Глава 4.6

Воздух токийского вечера был густым, почти осязаемым, пропитанным липкой августовской духотой и сладковатым запахом жареной якисобы, доносившимся с главных аллей. Далекий, ритмичный рокот барабанов тайко пульсировал где-то на периферии сознания, смешиваясь со стрекотанием невидимых цикад. Но все эти звуки словно утонули в тяжелой патоке, когда короткая фраза сорвалась с девичьих губ. «Ради нашей покойной мамы». Дыхание Мамору оборвалось. Безупречно отлаженный механизм его разума, привыкший жонглировать формулами, вычислять вероятности и выстраивать холодные поведенческие стратегии, со скрежетом остановился. До этой самой секунды в его картине мира сестры Накано занимали вполне понятную нишу: избалованные наследницы огромного состояния, не знающие цены труду и реальным проблемам. Развод родителей? Вполне логичное допущение для элитарных кругов, легкая социальная царапина. Но смерть? Это слово имело совершенно иной вес. Оно отдавало могильным холодом. Осознание чужой, невосполнимой утраты тяжелым свинцовым шаром прокатилось по пищеводу, оставив после себя тошнотворное чувство вины и тупую физическую боль под ребрами. Он перевел взгляд на Мику. Свет старого паркового фонаря выхватывал из полумрака лишь часть её лица. Девушка стояла, сутулившись, словно невидимый груз придавил её к раскаленной за день земле. Нежно-голубой шелк юкаты с узором из белых гортензий задрожал — её хрупкие плечи сотрясались от мелкой, прерывистой дрожи. Она до побеления кусала нижнюю губу, зажмурившись так сильно, что на висках проступили тонкие венки. Мику отчаянно пыталась загнать боль обратно, глубоко внутрь, но природа брала свое. Крупные, горячие капли прорвали плотину ресниц, оставляя блестящие влажные дорожки на бледных щеках. С тихим, едва различимым стуком они разбивались о сухую древесину её гэта, расползаясь темными, круглыми пятнами. Гравий сухо хрустнул под подошвами его обуви, когда Мамору сделал шаг вперед. Он не стал искать правильных слов; перед лицом настоящей, неприкрытой скорби любая заученная фраза прозвучала бы как фальшивая, дешевая монета. Вместо этого он поднял руки, на секунду замерев в воздухе, словно боясь обжечься, а затем осторожно, почти благоговейно сомкнул их за её спиной. Это было крепкое, надежное объятие — сработала мышечная память тела, вспоминающего те долгие вечера, когда он точно так же прижимал к себе собственную, измученную болезнью мать, пытаясь передать ей хоть крупицу своего тепла. Из груди Мику вырвался сдавленный, болезненный всхлип, похожий на стон раненой птицы. Её последнее сопротивление рухнуло. Она подалась вперед, всем своим легким весом опираясь на него, и уткнулась горячим лбом в его грудь. Тонкие, дрожащие пальцы вцепились в плотный фиолетовый шелк его кимоно, сминая ткань с такой силой, что побелели костяшки. Сквозь слои одежды Мамору кожей почувствовал обжигающую влагу её слез. Медленно, чтобы не разрушить эту хрупкую иллюзию безопасности, он поднял ладонь и опустил её на затылок девушки. Его пальцы скользнули по гладким, аккуратно уложенным прядям, мерно и успокаивающе поглаживая. От её волос исходил тонкий, прохладный аромат зеленого чая и сладковатого шампуня — запах чистоты, так резко контрастирующий с горечью момента. Мысли в его голове неслись бурным потоком, сталкиваясь и путаясь. Она обнажила эту кровоточащую рану перед ним. Не перед Ичикой, чья беззаботная улыбка служила вечным щитом. Не перед Нино, чья агрессия выжигала всё вокруг. Перед ним. И в этот миг тишины, нарушаемой лишь их синхронизирующимся дыханием, сознание Мамору пронзила ослепительная, болезненно-четкая вспышка. Нино. Пазл, который никак не хотел складываться в единую картину, вдруг обрел идеальные, пугающие очертания. Её маниакальная одержимость уборкой. Её кулинарное мастерство, доведенное до абсолюта. Её яростная, иррациональная, почти звериная враждебность к любому, кто пытался переступить порог их пентхауса. Её готовность пойти на любые жертвы, лишь бы не дать сестрам отдалиться друг от друга. Нино никогда не была просто стервой, упивающейся властью. Когда их идеальный мир рухнул, она — средняя из пяти — молча подобрала корону павшей матери. Она добровольно взвалила на свои плечи этот невыносимый крест, пытаясь склеить разлетающиеся осколки семьи своими собственными, еще детскими, изрезанными в кровь руками. Мамору медленно прикрыл глаза, чувствуя, как спазм сжимает горло. В груди, там, где секунду назад пульсировала лишь жалость, начало разливаться глубокое, всепоглощающее чувство уважения. «Нино… ты настоящая женщина, держащая на себе свод этого хрупкого храма. Прости меня. Прости мою слепоту». Воздух между ними показался холодным, когда он мягко, но настойчиво взял Мику за плечи и чуть отстранил от себя. Девушка нехотя подняла лицо. Её глаза, обычно скрытые за пеленой равнодушия, сейчас покраснели, припухли и смотрели на него с пронзительной, отчаянной уязвимостью. — Мику, послушай меня, — его голос звучал низко, вибрируя от внутренней силы; в нем не осталось ни единой ноты сомнения, только холодная, непоколебимая сталь. — Я клянусь тебе. Я переверну этот город вверх дном, я сломаю любые преграды, но сегодня вечером вы посмотрите этот фейерверк. Все пятеро. Плечом к плечу. Именно так, как она бы этого хотела. Она вглядывалась в его темные, ореховые глаза несколько долгих секунд, ища там хоть каплю пустой бравады, но находила лишь монолитную уверенность. Напряжение, сковывавшее её лицо, начало медленно отступать. Слабая, робкая улыбка тронула её дрожащие губы. Тыльной стороной ладони она смахнула остатки слез, оставляя на щеках влажные полосы. Глубоко вдохнув тяжелый вечерний воздух, Мику медленно кивнула. Они развернулись и, ступая в унисон, зашагали прочь от спасительной полутьмы парка — обратно, навстречу слепящим огням и нарастающему гулу фестиваля. Мягкая полутьма парковых аллей осталась позади, уступив место пульсирующему, раскаленному сердцу фестиваля. Главный перекресток встретил их ослепительной стеной света — сотни бумажных фонариков-тётинов раскачивались над головами, отбрасывая дрожащие золотисто-оранжевые блики на вспотевшие лица прохожих. Плотная, непрерывно движущаяся толпа дышала как единый живой организм, излучая тяжелый, влажный жар августовского вечера. Звуковой фон обрушился на них водопадом: пронзительный, вибрирующий свист бамбуковых флейт, глухой ритм барабанов тайко, многоголосый смех и непрерывный, дробный стук деревянных гэта по вымощенной камнем мостовой. Воздух здесь был густым, почти осязаемым. В нос немедленно ударил агрессивный, вызывающий слюноотделение аромат шкварчащей на раскаленных железных листах лапши якисоба, густо политой кисло-сладким соусом, который причудливо смешивался с приторной, липкой сладостью жженого сахара от карамельных яблок у соседнего прилавка. Тройка сестер выделялась даже в этой бурлящей человеческой реке. Ичика, Нино и Ёцуба ждали их у деревянного лотка, фасад которого был густо увешан гротескными масками лисиц-кицунэ и рогатых óни. Едва Мамору и Мику успели сделать несколько шагов в их сторону, как Ёцуба, словно почувствовав их приближение каким-то скрытым животным чутьем, резко обернулась. На её лице, за секунду до этого лучившемся беззаботным восторгом, всё еще играла широкая, беспечная улыбка. Но стоило её взгляду сфокусироваться на сестре, как эта улыбка рассыпалась в прах. Спортивная, натренированная наблюдательность Ёцубы мгновенно выхватила из полумрака детали: болезненную припухлость век Мику, воспаленные белки глаз и всё еще влажные, поблескивающие в свете фонарей дорожки на её неестественно бледных щеках. — Эй... — голос Ёцубы, обычно звенящий жизнерадостным колокольчиком, внезапно просел, завибрировав низкими, почти хищными нотками. Фирменная зеленая лента на её макушке, казалось, нервно дернулась, ощетинившись, словно уши рассерженной дикой кошки. Она не стала тратить время на расспросы. Её тело, привыкшее к взрывным стартам на беговых дорожках, среагировало быстрее мысли. Ёцуба решительно шагнула вперед, агрессивно сокращая дистанцию. Её пальцы вцепились в края рукавов праздничного зеленого кимоно, грубо и резко засучивая плотный шелк вверх, обнажая крепкие предплечья. В этой стойке, с напрягшимися плечами и потемневшим от ярости взглядом, она выглядела так, словно фестивальная улица внезапно превратилась в подпольный боксерский ринг. — Друг или нет, — процедила она сквозь стиснутые зубы, и в её голосе не было ни капли привычной дурашливости, — но если ты обидел Мику, я тебе сейчас все ребра пересчитаю! Что ты ей сказал?! По позвоночнику Мамору пробежал неприятный, колючий холодок. Его мозг мгновенно просчитал физические параметры: Ёцуба была не просто рассерженной школьницей, она была элитной спортсменкой, чья кинетическая энергия могла нанести вполне реальный урон. Он рефлекторно отшатнулся на полшага назад, вскидывая ладони на уровень груди в универсальном жесте капитуляции, лихорадочно подбирая слова, чтобы погасить этот внезапный пожар. Но прежде чем он успел издать хоть звук, тонкая рука скользнула вперед, мягко, но поразительно уверенно перехватывая сжатый кулак Ёцубы. — Ёцуба, стой. Голос Мику прозвучал тихо, но в нем слышалась удивительная, незнакомая прежде непоколебимость. Она медленно покачала головой. И затем улыбнулась. Это не была её обычная, робкая полуулыбка, которую она так часто использовала как социальный щит. На её губах расцвело что-то теплое, глубокое и абсолютно искреннее — мягкий внутренний свет, окончательно стирающий с лица серые тени недавней боли. В этой улыбке читалось облегчение человека, который, наконец, позволил себе разделить невыносимую тяжесть своего бремени с кем-то другим. — Он ничего не сделал, — произнесла Мику, ласково поглаживая напряженную руку сестры большим пальцем. — Мы просто... разговаривали. Всё в полном порядке, правда. Воздух между ними замер. Ёцуба остановилась, тяжело и прерывисто дыша. Она подозрительно прищурила глаза, пристально сканируя умиротворенное лицо Мику, пытаясь найти в её мимике хоть малейший след фальши или страха. Затем её взгляд, всё еще острый как бритва, метнулся к застывшему Мамору и обратно. Мышцы Ёцубы начали медленно расслабляться. Она шумно выдохнула, выпуская из легких остатки защитного гнева, и неохотно опустила руки, позволяя зеленым рукавам с тишим шелестом упасть обратно на запястья. — Ну смотри мне, — проворчала она недовольным тоном, упирая руки в бока. Но Мамору уже видел, как агрессивная линия её плеч смягчилась, а в глубине синих глаз, там, где секунду назад полыхала готовность к драке, снова начали робко вспыхивать знакомые, теплые искорки фестивального азарта. Звонкий, сухой хлопок изящных ладоней разрезал сгустившееся было напряжение, словно удар хлыста. — Так, хватит драмы, — безапелляционно скомандовала Нино. Её голос, лишенный привычных капризных обертонов, прозвучал неожиданно твердо и по-деловому, заставляя сестер мгновенно переключить внимание. — До главных залпов осталось меньше часа. Идем. Такеши арендовал для нас место, и я не намерена встречать фейерверк, зажатая в потной толпе у лотков с едой. Не дожидаясь ответа, она круто развернулась на каблуках своих гэта. Нино расправила плечи, демонстрируя безупречно прямую осанку, и уверенно возглавила группу. В её походке, в том, как ритмично покачивались кисти на её праздничном поясе-оби, читалась несокрушимая властность — та самая черта, которую Мамору лишь несколько минут назад наконец-то научился читать правильно. Это была не заносчивость эгоистки. Это была броня защитницы. Мамору замыкал процессию. Он шел чуть позади, словно пастушья собака, внимательно сканируя взглядом пеструю, непрерывно колышущуюся людскую массу, чтобы никто из сестер не потерялся в водовороте фестиваля. Воздух здесь был перенасыщен запахами жареного теста, оружейной гари от петард и терпкого мужского парфюма случайных прохожих. Впереди, возвышаясь над морем бумажных фонариков, стеклянным монолитом высилось высотное коммерческое здание — их цель, чьи темные окна уже отражали первые, пробные сполохи света в ночном небе. Внезапно шелковый шелест шагов Нино изменил ритм. Она намеренно сбавила ход, позволяя сестрам уйти немного вперед, и плавно поравнялась с Мамору. Её взгляд, всегда такой колючий и оценивающий, теперь скользнул по его фигуре. Глаза девушки, темные и блестящие в свете неоновых вывесок, остановились на вырезе его кимоно. Там, где благородный, тяжелый фиолетовый шелк расходился на груди, предательски проглядывала горловина простой черной хлопковой футболки — нелепый компромисс между традицией и его собственным пренебрежением к деталям гардероба. Нино изящным движением запястья раскрыла свой складной веер. Сухой щелчок бамбуковых спиц прозвучал как щелчок затвора. — Это просто позорище, Ари, — она брезгливо сморщила аккуратный носик и пренебрежительно взмахнула веером в его сторону, словно отгоняя назойливое насекомое или дурной запах. — Ты выглядишь как якудза-неудачник, который в спешке ограбил магазин дешевого трикотажа. На днях мы идем в торговый центр. Я куплю тебе нормальную одежду, чтобы ты не позорил нас, когда ходишь рядом. Мои глаза физически болят на это смотреть. Мамору чуть замедлил шаг. Его брови инстинктивно поползли вверх от неожиданности напора, но уже в следующую секунду грудную клетку завибрировал тихий, бархатистый смешок. Его аналитический ум мгновенно дешифровал этот выпад. За показной резкостью и привычными цундере-интонациями пряталась совершенно иная эмоция — робкая, неуклюжая попытка проявить заботу и встроить его в их тесный семейный круг. Он повернул голову, глядя на её профиль сверху вниз. — Это что, приглашение на свидание? — в голосе Мамору зазвучали ленивые, провокационные нотки. — Или великой Нино-сама просто понадобился бесплатный, безотказный грузчик для её бесконечных пакетов из бутиков? — Размечтался! — Нино возмущенно фыркнула, резко отвернувшись. Но свет проезжающего мимо лотка с карамелью выхватил то, что она пыталась скрыть: кончики её ушей, выглядывающие из-под сложной прически, стремительно наливались предательским пунцовым румянцем. Она интенсивнее замахала веером, словно внезапно стало слишком жарко. — Конечно, грузчик. Такеши на выходных вечно пропадает на своих дурацких тренировках, а мне жизненно необходимо обновить гардероб перед осенью. Она замолчала на несколько долгих секунд. Только мерный стук их гэта по каменной брусчатке отсчитывал время. Затем Нино чуть замедлила движения веера. Её взгляд заскользил по воздуху и нарочито сфокусировался на красном бумажном фонаре, покачивающемся на натянутой над улицей леске. — К тому же... — её голос стал тише, утратив стальные нотки, и в нем промелькнула почти неуловимая уязвимость. — Будем считать это возвратом долга. За то, что ты не дал мне превратиться в ледяную статую на том балконе. И за то, что починишь эту чертову ручку. Я не люблю быть в долгу. Мамору ничего не ответил, лишь мягко хмыкнул. Он почувствовал, как невидимая пружина, всё это время державшая его в напряжении рядом с Нино, с тихим щелчком расслабилась. Внутренний радар больше не фиксировал угрозы. Остаток пути до стеклянных дверей небоскреба они прошли бок о бок. Плотная, удушливая атмосфера вражды между ними окончательно рассеялась, уступив место легкому, почти приятельскому разговору, который тек сам собой, минуя острые углы. Нино, по-прежнему не глядя на него, начала расспрашивать о футболе — осторожно, словно прощупывая новую для себя территорию. Мамору, перестроив свой обычно сухой академический тон на более живой, принялся объяснять тонкости игры. Он тщательно подбирал слова, стараясь сохранять максимальную объективность, когда разбирал тактические решения и физическую форму Такеши на поле, зная, как Нино относится к своему "парню". Она слушала внимательно, изредка кивая и задавая неожиданно меткие вопросы. Впервые за всё время их знакомства они обменивались фразами, не пытаясь задеть друг друга за живое, не вплетая в слова скрытый яд. Идя сквозь шумную, потную толпу фестиваля, Мамору вдруг поймал себя на поразительно спокойной, ясной мысли: *«С Нино вполне можно иметь дело. По крайней мере, когда она не держит в руках нож и не пытается подмешать тебе в чай мышьяк»*. Душный, пропитанный гарью и сладостями воздух фестиваля разбился о невидимую стену кондиционированной прохлады, когда они приблизились к монолитному стеклянному фасаду высотного здания. Входная группа сияла стерильным светом, резко контрастирующим с уютным золотистым полумраком уличных фонариков. У массивных дверей, небрежно прислонившись к полированному мрамору стены, ждал Такеши. На его указательном пальце с легким, почти раздражающим металлическим позвякиванием ритмично вращалось кольцо с ключами. В ту секунду, когда его взгляд выхватил из толпы фигуру Нино, ключи послушно скользнули в ладонь, а на лице расцвела безупречная, ослепительно-белая улыбка — улыбка человека, привыкшего к обожанию трибун. Он оттолкнулся от стены с грацией хищника и, не тратя времени на лишние приветствия, шагнул прямо в её личное пространство. Его крупная, уверенная рука по-хозяйски легла на талию девушки. В этом жесте не было нежности; в нем сквозила властность. Он повел её сквозь холл к зеркальным створкам лифтов с такой победительной гордостью, словно демонстрировал толпе с трудом завоеванный, бесценный золотой кубок. Кабина скоростного лифта, отделанная матовым металлом и тонированным стеклом, оказалась неожиданно тесной. Едва двери сомкнулись с тихим гидравлическим шипением, отрезая их от внешнего мира, воздух внутри стал казаться густым и тяжелым. Такеши оттеснил Нино в угол, сократив дистанцию до неприличия. Его рука, покоящаяся на её плече, начала медленно, гипнотически поглаживать гладкий шелк юкаты, в то время как он сам склонился к ней. Его губы почти касались мочки её уха, когда он принялся что-то низко и бархатно шептать. Слова тонули в гуле поднимающейся кабины, но эффект был мгновенным. Густой, пунцовый румянец стремительно залил шею Нино, пятнами проступая на щеках. Вся её привычная колючесть, броня надменности и резкости — всё это бесследно расплавилось. Она опустила ресницы и издала тихий, смущенный смешок, нервно теребя край своего пояса-оби. Мамору стоял в противоположном конце кабины, вжимаясь спиной в холодное зеркало. Он скрестил руки на груди, впиваясь пальцами в собственные предплечья с такой силой, что костяшки побелели от напряжения. Тяжелый, шлейфовый аромат дорогого мужского парфюма Такеши заполнял замкнутое пространство, оседая горечью на корне языка. Внутренний радар Мамору, годами натаскиваемый на выявление угроз, срывался в оглушительный вой, заливая сознание тревожным красным светом. «Прилипчивый, самоуверенный ублюдок», — мысль обожгла разум кислотой. Мышцы ног рефлекторно напряглись. В груди клокотало первобытное, почти неконтролируемое желание сделать шаг вперед, грубо оторвать руку спортсмена от плеча девушки и физически вклиниться между ними. Но его холодный, аналитический ум вовремя нажал на тормоза. Взгляд Мамору скользнул по лицу Нино. Под слоем смущения в её глазах плескалась чистая, неприкрытая эйфория. Она была счастлива находиться там, в этом углу, под этим гипнотизирующим шепотом. И Мамору, скованный рамками своей роли стороннего наблюдателя, не имел ни единого права разрушать эту хрупкую идиллию. Он стиснул челюсти, проглатывая рвущееся наружу раздражение, и заставил себя остаться на месте. Мелодичный, хрустальный звон разорвал удушливую тишину. Стальные створки плавно разъехались. Спертый воздух лифта мгновенно вымело мощным порывом свежего, высотного ночного ветра. Они шагнули вперед, и вместо жесткого бетона их деревянные гэта бесшумно утонули в густом, пружинящем ворсе искусственного газона. Огромная крыша пентхауса была превращена в приватную террасу. Вдоль края, огражденного толстым, абсолютно прозрачным ударопрочным стеклом, были выстроены в безупречную геометрическую линию глубокие плетеные кресла с мягкими подушками и изящные коктейльные столики из темного дерева. Но главным здесь был не интерьер. Это был вид. Мамору замер на месте. Вся долина реки Сумида, погруженная в ночную тьму, лежала прямо под их ногами, раскинувшись, как на гигантской топографической карте. Огни Токио мерцали внизу бескрайним морем звезд, а широкая черная лента воды, над которой через несколько минут должно было развернуться огненное шоу, казалась такой близкой, что к ней можно было протянуть руку. Сюда не долетал ни запах жженого сахара, ни липкий пот толпы, ни давящая теснота улиц. Только прохладный ветер и абсолютное, ничем не перекрываемое господство над горизонтом. Медленно, словно под гипнозом, Мамору подошел к стеклянному парапету. Ветер трепал полы его кимоно, выстужая остатки злости. Он окинул взглядом необъятную панораму и тихо, сквозь зубы, присвистнул. Его разум, всегда требовавший математической объективности, заставил его признать поражение в этой безмолвной дуэли. Такеши мог быть каким угодно самовлюбленным нарциссом, но его тактическое планирование было безукоризненным. Это было не просто хорошее место. Это был абсолютный, недосягаемый идеал. Прохладный, насыщенный озоном ветер высоты с тишим шелестом скользил по искусственному газону, начисто выдувая из легких липкую гарь фестивальных улиц. Внизу, под их ногами, раскинулась сияющая бездна ночного Токио, но здесь, на стеклянной кромке крыши, царила почти звенящая тишина. — Ну как, нравится? — голос Такеши прозвучал низко и самодовольно, вибрируя от осознания собственного триумфа. Он подошел сзади, плавно, по-кошачьи, и сомкнул сильные руки на талии Нино, притягивая её спиной к своей широкой груди. Тяжелый аромат его парфюма с нотами кедра и черного перца мгновенно вытеснил свежесть ночного воздуха. — Это просто потрясающе! — на одном дыхании выдохнула Нино. Она замерла, зачарованно глядя вниз. В её расширенных, потемневших зрачках отражалась бескрайняя россыпь городских огней, похожая на рассыпанные по черному бархату бриллианты. Грудь девушки часто вздымалась, шелк юкаты тихо шуршал от каждого вздоха. Эйфория момента переполняла её, требуя немедленного выхода, требуя разделить этот восторг. Она счастливо рассмеялась и, неохотно высвобождаясь из объятий Такеши, резко обернулась к сияющим створкам лифта. — Ичика, Мику, вы видели... Слова превратились в сухой ком, намертво застрявший в гортани. Улыбка, всё еще дрожавшая на её губах, начала медленно, неестественно сползать, обнажая под собой растерянность. Никакого привычного многоголосого щебетания. Никакого шелеста шагов или звона шпилек. Огромная, залитая мягким архитектурным светом крыша была абсолютно, пугающе пуста. В выверенной геометрии пространства возвышались лишь три человеческие тени: расслабленный Такеши, застывшая Нино и Мамору, чья фигура у парапета внезапно показалась отлитой из чугуна. — А где... где остальные? Голос Нино дрогнул, дав петуха. Воздух, секунду назад казавшийся упоительно свежим, вдруг обжег легкие холодом. В её интонации скользнула та самая липкая, первобытная паника, которую Мамору уже видел сегодня в парке. Она сделала нервный, ломаный шаг к дверям лифта, словно надеясь, что сестры просто прячутся за металлической панелью. — Такеши, они зашли в соседнюю кабину? — она вцепилась пальцами в рукав его пиджака, сминая дорогую ткань. Спортсмен непонимающе моргнул. Его идеальные брови сошлись на переносице, когда он лениво, почти с досадой от того, что романтический момент был испорчен, пожал плечами: — Нет. В холле за нами вообще никто не зашел. Я думал, они передумали подниматься или остановились у лотков, чтобы взять еще еды. Сама знаешь, как они любят перекусить. — Передумали?! — выкрикнула Нино. Зрачки её расширились, поглотив радужку. Её движения утратили всякую грацию. Руки судорожно, почти истерично зашарили по складкам оби, выуживая смартфон. Тусклый свет экрана выхватил из темноты её побелевшее, заострившееся от ужаса лицо. Большой палец с остервенением бил по стеклу, набирая номер старшей сестры. Динамик ожил. Бесконечные, монотонные гудки эхом отскакивали от стеклянных панелей парапета, каждый новый звук словно вбивал гвоздь в нарастающую тишину. — Не берут... Никто не берет! — она в панике сбросила вызов и начала лихорадочно листать контакты, её дыхание превратилось в серию коротких, свистящих всхлипов. Тем временем в другом конце террасы Мамору почувствовал, как по позвоночнику, позвонок за позвонком, прокатилась волна колючего, парализующего льда. Его мозг, привыкший к хладнокровному анализу, уже сложил уравнение, и ответ оказался катастрофическим. Пальцы, внезапно ставшие деревянными и непослушными, скользнули в глубокий карман-рукав кимоно. Он выудил свой смартфон. На заблокированном черном экране белел прямоугольник единственного непрочитанного уведомления из Инстаграма. Аватарка Мику. Время отправки: 10 минут назад. Текст: «Вы куда пропали?» Мамору закрыл глаза. Десять минут. Целая вечность в живом, неконтролируемом потоке фестивальной толпы. — Черт возьми, — выдохнул он. Звук его собственного голоса показался ему чужим — хриплым, царапающим горло. — Мы шли слишком быстро. Увлеклись разговорами о тактике и твоем гардеробе. Я перестал сканировать периметр. Они отстали еще до того, как мы подошли к площади перед зданием. Мы бросили их одних в этой многотысячной, пьяной толпе. Осознание собственной халатности ударило его под дых тяжелее любого физического удара. Он — человек, который всегда держал всё под контролем, — позволил себе расслабиться, убаюканный внезапным перемирием с Нино. Лицо девушки исказилось, превратившись в маску концентрированного отчаяния. Все остатки её цундере-брони осыпались прахом, обнажив уязвимую, до смерти напуганную сестру. — Мамору, иди ищи их! Быстро! — её крик разорвал тишину крыши, сорвавшись на пронзительный, режущий слух визг. Она выбросила руку вперед, указывая на шахту лифта, словно от этого зависела её жизнь. — Скоро начнутся главные залпы! Как только они ударят, сотовые вышки просто лягут из-за перегрузки сети! Мы потеряем их до утра! Но Мамору уже не нуждался в её командах. В его голове, заглушая крик Нино, гул ветра и шум города, набатом бился его собственный голос, звучащий в полумраке аллеи. «Я клянусь тебе. Я сделаю всё возможное и невозможное». Не тратя драгоценные доли секунды на пустые слова, он круто развернулся на пятках. Древесина гэта глухо ударила по искусственному газону. Мышцы ног взорвались кинетической энергией. Черная хлопковая футболка и полы тяжелого фиолетового шелка взметнулись за его спиной, словно крылья, когда он сорвался с места в отчаянном рывке. Мамору влетел в раскрытую кабину лифта, с силой, грозящей сломать пластиковую панель, вдавив кнопку первого этажа. Стальные створки начали неумолимо сдвигаться, отрезая его от застывшего в недоумении Такеши и бледной, дрожащей Нино. В тот момент, когда щель между дверями захлопнулась с глухим щелчком, Мамору знал: обратного пути нет. Гонка с безжалостным временем, с толпой и собственным чувством вины только что началась.