Вернутся к фанфику

Часть 8

26 мая 2026, 23:05
      Первую неделю она ходила по его квартире так, будто находилась в чужом музее. Присаживалась на край дивана, аккуратно складывала свои вещи стопочкой на стуле в углу спальни, мыла за собой кружку сразу после использования. Аланас наблюдал за этими ритуалами исподлобья, попивая утренний кофе. Он замечал, как она вздрагивает, когда он неожиданно выходит из душа, и как её плечи расслабляются, когда она понимает, что это всего лишь он.       Через десять дней она перестала вздрагивать. Через две недели её стопка вещей перекочевала на пустующую полку в его шкафу. Он сам предложил. Она просто кивнула, не поднимая глаз, но улыбнулась краешком губ.       Их дни наполнились новой, непривычной рутиной. Утро начиналось с того, кто первым добирался до чайника. Если он, то оставлял для неё заварочный пакетик на краю стола. Если она, то ставила его кружку справа от плиты, куда он привык тянуться спросонья. Говорили мало. «Спокойной ночи», «Доброе утро», «Чайник вскипел». Иногда он бросал короткое «Буду поздно», а она кивала, даже не спрашивая причину. Ей было достаточно знать, что он вернётся.       В конце второй недели она впервые пошла на их концерт. Небольшой клуб в старом городе, прокуренный и тёплый. Василиса стояла у стены, вжавшись спиной в шершавую краску, и смотрела, как Аланас перебирает струны на сцене. В свете софитов он был совсем другим. Не тем парнем в растянутой футболке, который сонно чистил зубы рядом с ней утром. Он был напряжённым, сосредоточенным, красивым в своей отстранённости. Лукас пел, Йокубас отбивал ритм, а она смотрела только на пальцы Аланаса. Когда он поднял взгляд и нашёл её в толпе, она не отвела глаза. Просто смотрела в ответ. Его пальцы на секунду сбились с ритма.       После концерта Йокубас по-свойски похлопал её по плечу. Молча, но этого прикосновения было достаточно, чтобы понять, что он рад её видеть. Она неловко улыбнулась и кивнула. Лукас прошёл мимо, не поздоровавшись, но она заметила, что он кивнул ей. Один раз, коротко. Это прогресс.       С Эмилией же всё было проще. Та быстро пошла на поправку, и они начали встречаться почти каждый день. Они бродили по Вильнюсу, заходили в маленькие кафешки, где пахло корицей и горячим шоколадом. Эмилия много смеялась, рассказывая глупые истории из их гастрольной жизни, а Василиса слушала, изредка вставляя колкие замечания, от которых Эмилия начинала хохотать ещё громче. Однажды, сидя в парке, Василиса поймала себя на мысли, что не чувствует привычного напряжения. Ей было просто хорошо.       Она стала чаще публиковать фото в свои соцсети. Вильнюсские улочки, кружка кофе, размытая тень гитары на стене. Ничего личного, но подписчики заметили, что она улыбается чаще.       Аланас нарушил своё правило на двадцать третий день.       Они сидели на кухне. Она читала какую-то книгу, поджав под себя ноги, он пил чай и смотрел в окно. Их руки случайно столкнулись, когда она потянулась за сахарницей. Он не убрал свою ладонь сразу. Задержал. На две, три, четыре секунды дольше, чем следовало. Его пальцы накрыли её запястье, легонько, почти невесомо. Василиса подняла глаза. Нахмурилась.       — Ты сахар загораживаешь, — сказала она, абсолютно не смущенная.       Аланас убрал руку. Кивнул. Ничего не ответил. Она взяла сахар, насыпала две ложки и снова уткнулась в книгу. Он допил чай и ушёл в комнату, чувствуя, как внутри разгорается горькое, недоумённое раздражение.       Через несколько дней он попытался снова. Они возвращались от Йокубаса поздно вечером. Шли по набережной, и ветер с реки трепал её короткие волосы. Она что-то рассказывала про свою бабушку, про Ростов, про лето на кухне. Он смотрел на её профиль, освещённый фонарями, на её губы, которые произносили слова, которые он почти не слышал. Он остановился. Она тоже, обернувшись.       — Ты чего? — спросила она недоумённо.       Аланас шагнул к ней. Ближе. Достаточно близко, чтобы она ощутила запах его парфюма. Он поднял руку и заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Его пальцы задержались на её щеке, чуть дольше, чем нужно.       Василиса замерла. Её глаза расширились, но не от страха, скорее от концентрации, словно она решала сложную задачу и всё равно не могла её понять.       — У меня волосы растрепались? — спросила она, — Да, ветер дурацкий.       Он медленно убрал руку.       — Да, — коротко ответил Аланас, — Растрепались.       Она поправила волосы сама и пошла дальше, снова заговорив о чём-то своём. А он остался стоять на пару секунд, глядя ей в спину, и чувствуя, как смесь раздражения и лёгкого восхищения разливается по груди. Она была невыносима. Абсолютно, прекрасно невыносима. Как можно вот настолько не понимать намёки? Или же понимала, но не хотела отвечать. Надо прекращать это.       Аланас перестал пытаться. Или почти перестал. Но привычка касаться осталась. Он мог, проходя мимо, легко провести ладонью по её спине, просто чтобы обозначить присутствие. Мог, когда она мыла посуду, встать сзади и, потянувшись за полотенцем, ненадолго застыть, почти касаясь плечом её плеча. Она воспринимала это как часть новой жизни, как неотъемлемую вежливость.       Однажды на кухне она резала овощи. Он заваривал чай. И вдруг, без всякой причины, просто подошёл и взъерошил её волосы. Жест был собственническим, почти интимным. Она на секунду замерла, нож застыл в воздухе. Потом она просто улыбнулась своим мыслям и продолжила резать огурец.       — У тебя волосы уже отросли, — сказал он вместо тысячи слов, которые вертелись на языке. Как тема для разговора.       — Знаю, — она просто кивнула, — Надо подстричь.       Он не стал ничего объяснять. Бесполезно. Эти мысли почему-то вызывали у него улыбку.       Лукас постепенно оттаял. Он всё ещё бросал на неё подозрительные взгляды, но однажды, заметив, как она поправляет стойку микрофона, не выдержал и сказал: «Не туда тянешь. Поверни на себя». Она послушалась. С тех пор он начал здороваться первым.       Чем дольше она жила у него, тем сильнее привыкала. К его запаху, к его молчанию, к его привычке громко стучать по клавишам ноутбука, когда он злился. К тому, как он двигался по квартире в полудрёме, и как его голос становился ниже, когда он говорил с друзьями.       Она стала замечать, как часто её взгляд задерживается на его руках. Как сердце начинает биться быстрее, когда их плечи случайно соприкасаются в дверном проёме. Как она ждёт звука его ключей в замке по вечерам. Она списывала это на благодарность. На привычку. На всё что угодно, только не на простое и очевидное. Совсем скоро она начнёт осознавать, почему ей так нравятся все его движения.       А он ждал. Смотрел. Касался. И молчал. Потому что когда она наконец повернётся к нему и посмотрит не как на загадку, а как на человека, ей придётся сказать первой. Иначе она никогда не поймёт.       Она словно стояла на краешке крыши, глядя вниз. Ей казалось, что это очень далеко. А он стоял сзади и просто ждал, когда она сделает шаг. Уже в его сторону. Только один шаг. Они прожили вместе уже больше трёх недель. Может, четыре. Василиса перестала считать где-то на середине, когда её зубная щётка заняла законное место рядом с его стаканчиком.       Начало было незаметным.       Постепенно осознание своих чувств вновь вспыхнуло в ней. Раньше она скидывала всё на какие-то глупые реакции тела, а сейчас уже было глупо игнорировать очевидное.       Потом она начала ждать. Звук его шагов за дверью, поворот ключа в замке. Если он задерживался дольше обычного, она ловила себя на том, что смотрит в телефон, хотя никаких причин для беспокойства не было. Он не её парень. Но сердце всё равно пропускало удар, когда дверь открывалась.       Она стала замечать детали. Как он хмурится, когда пьёт слишком горячий чай. Как его пальцы постукивают по столу, когда он что-то придумывает. Как он поправляет отросшую чёлку — постоянно, несколько раз за разговор, и это почему-то бесило её до дрожи в пальцах.       И в какой-то момент она поняла, что это не «просто привыкла».       Она сидела на диване, подобрав под себя ноги, и смотрела в одну точку. Аланас ушёл на репетицию, в квартире было тихо, и в этой тишине мысли, которые она так старательно отгоняла, наконец догнали её. Она вспоминала его ладонь на своём запястье — ту самую, с сахарницей. Вспоминала, как он заправил прядь ей за ухо на набережной, и как его пальцы задержались на её щеке дольше, чем нужно. Она тогда списала это на ветер. На случайность. На его странную манеру общения.       Но случайности не повторяются изо дня в день.       Она вспомнила, как он касался её спины, проходя мимо. Как вставал слишком близко, когда она мыла посуду. Как взъерошил ей волосы на кухне — собственнически, по-хозяйски, — а она лишь улыбнулась и продолжила резать огурец, хотя сердце тогда ухнуло куда-то в пятки. Она оправдывала это всем, чем можно. Он просто тактильный человек. Он ко всем так относится. Ей кажется. Это всё благодарность за крышу над головой. Привычка. Совместный быт играет злую шутку с её восприятием.       Но чем больше она убеждала себя в этом, тем отчётливее понимала — дело не в привычке. Она не просто привыкла к его присутствию. Она ждала его. Она смотрела на его руки, когда он играл на гитаре, и чувствовала, как внутри всё сжимается от какого-то щемящего, незнакомого тепла. Она хотела, чтобы он прикасался к ней. Не по-дружески, не «обозначая присутствие», а осознанно. Чтобы его ладонь задержалась на её щеке не на пару секунд, а навсегда.       И от этого осознания ей стало страшно.       Страшно не от того, что он может исчезнуть. А от того, что если он исчезнет, ей станет больно. По-настоящему. Так, как не было давно.       Она полезла в телефон. Нашла объявление о съёме квартиры. Не в этом районе, подальше. Переписала номер владельца.       «Надо съезжать. Скоро. Пока не стало слишком поздно».       На следующий день Аланас ушёл на встречу с кем-то из знакомых музыкантов. Сказал, что вернётся к ужину. Не вернулся.       Василиса сидела на кухне, пила чай, смотрела в телефон. Написала ему: «Ты где?». Прочитал, но не ответил.       Через час — ещё одно сообщение: «Ужин остывает». Тоже прочитал, молчание.       Она злилась. На себя, что ждёт. На него, что не отвечает. Она не имела на это права. Он не её парень. Но внутри всё равно разрасталась глухая, тянущая обида.       В десять вечера она перестала писать.       «Пусть делает что хочет. Мне всё равно».       Она села на диван, включила какой-то фильм, но не смотрела. В голове прокручивались сценарии. С кем он? С женщинами? С друзьями? Пьёт? А если что-то случилось? Она отгоняла эти мысли, но они возвращались.       В полночь она почти убедила себя, что ей плевать. Почти.       Девушка услышала как во входной двери медленно поворачивается ключ. Да, она писала ему, но он не отвечал. Сейчас она напридумывала миллион развития событий, от убийства, но обычного, просто забыл, но почему-то не предвидела именно этого. Перед ней шатался Аланас. Он пришёл пьяный. Причём это обычно называется «вусмерть» пьяный. Парень шатался и придерживался за стены. Девушка выпучила глаза, не зная, как на это реагировать.       — Ты чего это? — только и смогла пролепетать она.       Растерянность постепенно переходила в злость. То есть она тут сидела и нервничала, пока он бухал с кем-то? Мог бы хоть предупредить, что его не ждать.       — Я ничего, — пробормотал он. Хотя, слова она там разбирала с трудом. Он еле выговаривал что-то. Василиса и представить не могла, что можно так пить. Её это всегда обходило стороной.       Девушка могла бы помочь ему раздеться, но что-то в ней буквально взбесилось. Хотя причина ясна. Она не могла кричать и что-то требовать, потому что он не её парень, он друг, который не обязан перед ней отчитываться. Он человек, который безвозмездно позволяет жить в его квартире. Девушка не может диктовать тут свои правила. Но тем не менее в ней всё равно играла обида. С кем он там проводил время? Её не касается.       Поэтому, никаких скандалов. Тем не менее, девушка не помогла ему снять куртку и пройти на кухню. Там он жадно пил воду, спасибо, что при этом наливая её в стакан. Хотела бы развернуться и просто уйти в другую комнату, но что-то останавливало. Она продолжала сверлить парня строгим взглядом, сложа руки на груди. Василиса не знала, как реагировать в такой ситуации. У них завтра концерт, а он в таком состоянии. Да, концерт вечером, но всё же.       Пока девушка думала, как будет приводить его в чувства утром, он тихо скатился по стенке. Хотя нет, вовсе не тихо. Успел задеть кастрюлю на плите, что с грохотом упала. Он всё-таки, как ни в чём не бывало, сел на пол. Что-то тихо бормотал себе под нос и вздыхал. Василиса слегка поморгала глазами и, не понимая, зачем это делает, уселась рядом с ним.       Она чуть-чуть нагнулась, пытаясь заглянуть в глаза парню. Но их закрывала отросшая чёлка, которую он всё время поправлял. Она хмыкнула самой себе. Ну да. Рука сама потянулась к его подбородку. Аланас лишь вздохнул странно, но не стал отдёргивать её. Голубые глаза были пьяны до ужаса. Девушка сомневается, что он будет что-либо помнить после такой ночки. Язык сам начал говорить за неё.       — Эх, ты. Ты знаешь, как я тебя люблю? — она шептала, зная, что он услышит. Рука сама прошлась по его щеке. Василиса была уверена в этом слове и вкладывала в него абсолютно весь нужный смысл. Именно «Люблю». Не «Ты мне нравишься» или «Ну есть какая-то симпатия».       За те дни, что она провела наедине с собой, а потом в его квартире о многом ей сказали. Он очень по-странному её привязал к себе в мае двадцать пятого года. Ей не удалось забыть те ощущения, а сейчас вместе с ним она получала новые. Любовь для неё много значит. И девушка никогда бы не стала разбрасываться такими словами. Она уже нашла себе квартиру, в которую можно съехать. Просто потому что так легче, чем видеть Аланаса каждый день, не зная, испытывает ли он то же самое? А так как в их мире любовь потихоньку обесценивалась и симпатия принималась за неё же, испытывать судьбу не хотелось. Она съедет скоро, даже списалась с владельцем квартиры. Но сейчас это способ выговориться, зная, что Аланас всё забудет.       — Меня? — знала бы она, что будь парень чуть трезвее, тот бы ни на шаг её не отпустил. Но увы, он мог говорить лишь звуками и что-то мямлить.       — Да, а ты шляешься непонятно где, — она хмыкнула обиженно. Теперь девушка понимала, почему часто показывают других женщин, которые «пилят» любимых за то, что те пришли пьяными. Она понимала, что сейчас бесполезно злиться, но не удержалась от подкола, — С какими-то девушками наверняка.       — Никаких девушек! — резво и неожиданно для обоих ответил он, как будто оправдываясь. Девушка сначала отшатнулась испуганно, а потом даже хихикнула.       Постепенно злость уходила, но осадок всё равно оставался. Девушка, поняв, что Аланасу уже чуть-чуть плохо, пожалела. С великим трудом она подняла его с пола и дотащила до кровати. Пусть так, чем на диване. Хоть и сегодня его очередь. Василиса, ещё чуть-чуть подумав, стянула с него джинсы. Лёгкое смущение одолело её, но дальше заходить не стала. Этого вполне достаточно.

***

      Утро после его пьяного возвращения выдалось тяжёлым и тихим. Аланас проснулся с чугунной головой и смутным, саднящим чувством внутри, будто он что-то упустил. Что-то очень важное. Он почти ничего не помнил — только обрывки: грохот на кухне, холодный пол, тепло чужих пальцев на своей щеке и тихий, как вздох, шёпот. Чей-то голос произносил слова, от которых даже сейчас, в похмельном тумане, что-то болезненно сжималось под рёбрами. Но память не давала ему точной картинки, оставляя лишь это тянущее, тревожное послевкусие.       Василиса с утра выглядела слишком спокойной. Она принесла ему таблетки и стакан воды, поставила на тумбочку у дивана и ушла на кухню, даже не спросив, как он себя чувствует. Ему показалось, или она действительно избегала смотреть ему в глаза?       Весь день, пока они готовились к концерту, они не разговаривали. Точнее, говорили, но как-то не так. Сухо. Только по делу.       — Подашь провод?       — Держи.       И всё. Ни одной лишней фразы.       Аланас кидал на неё задумчивые, долгие взгляды. Вот она помогает Йокубасу с барабанной установкой, и морщит нос, когда что-то идёт не так. Вот поправляет стойку, оглядывается на Лукаса, ожидая его молчаливого одобрения. Её движения были точными и собранными, но Аланас, сам не зная почему, чувствовал — что-то не так. Она была здесь, но словно уже одной ногой за дверью. И это тревожило его сильнее, чем остатки похмелья.       Концерт задерживали уже на час точно. Девушка не могла понять, что происходит. Все вокруг неё бегали. Организация подкачала. Не успели сделать вовремя банальные вещи. Василиса вместе с Йокубасом пыталась настроить барабаны, слушая, как ему удобнее, чтобы располагалась аппаратура. Парни, на удивление, привыкли к ней и уже не так настороженно реагировали на её присутствие. Что-то вроде, «Ну ходишь с нами и ладно, что ж делать с тобой». Девушка была благодарна, что никто не поднимает эту тему.       Аланас стоял в стороне, делая вид, что настраивает гитару, но на самом деле просто перебирал струны, глядя в одну точку. Мысль, засевшая в мозгу с самого утра — неясная, но настойчивая, — не давала покоя. Этот шёпот. Вчера кто-то что-то сказал. Василиса. Точно. Её голос звучал так… так нежно и горько одновременно. Он не мог вспомнить слова, но помнил интонацию, и от этого в груди всё переворачивалось.       Он устал ждать. Устал играть в эти гляделки, в касания «случайно», в молчаливые чаепития. Слова застряли где-то внутри, но сейчас, глядя на её сосредоточенное лицо, он понял: если она сделает этот шаг, то это будет шаг за порог. Из его квартиры. Из его жизни. Её взгляд этим утром был слишком отстранённым, как у человека, который уже всё для себя решил. Аланас этого допустить не мог.       Он дождался момента, когда она отошла за кулисы, чтобы принести воду, и пошёл за ней. В маленьком тёмном коридорчике, заставленном кофрами от аппаратуры, он мягко, но настойчиво перегородил ей дорогу. Она почти уткнулась носом в его грудь и замерла, подняв на него усталые глаза.       — Ты не даёшь мне пройти, — в глазах девушки не было злости, была лёгкая усталость и настойчивость. Вот что-что, а намёки она никогда не понимала.       В глазах Аланаса было что-то такое резкое и хитрое. Он свободно положил руки на её талию, сильнее прижимая к себе. Василиса, не сказать, что прям удивилась. Чуть-чуть смутилась, но вот не отменить того, как ей хотелось этого. Как хотелось, чтобы он прижимал ещё сильнее, неприлично, по-собственнически. Только он, другим она бы влепила пощёчину. Девушка никак не отреагировала против, поэтому это дало парню зелёный свет.       — А ты не даёшь мне тебя целовать, — слова были сказаны серьёзно, в глазах и не было намёка на смех.       Девушка вскинула брови, но не успела ничего ответить, как он быстро наклонился и поцеловал. Слишком резкие движения заставили её пошатнуться. Ладонь опустилась на стену, но и она уже не помогала. Он целовал настойчиво и беззастенчиво. Абсолютно не важно было, что группа и так уже задержала концерт. Ладонь переместилась на её щеку и большой палец прошёлся по покрасневшему месту. Она была абсолютно не против. Наоборот, даже чуть-чуть приподнялась на носочки. Василиса тянулась к Аланасу, боясь, что он сейчас пропадёт и всё это окажется её придурной выдумкой.       Они прерывали поцелуй и вновь его начинали, не заботясь, что кто-то увидит. В голове у Василисы пронеслась только одна отрезвляющая мысль: «Концерт». Она упёрлась ладонями ему в грудь и, тяжело дыша, чуть отстранилась.       — Иди, — выдохнула она, поправляя на нём ремень гитары, который сполз с плеча. — Тебя ждут.       Аланас смотрел на неё всё с той же хитрой, довольной ухмылкой, но в глазах плясали чёртики. Он коротко кивнул и, легко коснувшись её губ ещё раз — быстро, почти невесомо, — вышел к сцене.       Василиса прислонилась к холодной стене, пытаясь отдышаться и унять бешеное сердцебиение. Она коснулась пальцами губ, всё ещё чувствуя его напор. Квартира, номер владельца в телефоне — всё это вдруг показалось далёким и ненужным.       Концерт прошёл на ура. Аланас был в ударе — пожалуй, даже слишком. Он играл с какой-то злой радостью, и Василиса, стоя за кулисами, не могла отвести от него взгляда. Всё то же самое. Пальцы, гриф, его профиль в свете софитов. Только теперь она знала, каковы на вкус его губы, и как его руки по-хозяйски сжимают её талию.       Когда они уходили со сцены, Лукас, проходя мимо, задержал на ней взгляд чуть дольше обычного. Его глаза скользнули по её лицу, потом опустились на губы, где помада была безнадёжно смазана, несмотря на все её попытки её поправить. Он ничего не сказал. Лишь едва заметно приподнял одну бровь и прошёл дальше, к своему микрофону.       Аланас обнял Василису за плечи, притягивая к себе. Она уткнулась лицом в его плечо, пряча дурацкую, счастливую улыбку. Ей казалось, что она всё ещё стоит на краю крыши, но теперь у неё было достаточно причин, чтобы не шагнуть вниз, а просто повернуться и посмотреть на того, кто всё это время ждал её за спиной.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!