Глава 4.7

Тяжелый, раскаленный даже после захода солнца воздух летнего фестиваля оседал на коже липкой, неприятной пленкой. Он казался настолько густым, пропитанным испарениями влажного асфальта, приторно-сладкой ватой и горелым маслом от лотков с якисобой, что каждый вдох требовал осознанного физического усилия. Мамору с силой втиснул плечо между двумя смеющимися мужчинами, грубо пробивая себе путь. Жесткая ткань чужих пестрых юкат терлась о его голые руки, оставляя ощущение царапающего, чужеродного прикосновения. Он двигался вперед, словно ледокол во льдах, но человеческое море тут же безжалостно смыкалось за его спиной беспросветной, галдящей стеной. Сердце колотилось где-то в самом горле. Дыхание перехватывало — не от нехватки кислорода, а от того ледяного, парализующего ужаса, что расползался по венам, стальным обручем сдавливая ребра и замораживая внутренности вопреки летнему зною. Мамору в очередной раз вдавил палец в раскаленное стекло смартфона. Экран мигнул безнадежным тусклым светом, высветив издевательски перечеркнутую иконку сети. Тысячи людей, скопившихся на набережной в ожидании огней, намертво перегрузили вышки сотовой связи. Цифровой вакуум окончательно отрезал его от мира. Он до боли стиснул зубы. В черепной коробке, в такт пульсирующей в висках крови, раз за разом отдалялось безжалостное эхо: «Я клянусь тебе. Я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы сегодня вы посмотрели этот фейерверк вместе». Каким же самонадеянным идиотом он был. Он оставил Нино с Такеши на безопасной крыше, позволил Футаро уйти домой, слепо поверив, что держит ситуацию под контролем. И теперь пять девушек, домашних, совершенно не приспособленных к безжалостной стихии неуправляемой толпы, оказались разбросаны по этому карнавалу хаоса. Брошены на произвол судьбы исключительно по его вине. Внезапный отблеск желтого бумажного фонаря скользнул по ряду оскаленных морд у лотка с масками кицунэ. И именно там, на периферии зрения, сквозь мельтешение чужих лиц, возникло знакомое пятно. Светло-розовая ткань юкаты, мягко облегающая точеную фигуру. Асимметричная короткая стрижка, чьи пряди едва заметно шевелились от влажного ветра. Ичика. Мамору вкопался в землю так резко, что идущий следом парень с недовольным шипением врезался ему в спину. Воздух уже до отказа набрался в легкие для громкого оклика, но внезапный спазм свел горло, задушив звук на корню. Что-то в этой картине было кардинально не так. В расслабленной позе старшей из сестер не читалось ни капли растерянности или тревоги, свойственной потерявшемуся человеку. Она стояла чуть в стороне от основного людского потока, освещенная снизу холодным, мертвенным светом своего смартфона. На её губах играла та самая фирменная, едва уловимая полуулыбка — спокойная, отстраненная и читаемая, словно она смотрела забавное видео, а не находилась в эпицентре потерявшей контроль толпы. Тень отделилась от соседнего шатра. К Ичике бесшумно шагнул мужчина. Ему было около тридцати пяти, и в этом море цветастых традиционных одежд и обнаженных рук он выглядел до абсурда чужеродно: высокий, с идеальной военной осанкой, облаченный в безукоризненно скроенный, несмотря на жару, строгий светлый костюм. Мамору невольно прищурился, улавливая детали: гладко зачесанные волосы, аккуратные, словно выверенные по линейке тонкие усики, выдающие человека, маниакально следящего за собой. Мужчина не стал сокращать дистанцию до фамильярной. Он остановился ровно в шаге от нее и учтиво, с коротким поклоном кивнул. Ичика не вздрогнула от неожиданности. Она плавно убрала телефон в складки оби и ответила таким же выверенным, полным скрытого достоинства кивком. В этом безмолвном обмене жестами читалось пугающее, давно отрепетированное взаимопонимание. Никаких лишних слов, никаких объяснений или вопросов. Словно шестеренки давно запущенного механизма сошлись в пазы, они синхронно развернулись и скользнули в темный, узкий переулок между палатками, уходя прочь от слепящих огней и грохота набережной. — Ичика! — голос сорвался, больно оцарапав связки. Мамору рванулся вперед, уже не просто расталкивая, а безжалостно расшвыривая людей со своего пути, игнорируя возмущенные вскрики. — Ичика, стой! Но именно в этот момент на главной сцене грянули огромные барабаны тайко. Низкий, вибрирующий гул ударил по земле, отдаваясь дрожью в грудной клетке, смешиваясь с взрывом смеха, свистом первых петард и белым шумом тысяч голосов. Его отчаянный крик утонул в этой какофонии, как капля в бушующем океане. Розовая юката окончательно растворилась в густых тенях переулка. Она не обернулась. Не дрогнули плечи, не сбился ровный шаг. Мамору тяжело дышал, чувствуя, как по виску скатывается капля горячего пота. Он не знал, действительно ли физический грохот фестиваля поглотил его голос, или же старшая сестра Накано... просто намеренно, хладнокровно его проигнорировала. Челюсти сжались с такой силой, что заныли корни зубов. Пальцы скомкались в кулаки, ногти впились в огрубевшую кожу ладоней. Инстинкт требовал немедленно броситься вдогонку, вырвать её от этого подозрительного, вылизанного типа в костюме, потребовать ответов. Но холодный, безжалостный рассудок, пробившийся сквозь липкую пелену паники, диктовал иное. Ичика не была жертвой в этой ситуации. Она точно знала, с кем и куда идет. И судя по её ледяному спокойствию, она полностью контролировала свою игру. У него не было ни единого права тратить драгоценные, утекающие сквозь пальцы минуты на её преследование. Где-то здесь, в этом агрессивном море потных тел, оглушающего шума и слепящего неона, совершенно одна бродила Мику. Тихая, пугливо кутающаяся в себя Мику, для которой даже поход в переполненную школьную столовую всегда был сродни пытке. Сейчас она была похожа на хрупкий стеклянный сосуд, брошенный в безжалостные жернова мельницы. Самая уязвимая. Самая сломанная. Мамору резко развернулся на каблуках, в последний раз мазнув потемневшим взглядом по пустой аллее возле лотка с бумажными лисами. Опустив голову, чтобы не ловить в глаза свет праздничных гирлянд, он, словно ныряльщик перед затяжным прыжком на глубину, снова бросился в самую гущу ревущей, перемалывающей людей толпы. Эпицентр летнего фестиваля перестал быть местом праздника, мутировав в единую, безжалостно пульсирующую биомассу. Жара стояла невыносимая — влажный, густой воздух пах жареным в масле тестом, чужим потом и терпкой гарью неразорвавшихся петард, оседая на коже липкой, удушливой пленкой. Мику стояла, с силой вдавленная спиной в шершавую, еще хранившую дневной жар древесину какого-то закрытого торгового павильона. Тончайший голубой шелк её юкаты, выбранный и надетый с такой кропотливой тщательностью всего несколько часов назад, теперь безвозвратно измялся, потеряв форму. Идеально уложенные пряди волос растрепались, влажно липнув к щекам и тонкой шее. В побелевших от напряжения пальцах она судорожно, до боли в суставах, сжимала телефон. Гладкое стекло экрана отсвечивало мертвым глянцем. Ни одного деления сети. Цифровой вакуум безжалостно отрезал её от сестер, от привычной безопасности, от малейшей надежды на спасение. Глухой, искаженный статической трескотней голос из репродукторов где-то впереди торжественно объявил о скором начале светового шоу. И толпа отреагировала. Человеческое море качнулось с пугающей, неконтролируемой мощью, единой приливной волной устремляясь к ограждениям набережной. У Мику не было ни единого шанса устоять. Чей-то тяжелый, грубый локоть с размаху впечатался ей в плечо, сминая хрупкую ключицу. Она тихо, сдавленно охнула, судорожно взмахнув руками в отчаянной попытке ухватиться за ускользающую опору, но высокий, деревянный каблук традиционных гэта предательски скользнул по влажной, липкой от пролитого сиропа брусчатке. Стопа с хрустом подвернулась под неестественным углом. Вспышка острой, ослепляющей боли прострелила лодыжку, раскаленным гвоздем вонзаясь в нервы. Воздух мгновенно выбило из легких, а мир перед глазами на секунду поглотила звенящая белизна. Мику рухнула на затоптанный асфальт, больно ударившись коленями. Перспектива исказилась: теперь её горизонт состоял лишь из мелькающих в миллиметрах от лица подошв, пыльных сандалий и тяжелых кроссовок. Люди шагали прямо через неё, ослепленные ожиданием фейерверка, даже не опуская глаз на сжавшуюся в дрожащий комок фигурку в голубом шелке. Жесткая вибрация сотен тяжелых шагов отдавалась в грудной клетке гулом. Ледяной, липкий ужас стальными когтями сжал горло, намертво парализуя голосовые связки. Она оказалась абсолютно, безнадежно одна на самом дне этого ревущего человеческого океана, где её могли просто растоптать в пыль, даже не заметив. Горячие, злые слезы отчаяния обожгли глаза, прокладывая влажные дорожки сквозь осевшую на щеках пыль. И именно в эту секунду абсолютной, парализующей беспомощности, когда первобытная паника готова была окончательно затопить её разум, перед внутренним взором яркой, спасительной вспышкой возникло лицо Мамору. Память услужливо выхватила фрагмент: тишина кухни, спокойная, заземляющая уверенность в его голосе и то, как бережно, почти благоговейно его большие, мозолистые руки складывали её тонкие пальцы, обучая древней семейной молитве. «Может, если попросить очень сильно...» — его слова эхом пронеслись в сознании, став единственной нитью, удерживающей её над пропастью истерики. Зажмурившись до кровавых пятен под веками, Мику дрожащими, непослушными руками сложила ладони в тугой, неразрывный замок. Она прижала их к бледному лбу так сильно, что костяшки пальцев заломило, и, давясь собственными судорожными всхлипами, беззвучно прошептала во тьму под веками одну-единственную, отчаянную просьбу. Вложив в неё всю свою боль, весь свой страх и всю крупицу оставшейся надежды. И внезапно мир вокруг нее изменился. Оглушающая какофония фестиваля — грохот тайко, взрывы хохота, свист и топот тысяч ног — словно натолкнулась на толстую стеклянную стену, резко отдалившись и уступив место гулкой, пульсирующей вместе с ударами сердца тишине. Ослепительный, режущий глаза свет бумажных фонарей померк, когда на её заплаканное лицо легла плотная, прохладная тень. Мику замерла. Сердце пропустило болезненный удар. Медленно, с мучительной осторожностью, до ужаса боясь, что это лишь жестокая игра её сломленного рассудка, она разомкнула отяжелевшие веки. Прямо перед ней, отгородив её своей широкой спиной от безумного, сминающего всё на своем пути потока толпы, на одно колено опустился Мамору. Он выглядел так, словно только что прорвался сквозь линию фронта. Коричневые волосы, обычно собранные в строгий узел, растрепались, влажными прядями прилипнув к вискам. Заострившееся лицо блестело от пота, широкая грудная клетка под тонкой тканью тяжело и рвано вздымалась, жадно хватая воздух. Но всё это не имело значения по сравнению с его взглядом. В темных, расширенных от зашкаливающего адреналина ореховых глазах бушевал такой первобытный шторм из дикой, неприкрытой паники и сокрушительного, выбивающего почву из-под ног облегчения, что у Мику перехватило дыхание. — Мику... — звук сорвался с его пересохших губ надломленным, едва слышным хрипом, в котором уместилась вся тяжесть пережитого им кошмара. Он не стал тратить драгоценные секунды на пустые утешения или бессмысленные вопросы о том, в порядке ли она. В эпицентре бурлящего, паникующего хаоса Мамору оставался пугающе собранным. Один быстрый, цепкий взгляд на её сжавшуюся фигурку и неестественно вывернутую стопу сказал ему всё. Проигнорировав глухие удары чужих локтей и коленей о свою спину, он тяжело опустился на оба колена прямо на затоптанную, липкую от пролитых напитков брусчатку. Его большие ладони уверенно, но с ювелирной осторожностью легли на её лодыжку. Как тогда, в тихом парке, когда мир казался таким простым и безмятежным, он бережно подхватил её ступню. Пальцы, огрубевшие от постоянных тренировок, нащупали ремешки и почти невесомым движением освободили ногу из плена тяжелой деревянной гэта. Контраст был разительным: его горячие, мозолистые подушечки пальцев и её ледяная от шока, стремительно наливающаяся багровым отеком кожа. Как только он чуть сильнее надавил на поврежденный сустав, изучая масштаб травмы, Мику судорожно втянула влажный воздух сквозь стиснутые зубы и тихо, по-звериному зашипела, рефлекторно подавшись назад. — Сильное растяжение, — констатировал Мамору. В его глубоком, ровном голосе не было ни капли паники — лишь сухой медицинский факт, призванный отрезвить и успокоить. — Идти сама ты не сможешь. Он поднялся на ноги, одним плавным движением развернулся к ней спиной и снова опустился, теперь уже на корточки. Темно-фиолетовый шелк его юкаты натянулся, очерчивая рельеф широких, напряженных плеч. — Залезай. Мику замерла, но её колебания длились не дольше удара сердца. Рациональная часть разума слабо запротестовала, напоминая о том, насколько она тяжелая в этих многослойных традиционных одеждах, но пульсирующая боль в ноге и инстинктивная тяга к безопасности оказались сильнее. Она неуверенно подалась вперед, обвивая тонкими, дрожащими руками его крепкую шею. Мамору не стал медлить — он уверенно подхватил её под бедра и плавно выпрямился, словно она не весила ровным счетом ничего. Оказавшись прижатой грудью к его широкой спине, Мику вдруг осознала, насколько интимным было их положение. Сквозь плотную ткань её собственного кимоно пробивался ровный, успокаивающий жар его тела. Фестивальная вонь жженого сахара и горелого масла отступила. Здесь, в её крошечном убежище, пахло только им: легкой соленостью пота после отчаянного бега по набережной, терпкой прохладой свежего кедрового одеколона и чем-то еще — неуловимым, первобытно-мужским запахом абсолютной надежности. Мику медленно прикрыла отяжелевшие веки, прячась от слепящего мельтешения неоновых вывесок. В груди разлилось странное, щемящее тепло. Если бы на месте Мамору сейчас оказался Футаро, он, несомненно, тоже не бросил бы её. Он бы взвалил её на спину, тяжело вздыхая, и всю дорогу бурчал бы о её неосторожности, неся её исключительно из чувства бесконечного долга. Но с Мамору всё ощущалось иначе. Его руки держали её крепко, но с такой благоговейной осторожностью, словно боялись разбить. В его хватке не было тяжести принуждения. С ним она чувствовала себя не досадной помехой, а величайшей, хрупкой драгоценностью. Он нес её прочь от ревущего эпицентра давки. Его шаги были удивительно мягкими; он пружинил на ногах, плавно огибая хаотично мечущихся людей, словно ледокол, прокладывающий безопасный фарватер, чтобы ни один лишний толчок не отдался болью в её поврежденной лодыжке. — Знаешь, — внезапно нарушил он тишину. Его глубокий баритон мягко завибрировал в грудной клетке, и эта вибрация приятной волной передалась телу Мику. Он явно пытался отвлечь её от боли. — Помнишь, в библиотеке, когда мы только обменялись Инстаграмами... я тогда сказал, что вчерашний день был похож на свидание? Сердце Мику, до этого бившееся в монотонном ритме усталости, внезапно пропустило болезненный, сладкий удар. Дыхание перехватило. — П-помню... — выдохнула она, и её голос предательски дрогнул. — Тогда... — Мамору чуть повернул голову. Периферийное освещение от проплывающих мимо бумажных фонариков выхватило из полумрака профиль его лица: прямой нос, твердую линию подбородка и мягкую, обезоруживающе теплую улыбку, коснувшуюся уголков губ. — Считай, что это наше второе свидание. Экстремальное, правда, но какое есть. Одно короткое слово — «свидание» — сработало как детонатор. По нервным окончаниям Мику пробежал обжигающий электрический разряд, мгновенно стирая из сознания пульсирующую боль в суставе. Кровь прилила к лицу с такой силой, что щеки вспыхнули невыносимым жаром. Ей на секунду показалось, что эта краска смущения способна осветить темную улицу, на которую они свернули. — Ари-кун... — едва слышно прошептала она. Эмоции, слишком долго сдерживаемые внутри страхом и болью, теперь переполняли её до краев. — Можно я... Она не стала дожидаться ответа. Наплевав на остатки смущения, Мику робко, но с отчаянной потребностью в близости, прижалась к нему еще плотнее. Она спрятала свое пылающее лицо, уткнувшись носом в горячий, влажный изгиб его шеи и ключицы. Мамору на долю секунды замер, его мышцы инстинктивно напряглись от столь откровенного жеста, но уже в следующее мгновение он полностью расслабился. Его большие ладони на её бедрах сжались чуть крепче и одновременно с этим — невыносимо нежно. Мику жадно вдыхала аромат его кожи, закрыв глаза и вслушиваясь в мерный, сильный стук его сердца, бьющегося прямо под её ребрами. «Как? — билась в её кружащейся голове одна-единственная, ослепительно ясная и по-детски восторженная мысль. — Как у такого парня... такого сильного, непоколебимого, но такого нежного и внимательного... до сих пор нет девушки?» Они нашли тихую, уединенную скамейку на вершине пологого холма, спасительно отгороженную от суеты основных павильонов густой, темной стеной стриженого кустарника. Сюда почти не долетал удушливый запах перекаленного масла и сладкой ваты, уступая место прохладному, чистому аромату влажной земли и согретой за день листвы. Внизу, у подножия, продолжал бесноваться человеческий океан, сливаясь в единый низкий гул, но здесь царил хрупкий, почти звенящий покой. Прямо над ними раскинулся бездонный бархат ночного неба, набрякший тяжелым, торжественным ожиданием — бескрайнее полотно, готовое вот-вот взорваться россыпью огненных хризантем. Мамору остановился. Он опустился на одно колено и медленно, с затаенным дыханием, словно держал в руках тончайшую фарфоровую куклу, чьи шарниры могли рассыпаться от малейшего неосторожного движения, усадил Мику на прохладные деревянные рейки скамьи. — Сиди здесь, — его голос прозвучал глухо, грудная клетка тяжело вздымалась после долгого подъема. — Я мигом. Мне нужно найти лед или что-то холодное для твоей ноги. Никуда не уходи. Он сорвался с места прежде, чем она успела кивнуть, мгновенно растворившись в густых тенях аллеи. Оставшись одна в обволакивающем полумраке, Мику почувствовала, как остатки адреналина покидают кровь, оставляя после себя знобящую пустоту. Липкий, холодный страх одиночества вновь пополз вверх по позвоночнику, сжимая горло спазмом. Но не успела эта паника пустить корни в её сознании, как мелкий гравий заскрипел под уверенными, быстрыми шагами. Он отсутствовал меньше двух минут. Широкая фигура вынырнула из темноты, тяжело и рвано втягивая ночной воздух. Не тратя времени на лишние слова, Мамору вновь оказался перед ней на коленях. Его большие, горячие пальцы бережно обхватили её пульсирующую жаром лодыжку. В следующее мгновение к распухшему суставу прижалась ледяная жестяная банка, заботливо обернутая в несколько слоев тонкой бумажной салфетки, чтобы промерзший металл не обжег нежную кожу. Резкий контраст температур заставил Мику судорожно выдохнуть, но уже через пару секунд пульсирующая агония начала отступать. Раскаленный нерв сдался, уступая место спасительному, покалывающему онемению. — А это — внутрь, — произнес он, хрипло сглотнув, и протянул ей вторую банку, покрытую крупными, ледяными каплями конденсата. Влага холодинила дрожащие пальцы. Мику машинально приняла напиток, опуская непонимающий взгляд на гладкий алюминиевый цилиндр. В слабом, мерцающем свете далекого бумажного фонаря, едва пробивающемся сквозь листву, она сфокусировалась на этикетке. Темно-зеленый фон. Знакомый строгий шрифт. Матча сода. Воздух застрял у неё в трахее. Девушка замерла, её расширенные глаза неотрывно смотрели на банку. Разум отказывался укладывать это в логическую цепочку. На летнем фестивале, где царила монополия приторной колы, безликих сладких лимонадов и дешевого пива, в самом эпицентре неконтролируемого хаоса и давки, он каким-то немыслимым образом разыскал именно этот редкий, специфический вкус. Не первую попавшуюся газировку для галочки. Её любимый напиток. — Я... я помню, — Мамору прервал затянувшуюся тишину. Его обычная непоколебимая уверенность вдруг дала едва заметную трещину. Он неловко потер затылок широкой ладонью и отвел взгляд в сторону, пряча глаза в тени упавшей на лоб пряди волос. — Когда вы с Ёцубой тогда пришли в библиотеку, ты пила именно её. Подумал, что тебе понравится. Слова ударили под дых, выбивая последние остатки самообладания. Грудь Мику судорожно сжалась. Она почувствовала, как в уголках глаз снова собирается влага, но на этот раз в ней не было ни капли боли, страха или горечи. Это были горячие слезы абсолютного, переполняющего её до краев счастья. Толстая защитная скорлупа, которую она годами скрупулезно возводила вокруг своего сердца, осыпалась мелкой, бесполезной пылью. Этот парень, этот невероятный человек, сидевший сейчас перед ней на коленях, замечал такие крошечные, незначительные детали её существования, о которых не догадывался никто в целом мире. Он помнил. Он искал. Ради неё. Сжав прохладную баночку так сильно, что тонкий металл тихо скрипнул, Мику сделала глубокий, прерывистый вдох. Сердце колотилось о ребра обезумевшей птицей, отдаваясь гулом в ушах. Она больше не могла прятаться. Больше не хотела молчать. — Ари-кун... — её голос прозвучал едва громче шелеста листьев, вибрируя от колоссального внутреннего напряжения и сдерживаемых чувств. Она подняла лицо, устремив блестящий, открытый взгляд прямо в темную глубину его ореховых глаз. В них отражались далекие фестивальные огни. — Я хотела сказать... что ты мне... — Извините за беспокойство! Бодрый, невыносимо звонкий и поставленный женский голос ударил по барабанным перепонкам. Звук распорол плотную, наэлектризованную интимную тишину между ними с безжалостностью бритвенного лезвия, разрезающего тончайший шелк. Иллюзия хрупкого уединения разлетелась вдребезги с пронзительным звоном. Резкий, почти театрально-бодрый женский голос ударил по натянутым нервам, как смычок по порванной струне. Мамору крупно вздрогнул. Все его тело, расслабленное мгновением интимной тишины, рефлекторно сжалось в стальную пружину. Он резко обернулся, заслоняя собой горизонт. Мику издала приглушенный, сдавленный писк — звук застрял где-то в перехваченном спазмом горле. Из обволакивающей темноты парковой аллеи на них надвинулись две фигуры. В тусклом свете далеких фонарей неестественным глянцем блеснули пластиковые планшеты и крупные бейджи на груди двух молодых женщин. От них исходил резкий аромат тяжелых цветочных духов, который мгновенно перебил тонкие запахи ночной листвы и кедрового одеколона Мамору, безжалостно напоминая о том, что внешний мир никуда не исчез. — Добрый вечер! — затараторила первая, нависая над их скамейкой. Её губы растянулись в ослепительной, профессионально-отрепетированной улыбке, не касающейся холодных глаз. — Мы представляем журнал «Токио Лайфстайл». Проводим ежегодный социальный опрос среди пар, пришедших на фестиваль фейерверков. Ответите на пару коротких вопросов? Вы ведь встречаетесь, верно? Слово «встречаетесь» повисло в густом воздухе, пульсируя, словно оголенный провод. Химическая паника мгновенным токсичным выбросом ударила Мику в голову. Кровь отхлынула от лица, оставив на губах привкус железа. Ситуация, направленное на них агрессивное внимание незнакомых, сканирующих людей, сам смысл заданного вопроса — всё это обрушилось на неё неподъемной бетонной плитой. Социальная тревога, её вечный, безжалостный надзиратель, впилась когтями в легкие. Мику инстинктивно вжалась в жесткие деревянные рейки скамьи, но этого оказалось недостаточно. Ей нужно было укрытие. Спасение. Не осознавая собственных действий, она резко подалась вперед и буквально впечаталась лицом во влажный, пахнущий теплом фиолетовый шелк на спине Мамору. Её тонкие пальцы судорожно, до побелевших костяшек и боли в суставах, вцепились в ткань его юкаты. Она спряталась за его широкими плечами, как за каменной стеной, часто и мелко дрожа. Мамору замер. Сквозь слои ткани он отчетливо почувствовал её колотящееся сердце и крупную, неконтролируемую дрожь, сотрясающую её хрупкие плечи. Шестеренки в его голове провернулись с пугающей скоростью. Отрицать их статус сейчас, начать сбивчиво объяснять, что они просто друзья, оказавшиеся в двусмысленной ситуации — значило неминуемо спровоцировать новые вопросы. Это привлекло бы еще больше хищного внимания к Мику, которая и так находилась на грани панической атаки. К тому же, горячий шепот собственных слов, сказанных всего полчаса назад — «считай, что это наше второе свидание», — всё еще жег ему язык. Его спина выпрямилась. Мышцы под пальцами Мику напряглись, когда он расправил плечи, полностью перекрывая журналисткам обзор на съежившуюся девушку. Мамору повернулся к женщинам. Тревога в его глазах исчезла, уступив место обезоруживающей, абсолютно уверенной и спокойной улыбке, от которой веяло непоколебимым мужским обаянием. — Да, мы пара, — его голос прозвучал ровно и глубоко, без единой фальшивой ноты. — Что именно вы хотели узнать? Интервьюеры оживились, как гончие, почуявшие след. Тишину разорвал сухой, деловитый щелчок шариковых ручек. — Как здорово! — заворковала первая, быстро чиркая что-то в бланке. — Как долго вы уже вместе? — Несколько недель, — Мамору не взял ни секунды на раздумья. Он плел эту ложь с такой безупречной естественностью, словно констатировал факт того, что небо темное. Ложь, которая базировалась на их реальном прошлом. — Но мы стараемся постоянно проводить время вместе. Почти каждый день. Знаете, совместные занятия, библиотеки... а вот теперь — фестиваль фейерверков. Свидания стали для нас приятной, неотъемлемой рутиной. За спиной Мамору время остановилось. Мику перестала дышать. Её собственные легкие горели от нехватки кислорода, но она не смела сделать вдох. Сердце колотилось о ребра с такой сокрушительной силой, что ей казалось, будто этот оглушительный барабанный бой сейчас непременно услышат все вокруг. Свидания. Вместе. Почти каждый день. Он не просто подыграл, он превратил их неловкие встречи за учебниками в историю романтических отношений, и это звучало так правильно, так естественно, что грани реальности начали стираться. — Ого, как романтично! В наше время редко встретишь парней, которые ценят такие тихие моменты, — искренне умилилась вторая женщина, прижав планшет к груди. — А если честно... как бы вы оценили ваше самое первое впечатление о ней по десятибалльной шкале? Воздух сгустился. Мамору не стал отвечать сразу. Он медленно повернул голову. Его взгляд скользнул через плечо, останавливаясь на побелевших, дрожащих пальцах Мику, намертво сжимающих его кимоно. Защитная, почти агрессивная улыбка, предназначенная для чужаков, исчезла с его лица. Её сменило выражение такой пронзительной, обнажающей душу нежности, что оно казалось слишком личным для глаз посторонних. — Десять из десяти, — произнес он. В этих словах больше не было игры или бравады. Твердость, с которой они сорвались с его губ, заставила ночной воздух задрожать. — Без вариантов, — добавил он, и его голос чуть понизился, обретая бархатную, вибрирующую глубину. — Она потрясающая. Жар хлынул к лицу Мику с новой силой. Электрический разряд пробежал по позвоночнику до самых кончиков пальцев ног. Десять из десяти. Потрясающая. Слезы, которые она едва удержала минуту назад, снова подступили к глазам — горячие, обжигающие капли абсолютного, неверящего счастья. — Ой, а почему она так прячется? — со смешком нарушила момент первая журналистка. Задетые любопытством, её глаза хищно блеснули, и она сделала шаг в сторону, пытаясь заглянуть за монолитную фигуру парня. — Дайте же нам посмотреть на эту счастливицу! Пространство между ними мгновенно наэлектризовалось. Мамору неуловимым, но жестким движением сместился в сторону, блокируя чужой взгляд. Его плечо стало абсолютным, непроницаемым щитом. Температура его голоса упала на несколько градусов, сохраняя внешнюю вежливость, но обзаведясь стальным, предупреждающим каркасом. — Моя девушка просто очень стеснительная, — произнес он. Он намеренно выделил словосочетание «моя девушка», понизив тон до доверительного, почти интимного полушепота, словно открывал им величайшую тайну, но в то же время устанавливая непреодолимую границу. — И я предпочитаю не смущать её лишний раз. Думаю, для вашего опроса этого вполне достаточно? Хорошего вечера. Жесткий, настороженный каркас, который Мамору мгновенно возвел вокруг них, сработал безотказно. Журналистки, еще секунду назад готовые вцепиться в них мертвой хваткой ради пикантного материала, внезапно растеряли весь свой хищный, назойливый напор. Натолкнувшись на эту глухую, но такую обезоруживающе-нежную мужскую защиту, они буквально растаяли. В их прищуренных глазах профессиональный интерес сменился искренним, почти завистливым умилением. — Ох, простите нас еще раз за беспокойство! — проворковала первая, уже без заученной фальши, а с какой-то девичьей теплотой. — Отличного вам вечера! Вы прекрасная пара! Синхронно поклонившись, они поспешно ретировались. Сухой хруст гравия под их туфлями становился всё тише, пока окончательно не растворился в густом мареве ночного парка. Удушливый шлейф их тяжелого цветочного парфюма рассеялся, вновь уступая место чистому аромату влажной листвы, остывающей земли и терпкого кедра. Как только последние отзвуки чужих шагов поглотила спасительная темнота аллеи, Мамору с шумом, протяжно выдохнул, словно пловец, вынырнувший на поверхность после долгого погружения на задержке дыхания. Мику физически, сквозь слои ткани, ощутила, как каменное напряжение, сковывавшее его широкую спину, мгновенно испарилось. — Прости за это, — его глубокий голос, лишенный недавней уверенной стали, теперь звучал скомкано и отчасти виновато. Он издал короткий, неловкий смешок, так и не обернувшись. Мамору сознательно оставался сидеть к ней спиной, выстраивая между ними безопасную дистанцию, чтобы не просвечивать её заплаканное, пылающее лицо своим взглядом. — Это был самый быстрый и бескровный способ от них избавиться. Надеюсь... я не наговорил лишнего. Мику ничего не ответила. Её пересохшие губы были просто не способны сформировать ни единого звука, а в горле стоял тугой, пульсирующий ком. Она не отстранилась. Напротив, зажмурившись, девушка с отчаянной, почти пугающей потребностью уткнулась лицом прямо между его лопаток. Сквозь плотную ткань его одежды она отчетливо осязала каждый контур его крепких, разгоряченных мышц, чувствовала ровное, глубокое биение его сердца, отголосками отдающееся в её собственной грудной клетке. Мелкая, лихорадочная дрожь сотрясала её тело, проходя от кончиков онемевших пальцев до самых корней волос. Но это больше не был озноб первобытного страха перед толпой или липкий холод социальной паники. Это была сладкая агония рушащихся стен. Она была потрясена до самого основания своей души. Её мозг, привыкший к бесконечному самобичеванию, лихорадочно прокручивал секунды недавнего прошлого. То, с какой молниеносной, естественной грацией он встал между ней и враждебным вниманием, превратив себя в абсолютный монолитный щит. То, как ровно и непоколебимо его голос произнес слова «моя девушка», не оставив чужакам ни единой щели для сомнений или насмешек. И то... то, что он оценил её — забитую, скучную, вечно прячущуюся за длинной челкой и наушниками Мику — на десять из десяти. Он назвал её потрясающей. Даже зная, какой отвратительно колючей, подозрительной и надменной она была с ним в тот их первый день. Он не держал зла. Он смотрел сквозь её дешевую броню и видел её саму. В этот момент в её сознании наступила звенящая, обжигающая ясность. Никто. Ни один вылощенный, самовлюбленный парень из их элитной академии, никто из тех, кто привык оценивать девушек по оценкам, внешности или социальному статусу, никогда бы не проявил к ней такого искреннего, глубинного и бескорыстного участия. Никто бы не стал в одиночку продираться сквозь обезумевшую толпу. Никто бы не искал проклятую матча-соду в эпицентре хаоса просто потому, что помнил её вкус. Никто бы не нес её на спине, бережно обходя острые камни, чтобы не потревожить вывихнутую ногу. Мамору был феноменом. Аномалией в её сером мире. Один на миллион. И этот один на миллион сейчас был здесь, полностью принадлежал этому мгновению. С ней. Внезапно воздух вокруг них уплотнился, словно перед грозой. Низкий, пронзительный свист вспорол тишину небес. А затем грянул взрыв. Первый залп главного фейерверка ударил с оглушительным, первобытным раскатом, от которого, казалось, содрогнулись деревянные рейки скамейки под ними. Абсолютная тьма над их головами с треском раскололась, извергая тысячи ослепительных, кипящих осколков. Гигантская хризантема из чистого, расплавленного золота распустилась в зените, заливая деревья, дорожки и их сжавшиеся фигуры невыносимо ярким, пульсирующим светом, безжалостно стирая ночные тени. И под этот грандиозный, всепоглощающий грохот, стирающий любые мысли и сомнения, под проливным дождем из медленно опадающих золотых искр, Мику сделала то, чего никогда бы не позволила себе в тишине. Она подалась еще вперед. Пальцы, до этого судорожно сжимавшие ткань на его плечах, медленно разжались, превращая жесткую хватку в нежное, отчаянное объятие. Зажмурив глаза так сильно, что под веками вспыхнули собственные фантомные огни, она приоткрыла дрожащие губы. Её прерывистое, горячее дыхание обожгло его спину сквозь шелк. И едва слышно, одним лишь невесомым движением губ, надежно спрятанным в реве разрывающихся небес — так, чтобы он пока ни за что не услышал, но чтобы Вселенная, наконец, зафиксировала эту непреложную истину, — она прошептала самые пугающие, самые важные в своей жизни слова: — Я люблю тебя, Мамору.