Пускай

Утро в теплой домашней обстановке прерывается вибрацией разряженного мобильника под ухом и потрясывающими прикосновениями Семена, успевшего приодеться в адекватный вид человека, готового хоть сейчас отправиться галопом по Европе покорять мир своими неразборчивыми фразами во сне. О том, насколько разнообразны и глубоки сны Бакина в команде знают не по слухам: разбудят только с пятнадцатого щелчка перед лицом или визгом «жевательного аппарата» Романенко. Иногда тот сам рассказывает об их содержании. Где руку пожмет хоккейной знаменитости, где пересечется с звездой русской эстрады на улице и попросит автограф. Дима раскрывает глаза с испугом, тут же приподнимаясь на локтях и поднимая с трудом разлипшиеся глазëнки на пришедшего будить его парня. — Дим, вставай, уже двенадцать, — виноватым голосом за то, что разбудил в самый пик сновидений, говорит ему Сеня. — Пойдем завтракать, папа уже яичницу приготовил. — Двенадцать? Чëрт, — спохватившись, Дима вскакивает с раскладушки, едва не сложившейся напополам от резкости движений, и начинает в скором темпе переодеваться. Останавливает его смех Сени и непонимающий взгляд отца приятеля за спиной. — А какой сегодня день? — Воскресенье, выходной, тьфу-тьфу. Пойдемте завтракать, — зовет Николай Семенович на кухню, и оставляет мальчишек наедине разбираться с проблемами выходного дня, вот-вот начавшегося, между прочим. — Я испугался.. Я думал, я уроки проспал, — отдышавшись, смеется Дима и идет следом за Бакиным-младшим в тесноватую комнату, освещенную просачивающимся весенним солнцем сквозь занавески. — Я тоже уроки не пропускаю. Учителя потом родителям жалуются, — отвечает Сеня, присаживаясь на свое привычное место, напротив отца у стены. Дима приваливается на стул рядышком и в ожидании яичницы, берет со стола кусочек хлеба, наполовину застывшего сухарем. И то вкусно, когда ты с вечера вчерашнего дня ни куска в рот не брал, даже хлеба. — Как с голодного края, — комментирует Николай Семенович и на тарелку каждому вываливает по два жаренных яйца из раскаленной, почти сковородки, процарапанной на дне вилками. — Ешьте, ешьте, а то остынет. Вам… Сене еще на тренировку.. Ну, приятного аппетита, — быстро поправляет себя мужчина и сам присаживается за стол, себе, в качестве тарелки, оставив сковороду и шкрябая по ней вилкой, изредка заменяя мякушкой подсохшего хлеба. На утреннюю трапезу уходит порядком тридцати минут. Интересно, как Сеня терпит разговоры отца о какой-то мафии, хоккее и обязанности пробиться в высший спорт любым путем? Дима с улыбкой вздыхает, отодвигая тарелку и оборачиваясь на подпирающего подбородок кулаком Сеню, что-то разглядывающего в окно через полупрозрачную ткань занавески. Бытовая повседневность, пропитанная семейным тихим счастьем, то, что было необходимо Щукину именно сейчас, в это неспокойное для его души время, вызванное чередой неудач на льду и в личной жизни. А у Сени есть девушка? Надо бы спросить. У всех в команде походу какие-то отношения крутятся, у Кислого и Кострова так точно. В команде они самые красавчики, выделяются и обаятельной внешностью, и харизмой. Может, и он хотел был таким же, пока не понял: одной красотой родную душу не найдешь, разве что такую же красавицу без интеллекта. — Спасибо. Сень, ты сиди, я, наверное, пойду, — с кивком головы благодарит за приём и поднимается из-за стола, направившись в комнату друга, оставшегося сидеть за столом и распивать горячий налитый чай в завершении завтрака. У всех отдельных ячеек общества, названных семьями, есть какие-то мелкие традиции, важные для них. У семейства Щукиных в свою очередь ничего подобного не имелось и не имеется по сей день. Мда, хорошее начало дня с самокопаниями… Недолгое сборы оканчиваются бережно сложенными на раскладушке вещами и полуспящим состоянием, когда еще придется ехать на автобусе обратно, к ожидающей объяснений матери, будто сама ничего не понимает. Удобно прикинуться дурочкой, пожужжать над ухом о братской любви и уйти дальше игнорировать их тëрки между собой, прикрываясь работой. Нет, он не хочет так говорить о своей маме, о Боже, сколько эмоций переполняет его в этот момент, когда пора прощаться с приютившими на ночь людьми и идти. Идти за поступлением в универ и зазубренным наизусть учебникам по математике. Бросив мобильник в карман, он махает Семену рукой в прощанье и выдает короткое: «До свиданье», проводившему его взглядом Бакину-старшему. — Дим, постой, я тебя провожу, — выскакивает Семен за ним следом и наскоро догоняет, накинув протоптанные не единый раз кеды и забыв завязать болтающиеся шнурки. Почти не падает на лестничной клетке, захлопнув дверь, если бы не рука Щукина, вовремя подхватившая падающего парнишку под локоть, пододвинув ближе к себе. — Ой.. Блин, чуть не упал, спасибо. Ты приходи если что еще. — Если зовешь, то приду, — усмехается Дмитрий и прощается с Сеней, пожимая ему ладонь и начиная вяло перебирать ногами в сторону остановки неподалеку. Путешествие на автобусе до остановки с вечными оглядками, сидя на своем месте, не зашла ли какая-нибудь старушечка, которой обязательно нужно уступить место, дало хоть капельку времени подготовиться перед серьезным разговором с матерью, на пороге, с кухонным полотенцем в руках встретившую расстрепанного Диму, толком не успевшего умыться. Переступив порог навстречу ванной комнате под строгие вопросы и нахмуренные брови на лице родительницы, он набирает холодную воду в ладони и умывается ею, на этот раз с желанием действительно умыться, неужели охладить пыл. Повернувшись к ней, облокотившись руками о раковину, он томно вздыхает и закатывает глаза. — Дима, я тебе говорю, где ты был? Говори правду, — она сминает полотенце пальцами, нервно надрывает его в волнении не сколько за то, с кем конкретно ночевал Дима, а за его безопасность. Странные поведения и повадки не прошли мимо женщины, давно хотевшей завести серьёзный разговор с младшим сыном. — У Семёна ночевал, мам. — Я сказала правду. Кто тебя ударил? Это Егор? Давай я с ним по говорю, — ладонью проводя по пострадавшей щеке парня с ссадиной, пристает с вопросами мать. Поглаживает большим пальцем, и выросший из детских пеленок сынок отворачивает голову в сторону. Уходит от нежеланных прикосновений, — макароны на плите. Я подогрею, — устало сообщает ему и покидает уборную. — Мам, я в гостях поел, не надо. Чувство вины закапывает с ног до головы. Доигрался. Неужели сложно было промолчать и позволить ей узнать всю правду? Сложно. Увидеть разочарование в родных глазах, позволить пронзить всей души свои излучины тем самым взглядом и заставить засомневаться во всех своих решениях. Дима закрывает ладонями в лицо, выдыхает горячий воздух и уперевшись лбом в закрытую дверь, устало закрывает глаза.

***

В раздевалке, в душном и потном помещение, проветриваемом разве что по праздникам и с напоминанием возмущенного Романенко, стояли разговоры. Те самые, простые, перед тренировкой, когда все уже на голове разрывать шайбу со всех сторон и мучить вратаря – Сеньку – отпивающего мелкими глотками холодную воду с бутылки, явно чем-то озабоченного и на удивление команды, успевшей подшутить над ним, не спящего. Егор, завязывая заточенные с вечера коньки, бросает в его сторону вопросительный взгляд и аккуратно подсаживается ближе, как бы не придавая значения резкому контакту. Улыбается невинно, спустя минуту кашля в кулак, все же задавая вопрос прямо в лоб: — Сень, Дима у тебя же ночевал? — берет предложенную бутылку из его рук, тоже совершая глоток жидкости, скользящей по горлу усладой для и без того вымотанного организма. Учеба, тренировка, еще все указанное совмещать с требовательной девушкой очевидно не сказка. — Да, а что? — хлопает глазами Сеня, забирая обратно бутылку, когда тот заканчивает. — Да ничего, — как-то отстраненно удаляется от разговора и выходит с раздевалки Щукин, оставляя Бакина только догадываться, в чем скрывался истинный смысл вопроса. Вскоре, тот оставляет на самотек произошедшую странность и торопится выйти на тренировку перед предстоящей игрой с химиками. Неприлично лезть в разбирательства родных братьев, пусть интерес так и разрывает изнутри. По пути сталкивается с раздраженным Макеевым, неловко кивнув, поздоровавшись. — Димка-то наш к Сеньке в лучшие друзья заладил, — подмигивает Кисляк, зашнуровывая коньки, — Как ты к Яне, да, Костëр? — Кисляк, завались, — небрежно бросает ему Костров, проходящий мимо и подталкивая плечом. Шаг становится размашистым, скорым, чтобы улизнуть от отстрой темы насчет бывшей девушки Андрея, к которой тот, судя по настойчивости и личным жалобам Самойловой, оставался все также неравнодушен. Честно, Саша не может его понять. Даже чисто по-человечески, не говоря о пацанской солидарности. Там мутная история, если полностью углубляться в тему их взаимоотношений. Оттого Костров и не торопится разборчиво выяснять, что у них там и да как было в прошлом. Не в настоящем, ну и хорошо. Вступает на лëд. Первые двадцать минут тренировки разминка с шайбой и фишками, расставленными по центру площадки, с поднятием игрового настроя, позже – полноценно развернувшаяся игра мини команд, в которой Кисляк не упускает момента прижать раздраженного Кострова, пытающегося изо всех сил дать отпор. Получается, но хило, с наглой усмешкой на чужих устах. Саша ловит себя на мысли, что залипает на них, и смущенно отъезжает, выбрав удачный момент выкрасть шайбу из под клюющего носа соперника. — Нет, ну ты совсем дурак личное на лëд выносить? Еще бы на игре с Химиком вынес, — шипит Александр, приближаясь к противоположным воротам. Забивает вместе со свистом, означающим либо серьезный разговор, либо окончание тренировки. Нередко одно другому не мешает. — Кисляк, Костров, ко мне. Остальные закончили, бегом в раздевалку. Будем тренироваться на улице, — под стук коньков, ступающих на плоскую поверхность под методично расставленными сиденьями трибун, Макеев, как привыкли все те, к кому его нотации имели прямое отношение, вновь заладил про дружбу и командную “любовь”. Смешно, аж Андрея прорывает на тихий хохот в ладонь, ибо другая уже была занята снятым защитным шлемом. — Я что-то смешное говорю, Кисляк? Что у вас произошло? Костров, твоя версия. — Ничего серьезного, Сергей Петрович. Все проблемы уже решены, — тянет Андрея за локоть, притягивая ближе для имитации царящего между ними мира, причем несбыточного в условиях войны за одну и туже девушку. — Да уж, не видно. Кисляк, теперь ты. — Костров прав. Все решено. Ладим, как лучшие подружки, — стебëтся Кислый и выезжает со льда, придерживаясь за железные борта стадиона. Костров выходит следующим, догоняя в темпе шагов новоиспеченного соперника. — Какой ты идиот.. — заметно злится, приостанавливаясь, когда тот с улыбкой поворачивается к нему. — Кому ты что доказываешь? — Явно не тебе, подруженция, — хмыкает, залетая в раздевалку и начиная переодеваться с небывалой скорости. Ожидалось очередное полуторачасовое мучение, теперь на жаркой майской улице, с дополнительным контролирующим тренером. — Я тебе не враг, — не унимается Костëр, стягивая взмоченную потом джерси взамен на футболку. — А кто? Друг что ли? Друзья с чужими бывшими не мутят, Сашуль, — покидает полупустое помещение, не считая задержавшегося Назарова, который по интересу и любопытству развешанных ушей, моментально подлетает к Сашке с вопросами. — Сань, а че у вас случилось-то? — Да ничего.. такого.. Личное. — А-а-а, понятно. А-то думаю, что Кислый который день сам не свой ходит. Ну, удачи разобраться. На улице теплая погодка, солнышко согревающе светит на землю, вынуждая каждую минуту планки поникать головой вниз и во время прыжков утирать ладонью вспотевший пот с маленькими стекающими по нему каплями. Никому из команды не понравилась инициатива дорабатывать физические недостатки и умения, без того похвальные в хоккее, очередным занятием спортом. Но вслух возразить никто не смел, кроме Кисляка с его развязным языком, быстро скрутившимся назад на положенное ему место одним строгим взглядом Макеева. Сашу он раздражал. Раздражал своим безалаберными взбаламученным поведением, вечным желанием над кем-нибудь едко подшутить, виднеющимися через тонкую ткань футболки мышцами рук при отжиманиях, сосредоточенным выражением утомленного лица, светлыми зелеными глазами, какими озадаченно хлопает, словив изучающий взгляд Саши… Сука, одним словом, бесит. Бесит, бесит, бесит. Читает губами вопрос: «Че пялишься?», в ответ демонстрируя средний палец, в торжестве конца длительной тренировки с элементами таких прыжков, что аж колени болят. Молодые суставы парней, перепрыгнувших из статусов школьников в выпускников и будущих студентов университетов, и то не выдерживали нагрузку. Костров с теплотой вспоминает, как впервые оказался в стенах ледового дворца и как Жарский, заметно постаревший за последние два года перед увольнением, гонял их с целью натренировать будущую сборную России. Эту цель Макеев перенял с жаром, переделав ее, казалось бы, в невозможное: сплотить в единый дружный коллектив изначально разрозненные кучки парней. Где-то на данном этапе получалось, где-то нет, и Саша понимал свойственность данного кропотливого процесса по сплочению. Но с Андреем. Нет. С Андреем у него точно не получится найти адекватную точку соприкосновения. Он как уж на скородке, жарится, жарится и не может прекратить эти скользкие телодвижения на раскаленном чугуне. Что-то надо ему подковырять, задеть, вставить слово последним. Александр настолько задумывает, что пройдя до крыльца огромного спортивного здания, не слышит окрикивающего его объекта суровых размышлений. — Костëр, ты че не слышишь? — поворачивает его к себе Андрей, ловко дергая за плечо. — Тебя подвезти? — Волонтером заделался? Или так, о Яне хочешь поговорить? — язвит Костëр, скидывая примостившуюся ладонь. — И то, и другое. Поговорим по-нормальному. Ну че ты дуешься, Сань? Ну пошли подвезу.. — Ладно, только заткнись, хорошо? — Другое дело. Прошу, мадам, — открывая дверь своего припаркованного автомобиля, театрально поклоняется и закрывает обратно, когда Саша присаживается на переднее сиденье с водительским. — Дело серьезное.. — Короче, Кисляк. — Серьезные люди бабки за игру предлагают. Ты в деле? Саша определенно в деле. Конфликт с Яной из-за фотографий с Андреем, обхватившим и постепенно управляющим рулем отъезжающего с парковки авто, с отцом, изменившим матери с какой-то практиканткой, от которого он не хотел принимать ни рубля. Подростковый максимализм? Несомненно, и юношеская гордость по справедливости обиженного парня. Когда ты с детства наблюдаешь счастливую семью и в один момент все рушится с треском, с выявлением многомесячного обмана, это ломает. Изнутри. С надрывами. А тут еще и Яна телефон свой разбила. Обстоятельства складывались лучше некуда. — В деле, — коротко отвечает Костров, откидываясь на спинку сиденья с усталостью в забитых мышцах. — Отлично. Игра завтра, в восемь часов вечера. И совет: держись от Яны подальше. — Угроза? — Если бы я хотел угрожать, Костер, я бы делал это поинтереснее, — намекает на отцовские связи, поворачиваясь к нахмуренному Сашке. — Приехали. Костров покидает чужую машину, громко хлопая дверцей под возмущенный возглас Кисляка. Понятно всё с ним.