Глава 7.4

Воздух в недрах городской библиотеки казался густым, почти вязким, пропитанным терпким, сладковато-ванильным запахом распадающегося бумажного лигнина, к которому примешивался резкий, химический душок свежей типографской краски. Под высокими, теряющимися в полумраке сводами читального зала висела монументальная тишина. Она не была пустой — её наполнял фантомный гул климатической системы, гнавшей по вентиляционным трубам сухой холодок, да сухой, ритмичный шелест переворачиваемых страниц, напоминающий шорох опадающей листвы. От этого холода на открытых участках кожи невольно проступали мурашки. Когда Мамору и Ицуки, чьи шаги бесследно тонули в ворсе плотной ковровой дорожки, приблизились к массивному столу из темного, шершавого от времени дуба, напряжение в этой части зала уже достигло критической массы. Вся компания была в сборе, но никто не проронил ни слова. — Никаких опозданий, — голос Футаро разрезал тишину, как скальпель, едва новенькие успели коснуться сидений. Ни кивка, ни дежурного приветствия. Косые лучи закатного солнца, с трудом пробивавшиеся сквозь стрельчатые окна, окрашивали его фигуру в тревожные медно-красные тона. В этом безжалостном свете было видно, как на его висках, прямо под отросшими прядями, бисеринками блестит холодная испарина. Лицо Уэсуги превратилось в застывшую маску: челюсти стиснуты так сильно, что на скулах ходили желваки, а бескровные губы вытянулись в прямую, жесткую линию. За стеклами очков, отражавшими пылинки, кружащиеся в солнечном луче, мерцал лихорадочный, почти пугающий фанатизм человека, загнанного в угол. — Завтра экзамены, — он подался вперед, опираясь костяшками пальцев о столешницу. Его голос упал до глубокого, вибрирующего полушепота, но в этой сдавленной тональности лязгнул неприкрытый металл. — У нас больше нет ни секунды. Ни на пустую болтовню, ни на выяснение отношений, ни на ваши капризы. Время вышло. Его рука, подрагивающая от скрытого напряжения, потянулась к потертой кожаной папке. Раздался глухой, зловещий стук — толстая стопка еще теплых, пахнущих озоном и тонером листов рухнула на полированное дерево. Стопка была пугающе объемной. Текст на верхнем листе зиял черным, монументальным шрифтом, не оставляющим места для воздуха; он был испещрен хищными пиками графиков и агрессивными, жирными подчеркиваниями. — Я составил эти конспекты лично. Выжал всю семестровую программу, отсек воду, оставил только голый скелет, — Футаро резким, почти механическим движением раздвинул пачку, отправляя каждому по увесистому блоку. Бумага со свистом скользнула по дубу. — Написано так просто, что поймет и ребенок. Изучите это. Чтобы завтра я не услышал скулящего «мы этого не проходили». Сестры Накано замерли. На одно бесконечное мгновение показалось, что даже золотистые пылинки в лучах солнца остановили свой танец, застыв в безвоздушном пространстве. Если все предыдущие недели экзамены казались им далекой, абстрактной грозовой тучей на горизонте, то сейчас разряд молнии ударил прямо в этот стол. Угроза обрела плоть, вес и запах типографской краски. Ицуки, чьи пальцы до этого момента машинально, раз за разом поглаживали острые края заколки-звезды, вдруг замерла. Ее взгляд зацепился за первую строчку конспекта, зрачки расширились, а нижняя губа едва заметно, предательски задрожала, выдавая судорожный спазм в горле. Сидящая рядом Нино резко отвернулась к окну, но было видно, как напряглась ее шея; она с такой силой прикусила внутреннюю сторону щеки, что во рту наверняка появился солоноватый привкус крови. Мику, словно пытаясь спрятаться от надвигающейся катастрофы, инстинктивно вжала голову в плечи. Ее руки судорожно вцепились в синие амбушюры наушников, натягивая их на уши, словно этот пластиковый барьер мог отгородить ее от беспощадных формул и дат. Ецуба, обычно излучавшая пульсирующую, неуемную энергию, будто сдулась. Вся ее ребяческая живость испарилась в секунду; она впилась пальцами в края выданного листа с такой силой, что костяшки побелели, а тонкая бумага жалобно хрустнула. Даже Ичика, старшая сестра, до последнего пытавшаяся держать лицо и сохранять на губах свою фирменную, слегка снисходительную полуулыбку, потерпела поражение. Улыбка сползла, обнажив растерянность. Ичика судорожно сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. Взглянув на то, с какой маниакальной, леденящей кровь скрупулезностью Уэсуги расписал каждый шаг их возможного провала, она поняла: путей к отступлению нет. Слов не потребовалось. Подчиняясь единому, невидимому импульсу, пять голов синхронно опустились. Тишину библиотеки разорвал шелест переворачиваемых страниц. Следующие четыре часа слились в изнуряющий академический марш-бросок. За окнами багровый закат медленно истлел, сменившись густой синевой, а затем и непроглядной чернотой ночи. Окна библиотеки превратились в глухие зеркала, отражающие бледные, измученные лица склоненных над столом подростков. Воздух вокруг них наэлектризовался от умственного напряжения, пахнущего графитовой пылью, ластиками и человеческим потом. Это был окоп перед рассветной атакой. Постоянно слышался нервный, рваный скрежет карандашных грифелей, то и дело вспыхивали и тут же гасли яростные, сдавленные споры шепотом — о причинах падения сёгуната или о свойствах логарифмических функций. Температура за столом казалась то обжигающе высокой от адреналина, то знобяще холодной от усталости. В какой-то момент, когда кислородное голодание и паника начали сгущаться до невыносимости, Ецуба попыталась пробить эту броню отчаяния. Опустив руку под стол, подальше от глаз репетитора, она разжала кулак и показала Мамору свою ладонь. Вся ее кожа, от линии жизни до подушечек пальцев, была густо исписана синей шариковой ручкой, чернила которой уже начали расплываться от пота, превращая сложную тригонометрию в абстрактные пятна. Почти сразу же Ичика, чьи глаза покраснели от напряжения, наклонилась к Ицуки и, обдав ее ухо теплым дыханием, шепотом предложила свернуть из шпаргалок трубочки и спрятать их в ее густых волосах. Это были слабые, отчаянные попытки схватиться за спасательный круг привычного легкомыслия. Но стоило им издать приглушенный смешок, как на них тут же обрушивался тяжелый, свинцовый взгляд Футаро. Он не говорил ни слова. Он просто смотрел поверх своих записей, не моргая, и этот физически осязаемый, ледяной укор мгновенно замораживал любые улыбки. Плечи сестер снова поникали, спины горбились, и они послушно ныряли обратно в бесконечный океан формул и правил, готовясь к завтрашнему дню. Вечерний автобус с утробным, ритмичным рыком пожирающего асфальт двигателя мягко покачивался на изношенных рессорах. Салон был погружен в тягучую, осязаемую тишину, которую нарушало лишь глухое шипение пневматических дверей на редких остановках. За мутными, дребезжащими стеклами проносился Токио, и его неоновая кровь — кислотно-пурпурная, ядовито-желтая и холодная синяя — пульсирующими всполохами ложилась на бледные, измученные лица пассажиров. Внутри висел спертый воздух; пахло остывающим, пышащим дневным жаром гудроном, смешанным с затхлостью застарелой пыли, въевшейся в жесткий ворс сидений. Девушки застыли в неестественных позах, прижавшись горячими лбами к спасительной прохладе окон. Их веки, налитые свинцовой тяжестью, были полуприкрыты, но тонкие пальцы продолжали судорожно, до боли в фалангах, сжимать скомканные листы с конспектами, словно это были единственные якоря, удерживающие их на краю пропасти. Когда они пересекли порог пентхауса, тяжелые напольные часы в холле безжалостно отсчитали полночь. Щелчок электронного замка прозвучал в пустоте как ружейный выстрел. Переход от душной городской ночи к стерильному, кондиционированному холоду квартиры заставил их невольно поежиться. Движения всех шестерых были механическими, лишенными малейшей искры жизни: они стаптывали обувь, даже не пытаясь расставить ее ровно, игнорируя домашние тапочки. О том, чтобы потратить драгоценные минуты на смену школьной формы на мягкую домашнюю одежду, не было и речи. Ткань неприятно липла к телам, но на этот дискомфорт уже не хватало внимания. — Времени нет! Продолжаем за главным столом! — голос Футаро, лишенный привычных сдержанных обертонов, ударил по барабанным перепонкам грубым рашпилем. Он небрежно, с глухим стуком сбросил свой раздутый рюкзак прямо на мраморный пол прихожей, даже не обернувшись, чтобы проверить, идут ли за ним остальные. Ночной марафон безжалостно перемалывал остатки их человеческих сил, выжимая разум до сухой шелухи. За длинным массивом дубового стола воцарилась мертвая, напряженная тишина. Воздух в гостиной сгустился, пропитавшись тошнотворно-сухим запахом перегретого пластика от склоненных низко настольных ламп и кисловатым душком, проступающим от чрезмерного умственного перенапряжения. Слышался лишь неровный, невротический скрежет десятка шариковых ручек, вгрызающихся в волокна бумаги. Никто не попросил стакан воды. Никто не вспомнил о еде. В их скрученных тугим, холодным узлом желудках пульсировал лишь первобытный, вымороженный страх перед грядущим утром — стресс настолько глубокий, что он напрочь атрофировал любые базовые потребности организма. Стрелки настенных часов, не издав ни звука, пересекли отметку в три часа ночи. Эта цифра повисла в воздухе невидимой гильотиной. Футаро тяжело навалился на исчерканную маркерную доску. Его костяшки, упершиеся в алюминиевую рамку, побелели от давления. Когда он поднял голову, резкий свет настольной лампы выхватил его лицо — осунувшееся, с глубокими черными тенями в глазницах, оно казалось грубо высеченным из влажного серого гипса. — Все. Стоп, — выдохнул он. Слово вырвалось вместе с хриплым, царапающим горло сипением, а отброшенный маркер с сухим стуком покатился по паркету. — Поставьте будильники на шесть утра. Экзамены начинаются ровно в восемь. Опоздание... — он сделал короткую паузу, с трудом сглатывая вязкую слюну, — это автоматический дисквал. Сестры не шелохнулись. Казалось, гравитация в комнате внезапно увеличилась вдвое. Ичика, словно из нее выдернули внутренний стержень, просто рухнула лбом на скрещенные руки; глухой звук удара кости о дерево эхом разнесся по залу. Мику бессильно опустила подбородок на грудь, позволив густой челке полностью скрыть бледное лицо и расфокусированный взгляд, упирающийся в расплывающиеся формулы. Ёцуба, чьи плечи мелко и часто дрожали, издала тихий, жалобный скулеж, так и не найдя в себе сил разомкнуть налитые тяжестью веки. Мамору сидел на самом краю стола. Экран смартфона, загоревшийся в полумраке, резанул по истощенной сетчатке ослепительной, болезненной вспышкой. Он щурился, пытаясь собрать распадающиеся пиксели цифр на циферблате в осмысленную картину. Его пальцы, лежащие на стекле, казались чужими, налитыми свинцом. В висках тяжелыми, пульсирующими толчками билась кровь, отдаваясь тупой болью в затылке при каждом ударе сердца. Три часа. Три часа сна — это не отдых, это клиническая смерть для нейронных связей. Мозг просто выключится на первой же задаче по математике, превратившись в бесполезный, перегретый процессор. Желудок свело от осознания риска, но инстинкт самосохранения оказался сильнее страха перед возможным гневом Уэсуги. Чувствуя себя предателем, но тихо молясь на свои внутренние биологические часы, Мамору непослушным, скользящим от пота большим пальцем прокрутил цифровой барабан на экране. Не шесть. Семь утра. Один спасительный, украденный час, который должен был стать тонкой гранью между полным провалом и крошечным шансом на выживание. — А теперь марш по комнатам! — скомандовал Футаро, резко выпрямляясь, и в наступившей тишине отчетливо прозвучал сухой хруст его затекших позвонков. — Ицуки, двигай к себе наверх! Я не намерен завтра снова ломать ребра на твоем... — он осекся, раздраженно потерев переносицу, — на жестком футоне Мамору посреди зала! Ицуки даже не попыталась поднять на него взгляд. В любой другой день она бы вспыхнула, одарила бы его ледяным презрением или меткой, колкой фразой. Сейчас же она просто оперлась дрожащими ладонями о край стола и медленно, неуклюже оттолкнулась. Ее колени предательски подгибались, а корпус покачивался с амплитудой человека, находящегося в тяжелой стадии опьянения. На одном лишь слепом автопилоте, глядя в пустоту перед собой, она побрела к винтовой лестнице. Остальные сестры, словно безвольные тени, последовали за ней, судорожно цепляясь побелевшими пальцами за прохладный металл перил, чтобы просто удержаться на ногах. Зал опустел, оставив после себя лишь монотонное гудение электрических ламп и хаос разбросанных бумаг. Только во главе длинного стола осталась сидеть одна фигура. Нино так и не оторвала головы от столешницы. Ее спина едва заметно вздымалась в тяжелом дыхании, а длинные, огненно-розовые пряди волос живописным, контрастным пятном разметались по черно-белому кладбищу исписанных черновиков, навсегда скрывая под собой графики, даты и невысказанное отчаяние этой бесконечной ночи. — Нино… эй, — голос Мамору прозвучал глухо, словно пробиваясь сквозь слой ваты. Он шагнул к столу, чувствуя, как от каждого движения в икрах отзывается тупая, тянущая боль долгого сидения. Его пальцы, на кончиках которых всё ещё ощущалась фантомная въедливая пыль от карандашных грифелей, осторожно коснулись её плеча. Под тонкой тканью блузки ощущалась мелкая, лихорадочная дрожь переутомлённого тела. В ответ тишину гостиной нарушило лишь едва слышное, сдавленное мычание. Девушка даже не пошевелилась, её лицо так и осталось скрыто в кольце рук, покоящихся на стопке исписанных черновиков. Нино не просто уснула — её сознание, не выдержав многочасовой пытки формулами, рухнуло в свинцовый, коматозный омут, из которого не было сил вынырнуть. В густой тени противоположного угла комнаты раздался протяжный скрип диванных пружин и шорох сминаемой ткани. Футаро, уже успевший свить себе импровизированное гнездо из колючего пледа и плоской диванной подушки, подал голос. В темноте не было видно его лица, но интонация выдавала крайнюю степень измождения. — Эй, Ари… — ворчливо, с хрипловатой ленцой буркнул Уэсуги, ворочаясь в попытках устроиться поудобнее. — Не оставляй её тут. Иначе завтрашнее утро начнётся не с кофе, а с её истеричных воплей по поводу затёкшей шеи и испорченной причёски. Нам этого сейчас только не хватало. — Я и не собирался, — так же тихо, почти одними губами ответил Мамору, не оборачиваясь. Он склонился над столом, нависая над спящей девушкой. В этот момент на него пахнуло её личным, узнаваемым ароматом: густая, обволакивающая сладость дорогого ванильного парфюма причудливо смешалась с кисловатым запахом нервного пота и горьковатой пылью старой бумаги. В этом сочетании было что-то невероятно беззащитное. Осторожно, стараясь не делать резких движений, Мамору скользнул рукой ниже и перехватил её за запястье. Кожа Нино оказалась пугающе прохладной, а сама кисть — тонкой и хрупкой, словно у фарфоровой куклы. Он мягко, но настойчиво потянул её вверх, заставляя оторваться от столешницы. — Давай, вставай… — выдохнул он ей прямо в ухо, стараясь, чтобы вибрация его голоса пробилась сквозь сон. — Хотя бы до кровати дойди, Нино. Ещё немного. Она не открыла глаз. Её длинные ресницы даже не дрогнули, но тело, повинуясь какому-то древнему инстинкту, бессознательно подчинилось знакомому голосу. Ноги девушки скользили по паркету, колени подгибались, как у тряпичной марионетки с обрезанными нитями. Мамору пришлось шагнуть вплотную, перекинуть её безвольную руку себе на шею и крепко обхватить её за талию, принимая на себя почти весь её вес. Их путь наверх превратился в слепую, изнурительную навигацию. В абсолютной, чернильной темноте ночного пентхауса, нарушаемой лишь тусклым светом дежурных светодиодов на бытовой технике, каждый шаг требовал колоссальной концентрации. Мамору двигался на ощупь, затаив дыхание и напрягая ноющую спину, старательно перенося вес на края ступеней, чтобы обогнуть предательски скрипучие половицы винтовой лестницы. В груди Нино мерно и тяжело билось сердце, отдаваясь ритмичным теплом сквозь слои их одежды. Когда они наконец скользнули в прохладу их общей спальни, воздух здесь показался более свежим. Пахло лавандовым кондиционером для белья и ночной прохладой, тянущейся от приоткрытого окна. Мамору довёл девушку до края широкой кровати и, плавно согнув колени, бережно опустил её на расстеленную простыню. Поверхность была гладкой и холодной. Почувствовав под собой мягкий матрас, Нино издала долгий, прерывистый вздох облегчения и мгновенно свернулась в плотный калачик, инстинктивно подтягивая колени к груди и пряча замерзшие кисти между бедер. Мамору потянулся за краем тяжелого шелкового одеяла. Ткань, струящаяся и прохладная на ощупь, скользнула по её телу, укрывая девушку до самого подбородка. Он на секунду замер у изножья кровати, вслушиваясь в выровнявшееся дыхание. В бледном свете уличных фонарей, просачивающемся сквозь щели жалюзи, её лицо казалось непривычно мягким. Исчезла вечно нахмуренная складочка между бровей, стёрлось упрямо-настороженное выражение губ. Сейчас перед ним лежала не колючая бунтарка, готовая в любой момент выпустить шипы, а просто бесконечно уставшая девчонка, отдавшая все силы ради завтрашнего дня. Бесшумно, словно тень, Мамору отступил назад, скрываясь за плетёной бамбуковой ширмой, разделявшей комнату на две половины. Его собственные силы иссякли ровно в ту секунду, когда задача была выполнена. Тело обмякло. Едва его спина коснулась жёсткой, суровой поверхности расстеленного футона, как в голове словно перерезали главный кабель питания. Не было ни водоворота мыслей о предстоящих экзаменах, ни цветных обрывков сновидений. Сознание Мамору мгновенно, без единой промежуточной фазы, рухнуло в глухую, спасительную чёрную бездну. БР-Р-Р-Р-Р-Р-Р! Звук не просто разорвал тишину — он с садистской жестокостью вспорол вязкий, как смола, омут тяжелого сна, в котором барахталось сознание. Вибрирующий, электронный визг мобильного телефона вонзился в черепную коробку раскаленным добела штырем, заставив каждый нерв в теле болезненно сжаться. Мамору судорожно втянул в себя спертый воздух спальни, почувствовав на пересохшем языке отчетливый, ржавый привкус желчи и адреналина. Попытка разомкнуть веки увенчалась успехом лишь наполовину и отозвалась такой дикой, режущей болью, словно под слизистую за ночь щедро насыпали толченого стекла. Тело казалось чужим, отлитым из неподъемного свинца. Каждая мышца на спине, расплющенная многочасовым лежанием на беспощадно жестком полу поверх тонкого футона, ныла тупой, пульсирующей болью. Слепо шаря рукой по ворсу ковра, он трижды промахнулся, прежде чем онемевшие пальцы нащупали вибрирующий пластик корпуса. Смахнув иконку будильника, он уставился на экран. Резкий свет больно ударил по расширенным зрачкам. Сквозь мутную пелену проступили холодные, безжалостные цифры: 7:00 AM. Координация вернулась не сразу. С колоссальным трудом, преодолевая тошнотворную слабость в подкашивающихся коленях и глухой шум в ушах, Мамору заставил себя принять вертикальное положение. Воздух в комнате казался застоявшимся, пропитанным тяжелым дыханием. Держась рукой за гладкую, прохладную стену, он на автопилоте побрел в ванный блок. Щелчок выключателя обрушил на него водопад слепящего, клинически белого света диодных ламп. Мамору инстинктивно зажмурился, чувствуя, как от этого сенсорного удара заломило в висках. Когда спазм прошел, он медленно открыл глаза, поднял взгляд на зеркало над раковиной — и замер, опершись дрожащими руками о прохладный фаянс. Из гладкой амальгамы на него смотрело нечто, лишь отдаленно напоминающее живого человека. Кожа приобрела нездоровый, серовато-восковой оттенок, на фоне которого резко выделялись ввалившиеся щеки. Но хуже всего были глаза. Воспаленные белки покрывала густая, агрессивная сетка налитых кровью капилляров, превращая взгляд в лихорадочный, больной излом. Под нижними веками залегли глубокие тени, отливающие мертвенной синевой — физическое воплощение всех бессонных ночей, помноженное на истощение. «Сегодня… — мысль пронеслась в гудящей голове медленно, словно продираясь сквозь густой туман. — Сегодня решится абсолютно все». Он смотрел в свои собственные воспаленные зрачки и чувствовал, как в груди разворачивается тяжелый, ледяной ком. Это была точка невозврата. Либо к полудню он и Уэсуги с треском вылетят из этого пентхауса, потеряв все, либо им каким-то чудом удастся протащить пятерых девчонок сквозь экзаменационную мясорубку. Резко повернув кран, Мамору подставил сложенные лодочкой ладони под ледяную струю. Вода обожгла кожу. Он с силой плеснул в лицо, позволяя обжигающему холоду смыть остатки сонного паралича, насухо растер щеки жестким махровым полотенцем и, глубоко выдохнув, шагнул обратно в коридор. И застыл на месте. В ту же секунду вдоль его позвоночника сверху вниз прокатилась колючая, парализующая волна первобытного ужаса. Воздух в легких внезапно закончился. В огромном двухуровневом пентхаусе царила мертвая, абсолютная тишина. Она была неестественной, вакуумной. Не доносилось ни приглушенного шума воды из труб, ни характерного щелчка закипающего электрического чайника на кухне, ни скрипа открывающихся шкафов, ни привычного, суетливого девичьего шороха, которым всегда сопровождались сборы сестер. Не вибрировал и не звенел ни один из пяти будильников, которые должны были разрывать эту тишину. Дом был погружен в глубокий, непробудный, почти коматозный сон. Желудок Мамору рухнул куда-то в район колен. На негнущихся, словно деревянных ногах, забыв о боли в мышцах, он бросился к винтовой лестнице и бесшумной тенью слетел на первый этаж. В просторном главном зале царил полумрак — тяжелые шторы еще не пропускали утреннее солнце. С дивана, издавая сдавленные, болезненные стоны сминаемых пружин, как раз тяжело и неуклюже поднимался Футаро. Старший репетитор выглядел не лучше: мятая рубашка скомкалась на худых плечах, волосы торчали в разные стороны спутанным вороньим гнездом, а движения были заторможенными, словно он двигался под толщей воды. Потирая такие же красные, песочные глаза, Уэсуги вяло поднял левую руку, тупо уставившись на металлический циферблат своих наручных часов. Прошла секунда. Затем вторая. Тишина в зале стала настолько плотной, что Мамору слышал стук собственной крови в ушах. И в этот момент лицо неприступного гения исказилось. Фильтр вечного раздражения и контроля мгновенно слетел, обнажив гримасу такой дикой, животной паники, какой Мамору не видел у него никогда в жизни. Губы Футаро побелели, а зрачки за линзами съехавших набок очков сузились до размера булавочных головок. Сквозь узкую щель между портьерами скользнул луч света, упав прямо на стекло его часов. Стрелки неумолимо показывали: 7:10 AM. — Мамору… — голос Футаро надломился, превратившись в сиплый, лишенный влаги выдох. Он медленно повернул голову, и в его остекленевших глазах плескался чистый, неразбавленный ужас. — Они… они не встали. Никто. Они не поставили будильники. Осознание катастрофы обрушилось на обоих сокрушительным, физически ощутимым ударом бетонной плиты. Пятеро сестер Накано, чьи нервные системы были выжжены дотла ночным академическим марафоном, прямо сейчас спали беспросветным, глубоким сном, не чувствуя времени. До начала решающего экзамена, от которого зависело их будущее, оставалось ровно пятьдесят минут. — РОТА, ПОДЪЁМ-М-М! Истошный, сорванный крик Футаро разорвал ватную тишину пентхауса с жестокостью артиллерийского залпа. В этом звуке не осталось ничего от сдержанного, расчетливого репетитора — это был сырой, животный рев человека, увидевшего, как рушится всё, ради чего он истекал кровью. Мамору даже не успел осознать, как вскочил. Мозг еще отчаянно цеплялся за спасительную темноту, но тело, повинуясь первобытному инстинкту выживания, уже рванулось вперед. Химический взрыв чистого, неразбавленного адреналина ударил по венам, мгновенно выжигая свинцовую сонливость и оставляя на языке резкий железистый привкус. Впереди, снося на своем пути тяжелые стулья, которые с жалобным грохотом отлетали к стенам, несся Уэсуги. Он взлетел по винтовой деревянной лестнице, перепрыгивая через две ступени, едва не срываясь на поворотах. Его дыхание вырывалось из груди со свистом закипающего котла. Оказавшись в полумраке коридора второго этажа, Футаро не стал тратить драгоценные доли секунды на поиск ручек. С разбегу, вкладывая в удар весь свой вес и всё накопившееся отчаяние, он обрушил кулаки на массивные дубовые панели дверей. Глухая, пулеметная дробь сотрясла второй этаж. Дерево жалобно застонало, вибрация передалась по перекрытиям, отдаваясь дрожью в подошвах Мамору, который только что выскочил на площадку. — ВСТАВАЙТЕ! ПРОСПИТЕ ВСЁ, ЧЕРТ ВАС ДЕРИ! ПОДЪЁМ! — горло Футаро хрипело, связки рвались от напряжения, но он продолжал колотить вслепую, сбивая костяшки пальцев в кровь. Этот неистовый, панический бой мог бы поднять мертвецов со дна океана. Первой не выдержала дверь спальни Мамору и Нино. Петли взвизгнули, и створка с пугающим треском отлетела к стене, едва не выбив штукатурку. На пороге, в облаке теплого, сонного воздуха, пропитанного ароматом ванили, возникла Нино. Она тяжело дышала, ее грудь судорожно вздымалась под тонким шелком съехавшей на одно плечо. Огненно-розовые волосы, обычно уложенные волосок к волоску, сейчас топорщились во все стороны диким, хаотичным гнездом. В ее расширенных зрачках плескалась чистая, еще не до конца осознанная, но уже обжигающая ярость разбуженного хищника. — Ты чего, идиот?! — ее голос, хриплый после сна, сорвался на визг. Тонкие пальцы с силой впились в дверной косяк, побелев от напряжения. — Дверь сейчас выломаешь, сумасшедший припадочный! Она приготовилась обрушить на него лавину ядовитых оскорблений, готовая буквально растерзать репетитора за вторжение, но Футаро даже не отшатнулся. Он подался вперед, нависая над ней, его грудная клетка ходила ходуном, а за стеклами очков горел фанатичный, жуткий огонь. — СЕМЬ ДЕСЯТЬ! — выплюнул он ей прямо в лицо, обдавая жаром сорванного дыхания. — СЕМЬ ДЕСЯТЬ, НАКАНО! И в этот момент время в коридоре остановилось. Мамору физически ощутил, как изменилась плотность воздуха. Ярость на лице Нино испарилась за одну микросекунду, словно ее смыло ледяной волной. Румянец гнева схлынул с ее щек, оставив после себя лишь мертвенную, восковую бледность. Губы полуоткрылись, ловя воздух, а зрачки сузились от парализующего, животного ужаса. Она поняла. В образовавшейся на мгновение звенящей тишине раздался тихий щелчок соседнего замка. Из-за приоткрытой двери, зябко кутаясь в мешковатую синюю пижаму и растерянно моргая слипающимися ресницами, выглянула Мику. — Доброе утро... — пробормотала она непослушными губами, потирая глаза. — Что за шум?.. Почему вы... — Никакого «доброго»! — рявкнул Футаро. Паника мгновенно переплавилась в холодный, кристаллизованный фокус полководца, оказавшегося в центре прорванной линии фронта. Он начал рубить воздух ладонью, раздавая приказы с безжалостной четкостью. — Ицуки! — его взгляд метнулся к появившейся из спальни фигуре с растрепанными звездами в волосах. — Живо на кухню, жми на чайник! Нам нужен крутой кипяток и быстрая углеводная загрузка, хоть сахар ложками жрите! Мику, Нино, Ёцуба — униформа, волосы, сумки! Вы должны быть одеты через три минуты, иначе пойдете в пижамах! Мамору! — он резко развернулся к напарнику. — Доставай конспекты, расчищай полку в прихожей! Делаем финальный прогон по ключевым ловушкам в формулах прямо у порога, пока они будут шнуровать обувь! Щелчок. Затвор взведен. Оцепенение спало. Из оставшихся дверей, путаясь в норовивших сползти одеялах, выскочили Ёцуба и Ичика. Осознание того, на краю какой чудовищной, непроглядно-черной бездны они только что балансировали во сне, обрушилось на всех пятерых одновременно тяжестью бетонной плиты. Еще бы пятнадцать минут тишины — всего четверть часа! — и вся их вывернутая наизнанку жизнь, все стертые в кровь нервы, бессонные ночи и выученные через слезы формулы превратились бы в пепел. Их академическая история оборвалась бы не в честном бою с тестами, а закончилась бы самым глупым, нелепым и позорным провалом в истории школы из-за банального отказа перегоревшей нервной системы. Коридор взорвался кинетической энергией. Воздух наполнился дикой, хаотичной какофонией: грохотом захлопывающихся дверей, визгом молний на школьных юбках, звоном падающих на пол расчесок, топотом босых ног по дубовому паркету и нарастающим, яростным ревом электрического чайника снизу. Зазвучали торопливые, сдавленные проклятия и нервные вдохи. Но посреди этого урагана паники, когда сестры метались из комнат в коридор, сталкиваясь плечами и на ходу застегивая блузки, Мамору ловил их короткие, мимолетные взгляды. И в широко распахнутых глазах каждой из них — от напуганной Мику до закусившей до крови губу Нино — читалась одна и та же глубокая, пронзительная эмоция, перекрывающая даже страх опоздания. Чистейшая, звенящая благодарность. Они не проснулись бы сами. Система дала сбой. Но их не бросили в этой темноте. Два обезумевших от недосыпа парня с красными глазами и сорванными голосами буквально вытащили их за шиворот со дна этой пропасти. И прямо сейчас, вдыхая запах озона, пота и закипающей воды, разрывая тишину суетой сборов, каждая из сестер чувствовала, как под ногами снова появляется твердая земля. Их вырвали из небытия, подарив самое важное, что только могло быть в это утро, — реальный, осязаемый шанс вступить в бой и победить.