Глава 7.3

Высокий, мелодичный сигнал дзинь!, раздавшийся под сводами кабины, прорезал интимную полутьму лифтового холла сочно и неожиданно. Звук хлестнул по натянутым нервам, словно выстрел из стартового пистолета, разбивая хрупкий, почти осязаемый кокон тишины, в котором они оказались заперты. Мику вздрогнула так сильно, что её плечи судорожно подлетели к ушам. Вспышка безжалостной реальности мгновенно вырвала её из гипнотического оцепенения, в котором стук чужого сердца казался громче её собственного. Тонкая ткань её блузки все еще хранила тепло груди Мамору. Осознание того, насколько интимно, непозволительно близко она только что к нему прижималась, обрушилось на девушку лавиной. Её шею и щеки мгновенно окатило обжигающей волной жара — кожа вспыхнула так, словно в кабине разом отключили кондиционеры. Сдавленно, по-звериному пискнув, она уперлась подрагивающими ладонями в его грудь и резко оттолкнулась. Широкие ладони Мамору, мгновение назад так успокаивающе покоившиеся на её макушке, скользнули по русым прядям в пустоту. Он послушно отступил на шаг, чувствуя, как между ними стремительно вырастает стена неловкости. Воздух, еще секунду назад пахнувший её шампунем с нотками зеленого чая, внезапно стал холодным. Хромированные створки лифта с тихим шелестом разъехались в стороны, впуская внутрь прохладу и залитый мягким, стерильным утренним светом пустой холл тридцатого этажа. — Ну... я пошел, — произнес Мамору. Его голос прозвучал неестественно хрипло. Он попытался натянуть на лицо ободряющую улыбку, но мышцы лица слушались неохотно, выдавая его собственную растерянность. Он сделал тяжелый шаг из кабины, чувствуя, как подошвы кроссовок вязнут в толстом ворсе ковра, и обернулся. Уэсуги с его маниакальной пунктуальностью не терпел опозданий, и приказ собраться в библиотеке звучал более чем категорично. И девушка словно приросла к полу. Она стояла, вжавшись лопатками в зеркальную стену лифта. В её огромных, потемневших от паники синих глазах метался настоящий шторм. Грудная клетка Мику тяжело и часто вздымалась. Не в силах справиться с бурей эмоций, не понимая, как вообще позволила себе эту минутную слабость под его руками, она вдруг дернулась вперед. Её изящный палец с побелевшим от напряжения ногтем с силой вдавил в сенсорную панель кнопку закрытия дверей. — Мику? Ты чего? — брови Мамору поползли вверх, а рука инстинктивно дернулась к дверям. — У-увидимся в библиотеке! — выдохнула она высоким, срывающимся голосом, и её лицо окрасилось в пунцовый цвет до самых кончиков ушей. Не дав ему произнести ни слова, Мику подняла обе руки, отчаянно замахав ими перед лицом. Этот жест походил на попытку отгородиться невидимым щитом — не столько от него, сколько от собственного смущающего поступка. Металлические створки дрогнули и начали неумолимо сходиться. Мамору до последней доли секунды смотрел в щель, ловя её затравленный, но странно сияющий взгляд, пока металл не лязгнул, отсекая её от него. Светящийся индикатор над дверью равнодушно мигнул красным, показывая, что кабина устремилась вниз. Оставшись абсолютно один в звенящей пустоте холла, Мамору прикрыл глаза. Из его груди вырвался долгий, дрожащий выдох, с которым ушло напряжение последних минут. Он с силой потер лицо обеими ладонями, словно пытаясь стереть физические следы этого странного утра, и сунул руку в глубокий карман джоггеров. Металл ключей холодил вспотевшие пальцы. Знакомый щелчок замка прозвучал в коридоре оглушительно громко. За тяжелой дубовой дверью пентхауса царила глубокая, ватная тишина. От утреннего хаоса не осталось и следа. Воздух больше не вибрировал от девичьих голосов, исчезли запахи подгоревших тостов и свежезаваренного чая. Система вентиляции уже успела вытянуть все кухонные ароматы, оставив лишь стерильную прохладу и едва уловимый пудровый шлейф лавандового кондиционера для белья. Все ушли. Квартира казалась вымершей. Скинув кроссовки, Мамору бесшумно, перешагивая через ступеньку, поднялся по винтовой деревянной лестнице. Полированное дерево приятно холодило босые ступни. Задача Футаро, брошенная ему вслед, звучала примитивно: найти и принести забытый пенал Ичики. Вот только проблема заключалась в том, что все утро мысли Мамору напоминали взболтанный коктейль. Из-за инцидента с Мику и последовавшего за ним ледяного, обжигающего гнева Ицуки его мозг работал в режиме выживания. Он совершенно не помнил, где старшая сестра могла бросить свои вещи. Он толкнул приоткрытую дверь в спальню Ичики. Комната встретила его запахом дорогой сладковатой пудры и тончайшим ароматом лесных ягод. Мамору обвел взглядом пространство: перфекционистски заправленная двуспальная кровать, трюмо, заставленное стеклянными флаконами, поймавшими солнечные блики, стопка сценариев, выровненная по краю прикроватной тумбочки. Никаких следов канцелярских принадлежностей. — Логично, — едва слышно пробормотал он, запустив пальцы в волосы и почесав затылок. — Если она грызла гранит науки в зале, то и барахло её там же. Развернувшись, он спустился обратно и шагнул в пространство главного зала. Панорамные окна впускали внутрь водопады утреннего солнца, заставляя пылинки танцевать в золотистых лучах. Именно в этом свете он заметил её. На длинном модульном диване, утопая в кремовых декоративных подушках, лежал знакомый силуэт. Ицуки свернулась калачиком, подтянув колени к самой груди. Её лица не было видно за густой, растрепанной копной огненно-красных волос, разметавшихся по подлокотнику, но две неизменные заколки в форме звезд ловили солнечные блики, мерцая, как маяки. Девушка дышала глубоко и ровно. Судя по её расслабленной позе и тяжести, с которой она вдавилась в матрас, Ицуки рухнула без сил ровно в ту секунду, когда за остальными закрылась дверь. Последние дни зубрежки выжали из нее все соки. Мамору перевел взгляд. Всего в паре метров от спящей, на полированной столешнице массивного дубового стола, среди живописных руин из раскрытых конспектов, распечаток и раскиданных маркеров, сиротливо лежал искомый объект — розовый тканевый пенал. Сердце парня сделало тяжелый, тревожный толчок о ребра. Левая щека внезапно отозвалась фантомным жжением — память о хлесткой, безжалостной пощечине, полученной в ванной комнате, была еще слишком свежа. Мышцы лица невольно напряглись. Пробуждать спящего дракона, да еще и в таком скверном настроении, было сродни самоубийству. Сжав челюсти, Мамору превратился в тень. Он двигался с грацией профессионального взломщика: на цыпочках, плавно перенося вес с ноги на ногу, чтобы даже скрип паркета под ковром не выдал его присутствия. Затаив дыхание, он навис над столом. Его пальцы медленно, миллиметр за миллиметром, сомкнулись на мягкой ткани пенала. Он осторожно потянул его на себя, следя за тем, чтобы молния не звякнула о столешницу. Идеально. Теперь оставалось лишь так же, по-кошачьи, отступить к выходу и раствориться за дверью. Он уже развернулся к коридору, когда его взгляд снова скользнул по фигуре Ицуки. Девушка тихо, по-детски сопнула во сне, чуть сильнее закутавшись в ткань кофты. Мамору замер. Пальцы сжали розовый пенал так сильно, что костяшки побелели. В голове стремительно пронеслась цепочка причинно-следственных связей: если он сейчас трусливо сбежит, через полчаса Футаро обнаружит пропажу бойца. Уэсуги не просто оборвет телефон Ицуки — он устроит ей локальный филиал ада на вечернем прогоне, растоптав её и без того хрупкую уверенность в себе перед экзаменами. Рисковать собственной уцелевшей щекой ради спасения её академической репутации казалось полным безумием, но что-то внутри — то ли совесть, то ли глупая привычка заботиться о них — скрутило внутренности тугим узлом. Оставить её здесь он не мог. Мамору шумно втянул воздух сквозь зубы, шагнул к дивану и наклонился. — Эй... — он осторожно, всего двумя пальцами, коснулся её плеча. Ицуки проигнорировала прикосновение. Она лишь слегка нахмурилась во сне, словно отгоняя назойливую муху. — Эй, Ицуки, проснись, — он сжал её плечо чуть сильнее, чувствуя сквозь тонкий шелк напряженные мышцы. Ноль реакции. Девушка спала с той монументальной беспробудностью, которая бывает только при крайнем физическом истощении. Тогда Мамору прищурился. Если деликатность не работает, нужно бить по самому больному. Он склонился к самому её уху и, тщательно артикулируя каждое слово, произнес вполголоса: — Ицуки, вставай. Ты проспишь все экзамены. Эффект превзошел ожидания. Слова сработали как разряд дефибриллятора. Ицуки не просто проснулась — она катапультировалась с дивана. Девушка подскочила так резко, что декоративная подушка полетела на пол. Её сапфировые глаза распахнулись до невозможных пределов, зрачки судорожно сузились. Красные пряди встали дыбом, а заколки-звездочки криво съехали набок. Адреналин мгновенно выжег остатки сна. Дрожащими, непослушными пальцами она начала лихорадочно хлопать себя по бедрам, пока не нащупала в кармане юбки телефон. Она выхватила его, как оружие, и с неподдельным ужасом уставилась на светящийся экран. Раз, два, три. Сенсорные системы её мозга наконец завершили загрузку. На дисплее горели цифры: чуть больше девяти утра. Дата свидетельствовала о том, что до экзаменов еще есть время. Никаких пропущенных дедлайнов. Никакого краха. Ее плечи медленно, с заметным дрожанием, опустились. Ицуки опустила телефон и перевела абсолютно расфокусированный, шальной взгляд на стоящего рядом парня. — Что?.. — просипела она. Голос был хриплым, пересохшим после сна. Она часто-часто заморгала, пытаясь сфокусировать зрение на его лице. — Пойдём в библиотеку, — ровным, подчеркнуто спокойным тоном ответил Мамору. Чтобы скрыть нервозность, он принялся деловито расстегивать боковой карман своего рюкзака и запихивать туда пенал Ичики. — Уэсуги нас уже заждался. Если опоздаем еще сильнее, он нас расчленит и спрячет в архиве. Ицуки спустила ноги на пушистый ковер. Первым делом её руки рефлекторно метнулись к груди — она судорожно проверила воротник рубашки. Убедившись, что все пуговицы наглухо застегнуты, она шумно сглотнула. Сонная мгла окончательно рассеялась, и в её глазах начало проступать ясное, болезненное осознание реальности. Мамору, застегнув молнию рюкзака, уже повернулся к ней спиной. Он хотел уйти до того, как в её памяти всплывут детали утреннего инцидента. — Стой, — её голос разрезал тишину. В нем не было спросонья, только звенящая, напряженная твердость. Парень замер. Нога, занесенная для шага, так и не опустилась на пол. Внутри у него всё похолодело. Мышцы спины напряглись в ожидании удара — словесного, а может, и вполне физического. Он медленно обернулся, нацепив на лицо маску покорной готовности к скандалу. — Я хочу поговорить с тобой о том, что произошло утром, — произнесла Ицуки. Она не смотрела на него. Её взгляд был прикован к собственным пальцам, нервно теребящим край кофты. Мамору тихо выдохнул через нос. Он подошел к дубовому столу, отодвинул тяжелый стул и грузно опустился на него, оказавшись лицом к лицу с девушкой. — Слушай, Ицуки, я... — начал он, инстинктивно пытаясь взять вину на себя, чтобы погасить конфликт в зародыше. — Я хочу извиниться, — резко перебила она, вскинув голову. Её голос дрогнул. В нем не осталось ни капли привычной высокомерной строгости, ни следа той королевской снисходительности, которой она часто прикрывалась, как броней. Ицуки смотрела ему прямо в глаза, и в глубине её сапфировых радужек плескалась такая искренняя, горькая неловкость, что Мамору на секунду потерял дар речи. — Я хочу извиниться за то, что ударила тебя, Мамору, — продолжила она, с силой прикусив нижнюю губу. — Я... я не должна была этого делать, как бы ни выглядела ситуация. Свои эмоции нужно держать под контролем. Честно говоря, — она горько усмехнулась, опустив глаза, — я даже не помню, когда в последний раз вообще поднимала на кого-то руку. Это было... недостойно. Мамору сидел молча. Он вглядывался в её побледневшее лицо, замечая мелкую дрожь ресниц и то, как напряжены её скулы. В том месте на щеке, куда пришелся удар, уже давно не было боли, но сейчас, от этих простых, лишенных фальши слов, в груди у парня разлилось странное, тягучее тепло. Ицуки, гордая, упрямая Ицуки, перешагнула через себя. — Ты тоже прости меня, — его голос зазвучал мягче. Он привычным жестом поправил дужку очков на переносице — жест, выдающий его собственное смущение. — За всю эту дикую мизансцену. Я, правда, понятия не имел, что Мику пришла и легла рядом. Я спал как убитый. Если бы я хоть на секунду проснулся и понял... клянусь, я бы молча взял подушку и ушел спать сюда, на ковер. Ицуки внимательно выслушала его и коротко, с облегчением кивнула. Плечи её окончательно расслабились. Ледяная корка враждебности, сковавшая их с самого утра, с тихим треском разлетелась в пыль, оставив после себя лишь привычное, безопасное доверие. Она скользнула взглядом по его набитому рюкзаку, лежащему на коленях. — А ты за чем возвращался-то? — спросила она, и в её голосе снова зазвучали привычные, живые нотки. Мамору запустил руку в карман сумки, выудил розовый тканевый футляр и покрутил его в пальцах, демонстрируя находку: — Ичика забыла пенал. Уэсуги деградировал меня до должности личного курьера. Ицуки слабо улыбнулась и повернула голову к панорамным окнам. Рассветное солнце уже высоко поднялось над городом, заливая пентхаус густым, золотистым светом. Пылинки продолжали свой неспешный танец над разбросанными учебниками. — Как твои успехи в учебе? — вдруг спросила она. Ицуки чуть склонила голову набок, и её взгляд стал цепким, изучающим. Мамору опустил глаза на розовый пенал в руках. В голове пронеслись образы последних недель: воспаленные от недосыпа глаза, литры выпитого кофе, бесконечные ряды формул, сливающиеся в кашу. Он вспомнил, как Ичика на пальцах объясняла ему дроби, как Мику чертила схемы, как Ёцуба хлопала его по спине, не давая уснуть, и как безжалостно Футаро зачеркивал красным маркером его ошибки. Но странное дело — он, парень, для которого математика всегда была вражеским шифром, начал видеть закономерности. Цифры перестали быть просто значками на бумаге. — Пойдет, — уголки его губ поползли вверх в скромной, усталой улыбке. — Пауло Дибала тоже не с первого дня начал финтить в «Ювентусе». Разбираюсь потихоньку. База вроде оседает в голове. Ицуки не отрывала от него глаз. Она всматривалась в его лицо так внимательно, словно пыталась прочесть текст, написанный мелким шрифтом на внутренней стороне его черепа. — Тебе не страшно? — голос её упал до шепота, прозвучав неожиданно интимно в тишине огромного зала. — За экзамены? — Мамору на секунду задумался. Пальцы перестали крутить пенал. Он мог бы отшутиться, как делал всегда, мог бы спрятаться за привычным сарказмом. Но глядя в её серьезные, ожидающие правды глаза, он не смог солгать. — Если честно... да. Чертовски страшно. Он наклонился вперед, уперев локти в колени, и сцепил пальцы в замок. — Если я провалю их... моя мать просто закопает меня заживо. Но главное даже не это. Главное... — он тяжело сглотнул, чувствуя сухость в горле, — мне придется съехать отсюда. Вернуться к своей прежней жизни. К подработкам, к убитым четырем часам в электричках каждый день. К одиночеству. Он поднял голову и посмотрел прямо на Ицуки. В его глазах не было ни бравады, ни страха — только тихая, обнаженная искренность. — Я привык к вам, девчонки. Правда. Даже к вашему невыносимому, повседневному безумию. Я не хочу это терять. Ицуки замерла. Её дыхание на мгновение сбилось. В этих нескольких грубых, лишенных литературного изящества фразах было столько неприкрытой правды, что это пробирало до мурашек. Она приоткрыла губы, собираясь что-то ответить, собираясь сказать, что они тоже к нему привыкли, но... Бр-р-р-р! Бр-р-р-р! Резкая, агрессивная вибрация телефона, лежащего на стеклянном журнальном столике, разорвала момент в клочья. Оба вздрогнули от неожиданности, словно их застукали за чем-то запретным. На ярком экране дисплея жирным, бескомпромиссным шрифтом пульсировало имя: «Уэсуги Футаро». Ицуки моргнула, сбрасывая наваждение. Она изящным, быстрым движением поднялась с дивана, смахнула разрывающийся телефон в карман юбки и привычно поправила съехавшие заколки в волосах. Когда она снова посмотрела на Мамору, на её губах играла легкая, почти вызывающая улыбка — улыбка девушки, готовой к бою. — Ну... — она тряхнула красными прядями. — Пора идти. А то наш главный зануда сейчас начнет штурмовать квартиру с полицией.