Глава 4.9

Гул многотысячной толпы, ритмично пульсирующий в такт грохоту разрывающихся в ночном небе фейерверков, сливался в сплошную, физически давящую какофонию. Воздух казался невидимым киселем — тяжелым, влажным, насквозь пропитанным едким запахом жженого пороха, приторной карамелью сладкой ваты и густым дымом от жарящегося на углях якитори. Мамору пробивался сквозь этот пестрый, непрерывно колышущийся людской монолит, словно ледокол сквозь паковые льды. Его грудная клетка тяжело вздымалась, влажная ткань фиолетового кимоно липла к лопаткам. Вес Мику, прильнувшей к его спине, сейчас казался почти невесомым — бурлящий в венах адреналин напрочь стирал чувство мышечной усталости, оставляя лишь звенящую целеустремленность. Впереди, всего в паре десятков метров, сквозь частокол чужих спин и бумажных фонариков, сверкнула знакомая ткань. Вспышка алого шелка. Красная юката с вышитыми золотыми листьями, ловящими на себе отблески неоновых вывесок. — Ицуки! — Мамору рванул голосовые связки, вкладывая в крик весь объем легких, но звук его голоса был мгновенно и безжалостно проглочен низким, вибрирующим ревом толпы. Он стиснул зубы и сделал рывок вперед, инстинктивно жестче перехватывая руками бедра Мику, чтобы она не соскользнула. — Держись, сейчас мы до неё... Слова так и остались невысказанными. Из узкой, зияющей абсолютным мраком щели между двумя ярко освещенными палатками — там, куда не доставал свет фестивальных гирлянд, — змеей вынырнула бледная рука. Тонкие, но пугающе цепкие пальцы стальным капканом сомкнулись на рукаве его кимоно. Рывок был такой силы и резкости, словно Мамору зацепило проезжающим локомотивом. Потеряв точку опоры, он кубарем влетел в темноту переулка. Оглушающий шум праздника мгновенно отрезало, словно кто-то захлопнул тяжелую дверь. В лицо ударил затхлый холод, запах сырой земли, старого кирпича и плесени. Невидимая похитительница двигалась с пугающей, выверенной грацией: не давая парню восстановить баланс, она использовала его же инерцию, разворачивая вокруг своей оси, и с глухим стуком впечатала его спиной в шероховатую стену. Путь к отступлению был отрезан. Раздался резкий, сухой хлопок, эхом отскочивший от стен узкого коридора — изящная ладонь с силой ударила по кирпичной кладке в сантиметре от его лица. Идеально исполненный, доведенный до кинематографического автоматизма кабэ-дон. Но в этом безупречном сценарии доминирования крылся один катастрофический изъян. — Мг-г-гх! — сдавленный, полный искренней боли писк, донесшийся из-за спины Мамору, разорвал повисшую тишину. Инерция удара не пощадила никого. Мику, всё это время мирно находившаяся на его спине, оказалась в роли живого амортизатора, безжалостно расплющенного между широкой спиной Мамору и ледяной, неровной кирпичной кладкой. Воздух со свистом покинул её легкие. От внезапной вспышки боли и панического удушья её инстинкты сработали быстрее разума: тонкие руки мертвой хваткой, словно жгуты, обвились вокруг шеи Мамору, безжалостно сдавливая трахею. — Кхх... пусти... задушишь! — прохрипел он. В глазах потемнело от резкой нехватки кислорода. Задыхаясь, Мамору начал отчаянно извиваться в этом невольном удушающем захвате. Сдирая кожу на локтях о стену, он судорожно провернулся на сто восемьдесят градусов, подставляя под удар свое собственное плечо и грудь, лишь бы вызволить Мику из безжалостных тисков кирпичной ловушки. Только сейчас, тяжело дыша и вглядываясь в густую тень, он смог сфокусировать зрение на лице нападавшей. Светло-розовая ткань юкаты, знакомая асимметричная стрижка, пряди которой сейчас в беспорядке липли к лицу, и широко распахнутые, полные неподдельного ужаса глаза. — Мику?! — голос Ичики дрогнул, сорвавшись на высокий, испуганный шепот. Она отдернула руку от стены так стремительно, словно обожглась. Вся её аура театральной, хищной дерзости испарилась за долю секунды, оставив лишь панику старшей сестры. Мамору, глухо кашляя и инстинктивно растирая пальцами пульсирующую боль на шее, где уже начали наливаться синяки от ногтей Мику, медленно опустился на одно колено. Он бережно, почти невесомо, ссадил дрожащую девушку на асфальт. Ичика тут же бросилась к ней, падая на колени. Её руки суетливо и трепетно скользили по помятому голубому шелку юкаты сестры, словно пытаясь убедиться, что та не разбилась вдребезги. — Боже мой, прости, прости! Я не знала, что ты на нем! — слова сыпались из неё сбивчивым потоком, дыхание срывалось. — Ты не ушиблась? Голова цела? Почему он тебя вообще тащит? Что с ногой?! — Я... подвернула лодыжку в толпе, — Мику слабо поморщилась. Её пальцы вцепились в холодную стену, ища опору, грудь тяжело вздымалась, пытаясь восстановить ритм дыхания. Она подняла на сестру туманный взгляд. — Со мной всё нормально, Ичика. Но... зачем ты на него напала из-за угла? Мамору медленно выпрямился. Боль в шее отступила на второй план. Его зрачки сузились, а взгляд, еще секунду назад растерянный, приобрел холодную, почти хирургическую резкость. Шестеренки в голове со скрежетом встали на место, восстанавливая сцену десятиминутной давности. — Вот именно, Ичика. Зачем? — его голос прозвучал низко и жестко, словно лезвие, разрезая влажный, спертый воздух переулка. — И, что гораздо более важно... где ты была? Десять минут назад я видел тебя у лотка с масками кицунэ. Ты уходила в сторону парка с каким-то взрослым мужчиной в костюме. С усами. Кто это был? Тишина в переулке внезапно стала густой, почти осязаемой. Фестивальный шум где-то там, за невидимой чертой, казался теперь трансляцией из другого мира. Мику, забыв о боли в спине, удивленно перевела широко раскрытые глаза на старшую сестру. Лицо Ичики застыло. Это длилось лишь миллисекунду — крошечный, микроскопический сбой в её безупречной мимической броне. Но Мамору успел это заметить. А в следующее мгновение он почувствовал это. Ослепительная, концентрированная вспышка агонии взорвалась на надкостнице его правой голени. Ичика, ни на миллиметр не изменив обеспокоенного, мягкого выражения лица, обращенного к Мику, под надежным покровом кромешной тьмы и длинного подола своей юкаты нанесла короткий, прицельный и абсолютно безжалостный удар твердым деревянным ребром гэта прямо по его кости. Мамору поперхнулся собственным вдохом. Его глаза буквально полезли на лоб, легкие спазматически сжались, а рот приоткрылся в беззвучном крике. Он с такой силой стиснул челюсти, что послышался скрип эмали — только бы не издать жалкого, позорного воя на весь квартал. Вкус крови от прокушенной губы осел на языке. Он инстинктивно поджал искалеченную ногу, балансируя в темноте на левой, как парализованная цапля. Сообщение, переданное через физическую боль, было кристально ясным, не терпящим двояких толкований: «Закрой свой рот, пока я не сделала тебя инвалидом». — Мужик с усами? — Ичика издала тихий, очаровательный смешок. Но в этой бархатистой мелодии отчетливо звенела сталь, а её глаза, встретившиеся со слезящимся взглядом Мамору, были абсолютно холодными. — У тебя, видимо, галлюцинации от жары. Это был обычный турист, он просто заблудился и спрашивал дорогу к станции. Я отстала только потому, что пыталась высмотреть вас в толпе. Мику, чье внимание было приковано к лицу сестры, не заметила этой безмолвной, жестокой экзекуции, происходящей на уровне асфальта. Она тяжело вздохнула, прижимаясь затылком к прохладному кирпичу, чтобы остудить горящую кожу. — Из-за всей этой суеты мы упустили Ицуки, — тихо, но твердо произнесла она. — Она была прямо на перекрестке у святилища. Совсем одна, и... она выглядела очень напуганной, Ичика. Она смотрела по сторонам так, словно потерялась. Мы должны её найти немедленно. Ичика серьезно кивнула, собираясь ответить, но внезапно её взгляд скользнул ниже. Туда, где в густой тени переулка скрывались их руки. Даже сейчас, после падения, удушья и допроса, Мамору и Мику продолжали держаться за руки. Их пальцы переплелись не в неловком, случайном касании, а в крепком, интимном и глубоко естественном замке. Они держались друг за друга так, словно подсознательно боялись, что разорви они этот контакт — и один из них исчезнет в ночной темноте. И что поражало больше всего — ни один из них не обращал на это ни малейшего внимания. Это стало для них нормой. В груди Ичики что-то болезненно кольнуло. Уголки её губ неуверенно дрогнули, складываясь в сложную полуулыбку — теплую, нежную, но пропитанную тонкой, едва уловимой горечью одиночества. — Мы её обязательно найдем. Обещаю, — голос Ичики стал неестественно мягким. Она глубоко вдохнула влажный воздух, стирая с лица эмоции, и повернулась к парню. Её тон мгновенно сменился на подчеркнуто деловой, холодный шепот: — Мамору. Мне нужно с тобой поговорить. Прямо сейчас. Наедине. Отойдем за те пустые бочки. Мамору с обреченностью приговоренного покосился в указанный угол — самую непроглядную, зловещую часть переулка. Его правая нога все еще пульсировала тупой болью, и он мысленно попрощался с левой. Но спорить не стал. Кивнув, он медленно, словно нехотя, разжал пальцы, выпуская маленькую, теплую ладонь Мику. Он пошарил свободной рукой в кармане джинсов, надетых под кимоно, и извлек чистый хлопковый платок. Склонившись, он тщательно протер покрытый многолетней пылью и мхом невысокий бетонный бордюр у стены. — Садись, — он мягко взял Мику за локоть, принимая часть её веса на себя, пока она осторожно опускалась на импровизированное сиденье. — Постарайся вообще не давать нагрузку на левую ногу. Мы быстро. Сиди здесь. Мику послушно кивнула, подтягивая здоровую ногу к груди. Оставшись в одиночестве, она засунула руку в глубокий рукав юкаты и достала жестяную баночку матча-соды. Металл, покрытый бисером холодного конденсата, приятно обжег влажные пальцы. Мику сделала маленький глоток. Горьковато-сладкий, ледяной напиток прокатился по горлу, возвращая ясность мыслям. Её взгляд стал отстраненным, сфокусированным где-то за пределами кирпичной стены. Врожденный аналитический механизм немедленно запустил процесс калибровки. «Итак. Переменные. Ичика — найдена, статус — ведет себя подозрительно. Ицуки — потеряна в квадрате B у святилища, статус — паника. Нино с Такеши — наверное локализованы на крыше универмага. Ёцуба... вектор движения неизвестен, вероятность нахождения в эпицентре фестиваля — 99%». В её голове, поверх реальности сырого переулка, расчерчивалась строгая тактическая сетка координат. А всего в нескольких метрах от неё, скрытая за деревянными бочками и густой тенью, вот-вот должна была развернуться совершенно иная, скрытая от посторонних глаз драма. За высокой, почти монолитной баррикадой из громоздящихся друг на друга пустых пивных кегов и гниющих деревянных поддонов вибрирующий гул фестиваля внезапно утратил свою власть. Безумие праздничной толпы, крики зазывал и грохот барабанов тайко здесь превратились в глухое, ритмичное биение где-то под землей, словно пульс огромного, спящего зверя. Воздух в этом узком кармане пространства был неподвижным и тяжелым. Он густо пах влажной плесенью, ржавым металлом и застарелым запахом пролитого алкоголя, въевшимся в пористый кирпич. Ичика остановилась, резко развернувшись на каблуках. Она скрестила руки на груди, выстроив между собой и Мамору непреодолимый физический барьер. Её взгляд, лишенный привычного игривого блеска, стал медленным, почти рентгеновским. Она сканировала его: растрепанный пучок волос, из которого выбились влажные пряди, тяжелую линию плеч, темную ткань черной футболки, проступающую под распахнутым воротом фиолетового кимоно. И, наконец, её глаза встретились с его взглядом. Маска вечно веселой, непринужденной старшей сестры испарилась, оставив после себя лишь звенящую, обнаженную усталость. — Ты заботишься о ней. Так искренне, — её голос прозвучал едва громче шелеста ткани, но в этой тесной тишине слова обрели невероятную тяжесть. В её тоне не было ни капли насмешки, лишь глубокая, почти осязаемая нежность, граничащая с тоской. — Спасибо тебе, Мамору. Мамору почувствовал, как в горле пересохло. Он сглотнул вязкую слюну, прогоняя остатки адреналинового тремора. — Это моя работа. И... она мне не безразлична, — он не стал прятаться за дежурными фразами, отвечая прямо и бескомпромиссно. Глубокая морщина прорезала его лоб, выдавая внутреннее напряжение. Игнорируя тупую пульсацию в ушибленной голени, он сделал тяжелый шаг навстречу, вторгаясь в её личное пространство, пытаясь прочесть малейшие тени на её лице. — Ичика, тот мужик... он тебе ничего не сделал? Если он хоть как-то угрожал тебе, если шантажировал или... — Нет. Нет, Мамору, всё в порядке, — её реакция была пугающе резкой. Она замотала головой с такой поспешностью, что пряди волос хлестнули её по щекам. Тонкие пальцы, обычно такие изящные и уверенные, судорожно вцепились в край широкого парчового пояса её юкаты. Она теребила плотную ткань с остервенением, выдающим затапливающую её панику. — Он не причинил мне вреда. Правда. Ты... ты ведь не сказал Мику? Не успел рассказать остальным? — Я молчал, — его голос прозвучал твердо, как камень, падающий на дно колодца. — Я видел вас всего мельком, доли секунды, прежде чем мне пришлось броситься в толпу за Мику. Но Ичика, это выглядело до крайности подозрительно. Ты должна сказать мне правду... Слова застряли у него в горле. Ичика сделала стремительный, почти хищный выпад вперед. Воздух со свистом рассекся, и её раскрытая ладонь с глухим, болезненным хлопком впечаталась в шершавую кирпичную кладку в считанных миллиметрах от левого уха Мамору. Мелкая красная пыль посыпалась ему на плечо. Второй кабэ-дон за один вечер, но на этот раз в нем не было ни капли театральности. Мамору оказался наглухо зажат между ледяным бетоном стены и её хрупким телом. Но сейчас в этой хрупкости скрывалась пугающая, сжатая до предела пружина. От неё пахло сладким персиковым шампунем, но этот нежный аромат был безжалостно растоптан острым, кислым запахом холодного пота и первобытной, животной тревоги. Его пульс забился о ключицы. Глядя на тонкую руку, преграждающую путь, на напряженные до белизны костяшки пальцев, упирающихся в стену, Мамору почувствовал, как нервное напряжение ищет выход. Грудь рефлекторно содрогнулась. Он издал тихий, хриплый смешок, больше похожий на выдох, и медленно покачал головой. — Ичика... ты в курсе, что в дешевой сёдзё-манге обычно парни прижимают девушек к стене, а не наоборот? — он попытался смягчить углы, нащупать привычную почву их словесных пикировок. — У тебя это перерастает в какую-то пугающую привычку. Но спасительной реакции не последовало. Тишина стала удушающей. Рука Ичики, упирающаяся в грязный кирпич, начала мелко, конвульсивно дрожать. Эта дрожь передалась её плечам, губам, всему телу. Последние, истончившиеся нити её контроля лопнули с беззвучным треском. Идеальная, непробиваемая броня старшей сестры, которая всегда знает, что делать, которая держит мир на своих плечах, осыпалась на грязный асфальт переулка, как разбитое зеркало. Она шагнула еще ближе. Расстояние между ними сократилось до немыслимого минимума. Мамору кожей почувствовал рваное, горячее дыхание, обжигающее его подбородок. Её лицо оказалось в опасной близости от его губ. Когда она подняла на него взгляд, Мамору инстинктивно задержал дыхание. Её глаза — неестественно огромные в полумраке, полные невыплаканных слез — были абсолютно беззащитными. В них плескалась такая первобытная, болезненная уязвимость, что это зрелище почти причиняло физическую боль. — Не говори никому, — её голос надломился на первом же слоге, превратившись в сиплый, отчаянный шепот человека, стоящего на краю пропасти. Свободная рука взметнулась вверх и мертвой хваткой вцепилась в воротник его фиолетового кимоно. Она сжала ткань так сильно, что ногти впились в ладонь. — Умоляю тебя, Мамору. Пожалуйста... Я не хочу, чтобы они знали о нем. Я не могу им рассказать. Если они узнают... всё рухнет. Наша жизнь рухнет.