Вернутся к фанфику
Часть 9
3 июня 2026, 10:22 Первую неделю после того поцелуя за кулисами Василиса прожила в каком-то странном, зыбком состоянии. Она всё время ждала, что что-то пойдёт не так. Что он остынет. Что окажется, что это была минутная слабость, порыв, ошибка. Она просыпалась раньше него, лежала без движения, глядя на его спокойное лицо на соседней подушке — они больше не спорили, чья очередь спать на диване, — и думала: «За что мне это?»
Она не привыкла, чтобы к ней относились бережно.
В её жизни были парни. Точнее, парни были где-то на периферии. В школе один мальчик из параллельного класса дарил ей шоколадки и писал неуклюжие записки. Она тогда не понимала, зачем. Ей казалось, это какой-то розыгрыш — она была замкнутой, не вписывалась в шумные компании и привыкла, что к ней относятся скорее с настороженным любопытством, чем с симпатией. В университете, в Москве, появлялись молодые люди, которые пытались ухаживать — кто-то навязчиво, кто-то слишком громко, — но она всегда ставила стену раньше, чем они успевали подойти ближе. Не потому что была холодной. А потому что не знала, как это — пустить кого-то внутрь. Один раз попробовала, на втором курсе. Парень с её потока, кажется, Олег. Он был настойчив, говорил правильные слова, и она, устав от одиночества, на пару недель поверила. А потом случайно увидела переписку, где он обсуждал с друзьями «певичку с грустными глазами» и спорил, насколько быстро она «растает». Никакой трагедии. Она просто перестала отвечать на сообщения и старалась не замечать его на лекциях и в коридорах. Сердце кольнуло и затихло.
Но с Аланасом всё было иначе. Он не давил. Он не требовал. Он просто был рядом — молчаливый, внимательный, иногда слишком пристальный в своём взгляде. И эта его бережность пугала её сильнее, чем если бы он оказался грубым или равнодушным. Потому что к равнодушию она привыкла. А к тому, как он поправляет плед, которым она укрылась на диване, или пододвигает к ней чашку с чаем, не спрашивая, хочет ли она пить, к такому она не знала, как адаптироваться.
Она боялась сделать что-то не так. Боялась оказаться слишком навязчивой, слишком требовательной, слишком какой-нибудь. Поэтому первое время она вела себя почти так же, как в первые дни в его квартире, — аккуратно, с оглядкой, стараясь не нарушить хрупкое равновесие. Но Аланас, казалось, чувствовал её напряжение. Он никогда не спрашивал: «Что не так?» Просто однажды, когда она замерла посреди кухни, забыв, зачем встала, подошёл сзади, молча обнял и положил подбородок ей на макушку. И она выдохнула. Впервые за долгое время по-настоящему выдохнула.
Она вспоминала бабушку. Единственного человека, который любил её просто так, без условий, без ожиданий. Бабушка умерла чуть больше года назад, и с тех пор Василиса жила с ощущением, что её корни, и без того не слишком крепкие, окончательно оборвались. Она осталась одна — не сирота по документам, но сирота по сути. Родителей она вспоминала, но редко, бабушка была всем. И когда её не стало, мир будто стал холоднее. Москва, университет, общага — всё это было способом держаться на плаву, а не жизнью. А теперь, стоя на кухне в вильнюсской квартире, чувствуя тепло чужих рук, сомкнутых у неё на талии, она думала о том, что, кажется, снова обретает дом. И это было страшно. И одновременно — невероятно, щемяще хорошо.
Они не объявляли о том, что сошлись. Никаких громких заявлений, никаких статусов. Но это и не требовалось. Всё было написано в том, как Аланас теперь постоянно держал её за руку, когда они шли по улице. В том, как она, забывшись, поправляла его вечно спадающую чёлку, и он не уворачивался, а наоборот, чуть наклонял голову ей навстречу. В том, как их плечи всегда соприкасались, даже когда вокруг было полно свободного места.
Лукас первым заметил перемену. Не то чтобы он был удивлён. В один из вечеров, когда они все вместе сидели в студии после репетиции, Аланас лениво перебирал струны, а Василиса сидела на полу, прислонившись спиной к его ноге. Лукас скользнул по ним взглядом, хмыкнул и негромко, почти себе под нос, бросил:
— Всё же это произошло.
Йокубас, сидевший за барабанами и без дела листающий что-то в телефоне, перевёл взгляд с Лукаса на пару у гитары и обратно. До него, в такие моменты, всё доходило чуть дольше. Но когда дошло, он молча поднял обе брови, задумчиво кивнул. Так, будто наконец-то проявил для себя что-то сложное. Потом так же молча протянул кулак в сторону Аланаса. Тот, на миг перестал перебирать струны, стукнул по нему своим кулаком. На этом обсуждение закончилось. Никто ничего не сказал вслух, но воздух в студии стал как будто теплее. Василиса, уткнувшаяся в телефон и делавшая вид, что не заметила этой немой сцены, почувствовала, как уши загораются. Но ей было приятно. Очень приятно.
С Эмилией было сложнее. Не потому что Василиса не хотела говорить, а потому что не знала, как подступиться. Сказать прямо: «Мы с Аланасом теперь вместе»? Слишком пафосно. Слишком в лоб. Она боялась, что слова разрушат магию, сделают всё слишком реальным, а реальность, как она знала по опыту, имела свойство бить больно.
Они гуляли по старому городу. Эмилия, уже окончательно поправившаяся и полная энергии, тащила её в какую-то новую кофейню, о которой ей рассказали знакомые. Был тёплый, солнечный день, один из тех редких в Вильнюсе, когда хочется сидеть на открытой веранде и никуда не спешить. Василиса крутила в руках чашку с латте и молчала, подбирая слова.
— Ты сегодня загадочная, — заметила Эмилия, прищурившись, — Что такое? Поссорились?
Василиса вздрогнула. От проницательности подруги иногда становилось не по себе. Эмилия была в курсе многих ситуаций в её жизни. Это всегда происходило случайно.
— Нет. Не ссорились, — Она помолчала, потом, глядя куда-то в сторону, на стайку голубей у фонтана, добавила, — Мы теперь… Ну, в общем, мы с ним поговорили и поняли, что не просто друзья друг для друга.
Эмилия поставила чашку на стол. Её лицо на секунду застыло, потом расплылось в широченной улыбке.
— Господи, наконец-то! — выдохнула она с таким облегчением, будто ждала этого признания последние сто лет, — Я уж думала, вы до пенсии будете ходить вокруг друг друга и играть в гляделки!
— Ты знала? — Василиса растерянно заморгала.
— Знала? — Эмилия заливисто рассмеялась, запрокинув голову, — Да я чуть не поседела, наблюдая за вами! Я думала, сойду с ума. Ну, рассказывай! Как? Когда? Кто первый?
И Василиса рассказала. Сбивчиво, краснея, путаясь в деталях. По-другому Эмилия не принимала. Про пьяную ночь и её признание, которое он почти не помнит. Про поцелуй за кулисами, после которого у неё до сих пор подкашивались ноги при воспоминании. Эмилия слушала, подперев щёку рукой, и сияла, как начищенный самовар.
— Я так рада за вас, — сказала она, когда Василиса закончила, — Правда.
И от этих простых слов у Василисы защипало в носу. Она не знала, что заслужила что-то хорошее. Но, кажется, всё же начинала в это верить.
Вопрос с университетом надо было решать. Она училась в Москве и успела закончить три курса, прежде чем взяла академический отпуск. Тогда ей казалось, что нужно взять паузу, перевести дух, разобраться в себе. Москва душила — слишком шумная, слишком быстрая, слишком чужая. С этим городом её мало что связывало. Василиса сдала сессию за третий курс, написала заявление в деканате и уехала. Сначала думала — на полгода, максимум. Но жизнь, как всегда, внесла свои коррективы.
Теперь она сидела с ноутбуком на кухне, изучала сайты вильнюсских университетов и грызла карандаш. По специальности ей повезло: программа в Вильнюсе оказалась очень близка к московской. Она списалась с приёмной комиссией, отправила выписку с оценками за три курса, объяснила ситуацию. Ей пошли навстречу. Академическая разница оказалась минимальной — несколько предметов, которые можно было досдать в течение семестра. Никакой потери курса. Её зачислили сразу на четвёртый.
Когда пришло официальное подтверждение, она несколько минут просто сидела и смотрела в экран. Потом распечатала письмо, сама не зная зачем. Бумажное доказательство. Можно потрогать, сложить в папку, сохранить. Это приносило ей странное, моральное удовлетворение.
Когда она сообщила Аланасу, что теперь официально будет учиться здесь, в Вильнюсе, он ничего не сказал. Просто молча притянул её к себе и поцеловал в макушку. Она уткнулась носом в его плечо и почувствовала, как отпускает последний узел напряжения, который она даже не осознавала. Теперь она не просто гостила. Теперь она оставалась. По-настоящему. А он не был против.
Через какое-то время, из Москвы ей прислали документы — тонкую папку с её академической историей. Она держала её в руках и думала о том, как странно повернулась жизнь. Год назад она сидела в душной аудитории, писала конспекты, возвращалась в старую общагу, и даже не представляла, что окажется здесь — в чужой стране, в чужой квартире, которая вдруг стала домом, с человеком, который стал ближе всех на свете.
Фанаты заметили её задолго до того, как она стала тенью за сценой. Ещё на Евровидении, когда она впервые вышла на сцену со своей песней — негромкой, щемящей, совсем не похожей на конкурсные, — о ней заговорили. Тогда же все увидели, как она пересекалась за кулисами с литовской группой. Общие фотографии, пара неловких моментов, пойманных камерами. Фанаты всегда обожали строить теории, а здесь ещё подкреплялось реальной симпатией.
Теперь же, когда она всё чаще мелькала на концертах группы, но уже не на сцене, а за кулисами, интерес вспыхнул с новой силой. Она помогала с аппаратурой, сидела на саундчеках с блокнотом, в котором что-то помечала, а однажды кто-то снял, как она настраивает гитару Аланаса, пока тот отошёл. Видео разлетелось мгновенно.
Комментаторы строили догадки. Кто-то помнил её сольные выступления и спрашивал, будет ли она снова петь. Кто-то вспоминал, как ещё на конкурсе было заметно, что между ней и гитаристом что-то происходило.
Потом появилось фото с улицы. Кто-то из фанатов случайно снял их возле кофейни: Аланас и Василиса идут рядом, он что-то говорит, она смеётся, и их пальцы переплетены. Фото было размытым, явно сделанным исподтишка, но этого хватило. Комментарии взорвались.
Василиса читала их, сидя на диване, и не знала, как реагировать. Она привыкла, что о ней говорят — всё-таки участие в Евровидении не проходит бесследно. Но одно дело, когда обсуждают твоё выступление, и совсем другое — когда разбирают по косточкам твою личную жизнь. Это было непривычно. Немного пугающе. Но в то же время, ей нравилось, что её связывают с ним. Не как певицу с музыкантом, а как девушку с парнем. Как пару.
Аланас к комментариям относился с фирменным равнодушием. Он вообще редко заглядывал в соцсети группы, оставляя это Лукасу — у того был талант к саркастичным ответам и полное отсутствие страха перед хейтерами.
Ей писали и другие комментарии. Те, что царапали, как битое стекло.
«Понятно, нашла себе спонсора», «Русская певичка пригрелась в Литве, кто бы сомневался», «Она просто пиарится на группе, посмотрите на неё».
Такие комментарии попадались реже, но метко — как порезы от невидимого лезвия. Этого она и боялась и ощущение фальшивости собственных действий её не покидало.
Василиса никогда не показывала, что они её задевают. Она давно научилась держать лицо. Спасибо сцене, спасибо конкурсу, где камеры ловили каждое движение. Но Аланасу не нужно было, чтобы она показывала. Он читал её иначе.
Вот она сидит на диване, листает ленту, и вдруг её пальцы замирают. Всего на долю секунды. Взгляд становится чуть более сосредоточенным, губы сжимаются в едва заметную тонкую линию. Она не хмурится, не вздыхает — ничего такого, что заметил бы кто-то другой. Но Аланас замечал всегда. Он мог сидеть в другом конце комнаты с гитарой, мог пить чай на кухне, мог просто проходить мимо — и всё равно улавливал эту микроскопическую перемену в её лице.
В такие моменты он ничего не спрашивал. Никаких лишних слов. Просто подходил — бесшумно, как делал всё в этой квартире, — и брал её за руку. Его ладонь, широкая и тёплая, накрывала её пальцы. Он не гладил, не сжимал сильно — просто держал. Давая понять: я здесь. Я вижу. Ты не одна.
И этого было достаточно. Она не поднимала глаз, не говорила «спасибо». Просто выдыхала — медленно, почти неслышно — и позволяла своему плечу чуть расслабиться. Комментарий всё ещё висел перед глазами, но уже не жёг. Его тепло перебивало чужую злобу, как белый шум перебивает крик.
Если это происходило на публике — в студии, на саундчеке, в толпе после концерта, — он действовал иначе. Она могла стоять, вжавшись в стену, с каменным лицом, и никто вокруг не замечал, что что-то не так. Никто, кроме него. Аланас подходил молча, обнимал её крепко, по-хозяйски, и прижимал к себе. Одной рукой за плечи, другой за талию. Так, что она утыкалась носом в его грудь и на несколько секунд переставала видеть мир. Только слышала его сердцебиение и чувствовала запах — парфюм, табак, что-то ещё, ставшее родным.
Она никогда не говорила, как много для неё значили эти моменты. Не потому что стеснялась или не хотела. А потому что боялась: если скажешь вслух, магия исчезнет. Но каждый раз, когда его руки смыкались вокруг неё, отгораживая от любопытных глаз и чужих слов, она думала об одном и том же: «Только бы это никогда не заканчивалось».
Аланас не требовал благодарности. Он вообще ничего не требовал. Но по тому, как она прижималась к нему в ответ чуть сильнее, чем следовало, чуть дольше, чем позволяли приличия, он всё понимал. Это был их беззвучный диалог, язык, на котором они говорили чаще, чем на словах.
Однажды вечером, после особенно долгого дня, полного репетиций и чужих взглядов, они сидели на кухне. Василиса снова листала телефон, и он снова заметил ту самую микроперемену в её лице. Подошёл, взял за руку. Она не отняла ладонь. Наоборот — перевернула свою, сплетая их пальцы вместе, и продолжила читать. Как будто так и должно быть. Как будто его рука была продолжением её собственной.
И, наверное, так оно и было.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!