Часть 1

      Коля Угожаев впервые всерьез осознал, что мир пахнет по-разному, в тринадцать лет на сборах в Новогорске. Он сидел в столовой, ковырял вилкой пресную, невкусную гречку, когда мимо прошел парень с подносом. Худой, длинный, в слишком большой футболке, с короткими темными волосами, которые он все время поправлял рукой. Коля поднял голову просто так, от нечего делать, и вдруг нос защекотало чем-то незнакомым. Пахло весенним дождем — тем самым, апрельским, когда воздух становится чистым, прозрачным. Где-то в этом еще угадывалась сладость меда и что-то теплое, от чего хотелось дышать глубже. Коля даже замер с вилкой во рту. Посмотрел на парня — тот сел за дальний столик, положил на поднос яблоко и стакан сока. Жевал медленно, аккуратно, и Коля смотрел, как движутся его скулы, как пальцы, длинные, музыкальные, вертят яблоко. Сердце стукнуло раз, другой, и забилось чаще. — Эй, ты че? — толкнул его сосед, такой же пацан из их группы. — Да так, — ответил Коля и уткнулся в тарелку. Но запах остался. Он въелся в ноздри, и казалось, что теперь будет с ним всегда.       Позже он случайно узнал, что того парня зовут Петр Гуменник. Он омега, ему шестнадцать, и он уже прыгает четверные. Коля невольно запоминал все: как Петя улыбается, когда у него получается сложный выезд, как хмурится, если что-то идет не так, как поправляет волосы, которые тогда были короткими, и на виске открывалась родинка. Коля ловил себя на том, что ищет Петю взглядом в коридорах, на катке, в автобусе. И каждый раз, когда они оказывались рядом, нос улавливал тот самый запах — дождь и мед. — Ты чего на него пялишься? — спросил как-то на общих сборах Никита Сарновский, который был омегой и другом Коли. Они сидели на трибуне после тренировки, и Коля снова смотрел в сторону Пети, который разговаривал с Владом Дикиджи. — Ничего, — буркнул Коля. — Просто смотрю. — Ага, а я Ягудин. Ты на него пялишься так, будто он мороженое, а ты на жаре в 30 градусов. — Никит, отвали, а. Никита прыснул, но тему закрыл. Когда Коле исполнилось пятнадцать, он понял две вещи: он альфа, и он очень, очень хочет Петю.       Это случилось после соревнований в Казани. Коля зашел в раздевалку, а Петя стоял у окна, расшнуровывал коньки, и от него пахло так сильно, что у Коли закружилась голова. Он вышел, сославшись на живот, заперся в туалете, прислонился лбом к холодной кафельной стене и дышал, дышал, пытаясь унять дрожь. Руки тряслись как у припадочного, внизу живота тянуло, и когда он закрыл глаза, перед ними был Петя. Его длинные пальцы, скользящие по шнуркам, шея, открытая, беззащитная, с тонкой кожей (наверняка очень хорошо прокусываемой), волосы, которые уже отросли до плеч и падали на лицо.       Коля закусил кулак одной руки, откинул шею до хруста, приспустил штаны и обхватил себя рукой. Он представлял, что это не его рука, а чья-то другая, более узкая, с музыкальными, длинными пальцами, к которым Коле хотелось прижаться щекой, поцеловать эти выпирающие костяшки. Что Петя стоит рядом и смотрит на него, и в его глазах — то же томление, то же тянущее возбуждение, от которого горит сейчас Коля. Что можно коснуться Петю, вдохнуть его прекрасный запах, прижать к себе. Коля кончил быстро, с глухим всхлипом, закусив губу, чтобы никто не услышал. Потом, уже в душе отеля, он долго стоял под холодной водой, смывая с себя липкий, душащий стыд, но не мог смыть образы, которые запечатались под веками навсегда.       С тех пор это стало привычкой. По ночам, когда комната в гостинице наполнялась чужими запахами, Коля зарывался лицом в подушку и представлял, что пахнет не дешевым порошком, а весенним дождем. Пальцы сами скользили по телу, а в голове была только одна картинка: Петя, растрепанный, с влажными после душа волосами, сидит на краю кровати и смотрит на него. Улыбается той самой блаженной улыбкой, от которой у Коли подкашивались колени. И Коля шепчет в темноту: «Петя, Петя» — и сжимается в комок, когда все заканчивается, чувствуя одновременно облегчение и пустоту.       Он пытался подойти. Начал здороваться первым, ловил Петю в коридорах, задавал вопросы о прыжках, о технике. Петя отвечал вежливо, спокойно, но всегда смотрел куда-то мимо, словно Коли и не было. Однажды Коля принес ему кофе — подсмотрел у бариста, какой тот заказывает, и купил такой же. Протянул, чувствуя, как дрожат руки. — Это мне? — удивился Петя, поднимая глаза от телефона. — Да. Я просто… ну, ты вчера допоздна тренировался, подумал, может, пригодится. Петя взял стаканчик, улыбнулся — той самой блаженной улыбкой — и сказал: — Спасибо, Коля. Очень мило.       Коля тогда ушел окрыленный. «Очень мило» — по его мнению, это было почти как «ты мне нравишься», если очень сильно захотеть и зажмуриться. Он потом пересказывал этот разговор Никите, который закатил глаза и сказал: — Кольк, он сказал «мило». Это то же самое, что сказать «милый щенок». Ты для него ребенок. — Зато он запомнил мое имя! — возразил Коля. — Ну, Коль, он всех запоминает. Это же Петя Гуменник, он олицетворение слова вежливость. — Отстань, не мешай мне мечтать.       В семнадцать Коля уже прекрасно понимал, что Петя его избегает. Если Коля заходил в раздевалку, Петя находил повод выйти. Если они оказывались рядом в столовой, Петя пересаживался под какими-то невероятными предлогами. Коля смотрел на это и чувствовал, как внутри все сжимается от тоски и легкой обиды. Но отступать не собирался. — Ты псих, Колян, — сообщил ему Никита, когда они сидели на скамейке после тренировки. — Три года сохнешь по одному омеге, который к тому же старше. Нет, это конечно достойно, что ты не отступаешь, но серьезно, давно бы нашел кого попроще. — Мне не нужно проще, — грустно вздохнул Коля. — Мне нужен Петя. — А он тебя динамит жестко. — Это ничего. Я подожду. Никита только вздохнул и похлопал его по плечу.       Особенно тяжко стало, когда Пете стукнуло двадцать. Коля и раньше замечал, что вокруг Пети вьются альфы, но тут будто всех прорвало. Женя Семененко постоянно оказывался рядом, что-то шептал, касался плеча, смеялся с ним. Лиза Туктамышева клала руку на талию, улыбалась ему, отводила в сторону. Влад вился вокруг, но ему Коля даже был благодарен — Влад хоть отгонял особо наглых. Но каждый раз, когда Коля видел, как какой-нибудь альфа подходит к Пете слишком близко, тянется к нему, пялится на губы (!), в груди поднималась волна удушающего жара, клыки начинали ныть, а пальцы сжимались в кулаки. Он сидел в углу раздевалки, сглатывал выделяющуюся слюну и смотрел на Петю горящими глазами, чувствуя, как темнеет взгляд.       Петя делал вид, что не замечает: ни подкатов посторонних альф, ни его, Колиных, тоскливых взглядов. Или правда не замечал. Но Коля все же думал о том, что он талантливо строит моську непонимания и давит недоуменную (и хитрую) улыбку. А Коле многого не надо, ему бы дышать этим запахом и чувствовать, что может захлебнуться от счастья просто от того, что Петя рядом.       Когда Коле исполнилось восемнадцать, он надеялся, что хоть что-то изменится. Он теперь совершеннолетний, альфа, уже не пацан. Они периодически списываются, желают друг другу удачи, иногда даже тренируются (!) вместе. Но Петя смотрел на него все так же — мимо, будто он все еще тот щенок, который таскается за ним с глупым, восторженным взглядом. Коля перестал приносить кофе, перестал ловить его в коридорах, научился смотреть так, чтобы не прожигать спину взглядом. Но внутри все тянулось и горело, по-прежнему.       Он думал, что сойдет с ума. Особенно когда видел, как Петя смеется с Владом, как они сидят в кафе вдвоем, как Петя запрокидывает голову и его длинные волосы падают на спину. Коля драл губы в кровь, чувствуя, как горький комок подступает к горлу, и думал, думал, думал: «Почему не я? Почему он даже не смотрит на меня?»       Единственным утешением был запах. Коля вдыхал его на тренировках, на соревнованиях, в коридорах — и мир становился чуточку выносимее. Но пахло, пахло с каждым годом все невыносимее, и от этого хотелось уткнуться носом в чужую шею и не отпускать. Во время гона хочется Петю видеть рядом с собой. Петю во время гона хочется сожрать.       Коля вырос с этим. Это стало частью его, как дыхание, как сердцебиение. И он знал: если однажды Петя исчезнет, он просто перестанет дышать.