может, ее смерть тоже кого-то сломает. Нет-нет, Кейн. Не спеши выворачивать руль в сторону Джексон стрит, мы не обсудили главное. Ты ведь привязался к Дику — жестокому человеку, который толкал своим парням из команды дурь по скидке. Убийце, готовому на все, лишь бы забраться на верхушку преступного синдиката. Тебе хочется найти в нем хоть что-то хорошее, увидеть причину, по которой он убил свою напарницу. Вот только ты делаешь это потому что нашел человека, которому понравился, или потому что сам разглядел что-то под этими слоями пыли и грязи? Кейн сжимает руль — это единственный вопрос, на который он не может дать ответ. Обвиняющий голос в голове становится тише, заглушенный потоком мыслей. Не признать его правоту тяжело. Жалости к себе не было — ни слез, ни желания выговориться. Только вина и растерянность. Улицы скользят мимо машины. Повороты сменяют друг друга, здания и парки сливаются в единый поток. Кейн старается сконцентрироваться на дороге, на деталях и мелочах — он и без того оказался полицейским хуже некуда. Кошка с котятами прячется в подвале районного центра, на тополе свила гнездо какая-то птица, дети нарисовали мелками смешные рожицы у выхода из школы. То ли Кейн не может сосредоточиться, то ли город на день решил стать самым мирным местом на планете. И тем сложнее осознавать, что где-то по его улицам бродит убийца. Какова вероятность, что он подался в бега? Кейн пустым взглядом следит за подростками, играющими в баскетбол на Линкольн стрит. Думать тяжело, детали ускользают из его поля зрения, а время тянется так медленно, что впору и вовсе остановиться. В участок Кейн плетется на ватных ногах. Он едва не забывает включить сигнализацию на машине — и забыл бы, если бы Джонни не выхватил у него ключи от машины, попутно обозвав рассеянным болваном. Время с трудом достигло отметки в три часа , и минутная стрелка замерла на пяти минутах, когда Кейн толкает дверь в Департамент. Внутри царит… суматоха. Противный треск телефонов дежурного прорезается сквозь вату в сознании Кейна. Бедняга диспетчер не успевает отвечать на запросы и ему на помощь вызвонили напарника, заспанного после ночной смены. Более того, рядом сидела Анни Гангл и спешно печататла оперативные сводки. Она спешно кивает Кейну, но не может сказать и слова — ей протягивают трубку, и она спешно начинает диктовать длинный список фамилий. Из гаража слышится вой сирен. Несколько патрульных офицеров, в спешке застегивая бронижилеты, выбегают из разнарядной и тут же скрываются за дверью в гараж. — Смэшер, Роудс — на Мэнн стрит, следите, чтобы никто из этих уродов не навредил гражданским, — Капитан вылетает из своего кабинета, заталкивая свернутый лист бумаги в нагрудный карман. Он уже в полном боевом обмундировании, прижимал мобильный к правому уху и кого-то напряженно слушал. Рация висела на его поясе, мигая всеми лампочками разом, но, видимо, звук был отключен. — Офицер Смит! Кейн замирает, вытягиваясь по струнке. В участке редко использовали его фамилию — для всех он был Кейн. Просто Кейн. Фамилия, которую ему подарили, выпустив из приюта, так и не прижилась. Она всегда казалась чужой, просто придатком к имени. Бессмысленным и бесполезным. Но капитан сейчас был на взводе, и ему было не до традиций. — Сэр, — он отдает честь но капитан даже не слушает его. — Разберись со своим бывшим и выясни, какого дьявола его подружки сцепились с Ньетас! — мужчина кивает Кейну в сторону спецприемника. — И без ответа, блять, оттуда не возвращайся. Капитан уносится так же стремительно, как и появился. Дверь закрывается за ним с громким хлопком, оставив Кейна в смешанных чувствах. Он только что собирался явиться с повинной к капитану и рассказать все, как есть — сохранить хотя бы остатки полицейской чести. Но когда он вернулся в участок, то застал Департамент в полном хаосе. Офицер трясет головой, стараясь привести мысли в порядок. «Подружки Дика» — речь, вероятно, шла о Латинских королях. Ньетас — похожая банда, занявшая юго-западную города. В отличие от латинцев, состоявших в основном из мигрантов, Ньетас сбили свой костяк из тех, кто отсидел в тюрьме Рикерс-Айленд. Цели и мотивы у них были, в общем-то схожие. А потому конфликт интересов был неизбежен. Банды враждовали уже давно, но в открытое противостояние пока не вступали. Насколько знал Кейн, то тут, то там из залива вылавливали трупы то одного члена банды, то другого. Но местные власти умело заминали эти истории, перекрывая новости об очередной жертве политическими скандалами. Если весь Департамент стоит на ушах, значит, случилось что-то серьезное. Судя по непрекращающемуся звону на линии диспетчера — столкновение произошло в общественном месте. Вероятно, пострадали гражданские. Но что заставило две крупных банды разорвать мир и броситься грызть друг другу глотки? Мог ли в этом быть замешан Дик и его попытка взобраться на верхушку карьерной лестницы? Кейн расписывается в журнале у дежурного. — Давно задержан? — офицер просматривает краткие сведения, прикрепленные к делу. Никаких личных вещей при себе, даже мобильника. Как странно. Впрочем, Дик мог избавиться от сотового, опасаясь, что его выследят. Но почему не купить одноразовый? — Четыре часа назад, сэр, — дежурный забирает бумаги и ставит собственную подпись и время визита. — С ним уже говорили из отдела по борьбе с наркотиками, но мужик не говорит без адвоката. А с ними сейчас… — мужчина делает текучий жест рукой. — В общем, сейчас не до этого. Говорят, Ньетас и Латиносы не поделили партию товара. Вроде как одни подозревают других в краже крупной партии героина. Увели прямо у Латинцев из-под носа сегодня утром. — Благодарю, офицер, — кивает Кейн, и направляется к спецприемнику. Дик засветился на городских камерах сегодня примерно в то же время, когда пропала поставка. Расстояние между точками было слишком большим, чтобы он успел туда добраться за час. Если у Латинских королей назревала приемка крупной партии товара, то что Дик забыл в другой части города? Почему не был с ними или не контролировал процесс? Вряд ди он настолько испугался полиции, что решил сбежать накануне такого крупного дела. Офицер мягко закрывает за собой дверь и хмуро смотрит на человека, запертого в камере. На Дике — белая рубашка, ворот расстегнут, а рукав на левой руке задран до локтя. Волосы собраны в хвост на затылке. Брюки помяты и успели запачкаться в пыли. Он выглядит уставшим, но не измученным. Тени под глазами почти сошли, скулы снова обрели мягкую форму. Он сидит, ссутулившись на скамье и держит в руках, разбитые очки. Кейна охватывает злость — кажется, Дик даже не думал чувствовать себя виноватым. Да, может, его потрепали при задержании. И, может, отдел по борьбе с наркотиками успел вымотать ему нервы. Но в остальном? Вполне себе здоровый и сытый тип. Кажется, он даже слегка поправился за эти две недели. Кейн подходит к решетке вплотную и, стиснув зубы, берется за прут решетки. — Адвоката, значит, требуешь? — с притворным спокойствием интересуется Кейн. В участке почти никого не было. И Кейну нечего было терять — он все равно все потеряет работу, а значит, если Дик потеряет пару зубов, ничего страшного не произойдет. — Кейн? — Дик приподнимает голову и, нахмурившись, цепляет очки на нос. Сеть трещин пробегает по левому стеклу, а правая дужка погнута так, что едва цепляется за ухо. Он чуть склоняет голову и лицо его будто немного светлеет. — Что происходит? И тут до Кейна доходит, что именно пытается сделать Дик. Этот… ублюдок, эта… бессовестная тварь! Пыталась притвориться другим человеком. Тогда, когда Кейн по глупости зашел в кабинет Квини вместе с Диком — он увидел Гранта. Увидел и понял, как сильно они действительно похожи. Видимо, тогда в его голове и созрел план — просто стать другим человеком. Надевать личину Гранта Королера тогда, когда ему это удобно. Поэтому с ним не было ни мобильного, ни документов, ни кредитки — ведь тогда было бы легко понять, что перед ними жалкая подделка. Конечно, он требовал адвоката. Конечно, отказался сотрудничать со следствием. Он ведь абсолютно чистый и абсолютно свободный Грант Кингерли. Кейн не отвечает. Что ж, он тоже любит играть в игры. может, стоит Дику рассказать правила одной из них. — Ты знаешь, что сейчас в центре города две банды ведут перестрелку? — Кейн опирается на решетку и чуть наклоняет голову набок. — Говорят, кто-то увел товар у них из-под носа. Ничего не хочешь рассказать, дорогой информатор? Дик хмурится и встает со скамейки. Он подходит ближе к Кейну и складывает руки на груди. — Адвоката. Сейчас же. Кейн не дает ему договорить, схватив за ворот рубашки и притянув к себе так, чтобы Дика впечатало в прутья решетки. — Ах, адвоката тебе, — шипит он мужчине в лицо. — Ты убил женщину, Дик. Убил ради своих сраных амбиций, а теперь требуешь адвоката? Дик яростно выдыхает в ответ Кейну и прижимается к решетке лицом. Дужка с левой стороны опасно перегибается, но мужчина не обращает на нее никакого внимания. — У меня есть права, Кейн. Я не буду признаваться в том, чего не совершал, — брови у Дика сходятся у переносицы. — Отпусти меня. Кейн только сильнее тянет на себя воротник чужой рубашки. Ткань трещит, но пока держится. — Я тебе верил, думал, ты можешь исправиться, — Кейн может чувствовать яростное дыхание на своем лице. Дик стискивает зубы и в ответ берет офицера за грудки. — Знаешь, мне ведь уже нечего терять. Но из-за твоего молчания могут погибнуть люди. Если ты что-то знаешь, скажи. Я прошу тебя. — Что непонятного в слове «адвокат»? — у Дика гуляют желваки под кожей, а у Кейна больше не осталось слов, чтобы до него достучаться. Он со злостью отпускает воротник Дика и сбрасывает его руки с себя. Ключ от спецприемника находится быстро и с тихим лязгом проворачивается в замке. Кейн зол. Чертовски зол: на себя, на Дика, на его вранье, на собственную наивность и ошибки. И если Ричард не понимает по-хорошему, может, поймет более привычный ему язык насилия. И пусть потом жалуется своему адвокату со сломанным носом. Дик блокирует первый удар и уворачивается от второго. Ему удается толкнуть Кейна плечом, но офицер успевает принять устойчивую позицию до того, как он упал на пол. Кейн быстро контратакует и, совершив крутой разворот, ему удается взять взахват шею Дика. Тот несколько раз царапает его предплечье, но после делает резкий удар локтем под ребра. Кейн сгибается пополам и отступает на шаг. Чтобы увернуться от удара, ему приходится сделать перекат и поставить Дику подножку, когда тот пытается толкнуть его обратно на пол. Дика подводит стена — она возникает за его спиной достаточно неожиданно, чтобы Кейн получил преимущество и прижал мужчину к стене. Офицер зажимает правую руку над головой Ричарда, а второй рукой придерживает его за горло. Они оба тяжело дышат, Дик впивается свободной рукой в предплечье Кейну, но новых попыток вырваться не делает. — Ты не понимаешь по-другому, да? — Кейн едва сдерживает злость. Адреналин заставляет кровь буквально кипеть. — Знаешь, может, в этот раз сверху буду я? Чтобы ты тоже понял, как это бывает больно? И перестал наконец-то мне врать?! Дик раскрывает рот и тут же его закрывает, нелепо стукнув зубам. — Да какого дьявола ты творишь, Кейн?! — мужчину трясет от злости. Шея и лицо покрываются пятнами. — Совсем с ума сошел?! Или думаешь, что я и это стерплю? — Хватит мне лгать! Или хочешь сказать, что у Гранта, — Кейн резким рывком тянет за воротник рубашки мужчины. Ткань трещит и пуговицы разлетаются в разные стороны, — такая же… такая же… Кейн смотрит на молочно белую кожу на правом плече где-то с полсекунды. Никакой пятиконечной короны, никаких символов на латыни, никаких следов, что татуировку свели. Чисто. Только пара родинок около подмышки. А сразу после Кейну в живот прилетает пинок ботинком, да такой силы, что дыхание перехватывает, а сам офицер отступает на несколько шагов. Сразу после этого его буквально выпихивают из камеры, а сам заключенный поворачивает ключ в решетке и прячет его у себя. — Г-грант? — у Кейна и раньше хватало седых волос. Но сейчас их определенно добавилось. Королер бросает на него суровый взгляд и поправляет рубашку так, чтобы хоть немного прикрыться. Он методично застегивает оставшиеся пуговицы и заправляет ткань обратно в брюки. — С утра мне казалось, что я им был. До того, как на меня спустили собак и начали звать Ричардом Тайтором, — Грант поправляет очки на переносице и заправляет длинную челку назад, чтобы не лезла в глаза. — И ты немедленно объяснишь, что происходит. — Но… Как же… я же… — К е й н, — Королер произносит его имя так, что внутри все холодеет. В этот момент он похож на разгневанного бога, готового метать молнии и — черт возьми, взгляд его действительно мог испепелить любого сейчас. — Немедленно. И Кейн сдается. Рассказывает все с самого начала — с того момента, как сбежал из библиотеки и до того, как в последний раз видел Дика. Он запинается, ищет удобные слова, старается опустить слишком постыдные подробности. У него горят щеки и некоторые части истории приходится буквально выжимать из себя. Но после того, что Кейн натворил, после того, что сделал и сказал Королер заслуживал хотя бы знать, что происходит. Грант его не перебивает. Его лицо сохраняет гневный вид недолго, быстро приобретая оттенки скорее раздражения, чем ярости. Некоторый части истории заставляют его осуждающе качать головой, некоторые — скептически приподнимать брови. Но к концу рассказа, он сидит на скамье со странным выражением тревоги, замешательства и усталости на лице. И у Кейна хватает совести не говорить, что ему жаль. — Ты идиот, Кейн, — после долгого молчания произносит Королер. — Ты совершенно не умеешь себя контролировать. И мне не стоило так долго тебе потакать. Сердце обрывается на этих словах. Хотя куда уж дальше — и без того на душе было так погано, будто кошки добрую неделю использовали ее вместо лотка. — Тебе тридцать три года, а ты ведешь себя как ребенок. Ты полицейский, Кейн. И, как мне казалось, весьма неглупый. От стыда хочется провалиться сквозь землю. Сначала начинают гореть щеки, а потом и кончики ушей. Вина ест его изнутри, и каждое новое слово Королера только забивает новый гвоздь в крышку этого гроба. Грант не говорит: «Я разочарован», но эти слова так явственно читаются на его лице, что к горлу подкатывает тошнота. — Есть личные границы, есть правила и законы. Есть взаимное согласие, в конце концов. Этим нельзя пренебрегать, — Королер устало трет переносицу двумя пальцами. — Даже если очень хочется. Даже если кажется, что чуть-чуть и никто не заметит. Кейн все это знает. Он понимает, что натворил, погрузившись в мир самообмана. И понял, что импульсивность — не его сторонник. — Я… правда не думал, что все так обернется. Просто… Это невыносимо, — убито произносит Кейн, спрятав лицо в ладонях. — Я знаю, что из-за меня погибла женщина, я не знаю, как это исправить, как можно было… — Смерть той девушки не твоя вина, Кейн, — голос Королера звучит ближе, и офицер обнаруживает, что он сидит рядом с решеткой на корточках. — Ответственность лежит на убийце. Ты многое натворил и не могу сказать, что упустить подозреваемого — это мелочь. Ты неоднократно нарушал правила, чтобы… видеться с этим человеком. И, признаться честно, мне не слишком приятно от того, что ты представлял меня на его месте. Кейн издает странный звук и роняет голову на колени. Он все потерял. Все испортил. Какое же он… — И все же, я по-прежнему считаю тебя своим другом. Иногда друзьям нужна помощь. Все мы совершаем ошибки — страшные и не очень. Что-то ты сможешь исправить, что-то сотрет время, что-то — компенсируешь. Это будет нелегко, скорее всего. Но за убийство будет расплачиваться тот, кто его совершил. Кейн всхлипывает и трет кулаком нос. Ребра все еще болят после прицельного пинка Королера, а сердце разрывает от вины и стыда. И было бы гораздо лучше, если бы Грант кричал, ругался, злился, ненавидел его — Кейн бы знал, что все это заслужил. Но это понимающее выражение полного сочувствия рвало офицера на атомы. Если бы Грант разорвал с ним все связи, если бы презирал его после того, как узнал правду — у Кейна был бы шанс когда-нибудь его забыть. Но сейчас, прорываясь сквозь ненависть к себе, сквозь страх и отчаяние, в груди горело только одно. Я тебя люблю. Грант вздыхает, позволив Кейну побыть одному. Слишком много всего обрушилось на него за этот день. Слишком много эмоций он пережил за последние двадцать минут — даже тех, на которые он не знал, что способен. День не задался с самого начала — скисшее молоко в утреннем кофе, красная волна светофоров по пути на работу, отвратительное настроение руководителя проекта — Скрэтч разве что не лаял как собака. Потом Квини пришлось вызывать такси от врача — Грант не мог найти ключи от машины. Затем вся эта история с арестом. А теперь еще и Кейн со своей историей. Словом, голова кипела от событий сегодняшнего дня. Но даже сквозь них в сознание медленно, но верно проникала тревога. Что-то в рассказе Кейна не давало ему покоя. Какое-то нехорошее предчувствие настойчиво чесалось о внутреннюю часть черепной коробки. Но, хоть убей, Грант не мог понять, в чем именно его причина.