Часть 6

      Первые признаки приближающегося гона Коля почувствовал за неделю до знакомства с семьей Пети. Сначала это были мелочи: он стал острее реагировать на запахи, особенно на Пети — мед и дождь теперь казались не просто приятными, а пьянящими, сводящими с ума. Потом появилась раздражительность: любой громкий звук, любое неосторожное движение рядом с ним вызывали вспышку злости, которую он с трудом гасил. Но главное — проснулось собственничество. Оно скручивало внутренности тугим узлом каждый раз, когда кто-то смотрел на Петю дольше необходимого или подходил слишком близко.       Впервые это проявилось на тренировке. Петя отрабатывал дорожку шагов, и Коля, вместо того чтобы заниматься своими элементами, стоял у бортика и смотрел. Просто смотрел, как Петя движется по льду — плавно, музыкально, его длинные волосы развевались, а тело вычерчивало идеальные линии. И когда мимо Пети проехал кто-то из молодых альф и, кажется, просто спросил что-то о расписании, Колю накрыло. Клыки заныли, в глазах потемнело, и он уже сделал шаг вперед, сам не понимая зачем, когда на его плечо легла тяжелая рука. — Угожаев, — голос Влада звучал на удивление серьезно. — Остынь.       Коля моргнул, выныривая из этого состояния. — Что? — У тебя глаза черные и рычишь ты, как цепной пес. Гон близко, да? Коля сглотнул и кивнул. — Тогда держи себя в руках. Петя не поймет, если ты набросишься на какого-нибудь пацана только за то, что тот спросил у него дорогу в столовую. — Я не наброшусь, — пробормотал Коля, но Влад только скептически хмыкнул.       В другой раз они сидели в кафе, и к ним подсела Лиза. Просто подсела, спросила что-то о программах, улыбнулась Пете, обняла. И Коля почувствовал, как внутри поднимается волна такой яростной, неконтролируемой ревности, что пришлось вцепиться пальцами в край стола, чтобы не сделать глупость. Лиза просто дружила с Петей, она знала его еще совсем мелким — Коля все это понимал. Но в этот момент ему было плевать. В этот момент он видел только, что кто-то сидит слишком близко к его омеге и улыбается ему.       Петя, видимо, почувствовал его состояние — положил свою ладонь на Колину, сжал, успокаивая. И Коля выдохнул, заставляя себя расслабиться.       Когда Лиза ушла, Петя повернулся к нему и сказал тихо: — Коль, гон близко, да? — Да, — признался Коля. — Коль, — Петя сжал его руку крепче. — Есть только ты и я. Больше никто не нужен. Ты слышишь?       Коля кивнул, чувствуя, как от этих слов отпускает. Петя понимал. Петя не злился на него за эту дикость. Петя принимал его любым.       Но самым ярким эпизодом стал случай в раздевалке. Тренировка закончилась, все разошлись, и Коля задержался, чтобы переодеться. Петя зашел за ним — они договорились вместе поехать домой (на квартиру к Коле, но ему было крайне приятно, что Петя воспринимает ее как дом). И когда Петя вошел, еще раскрасневшийся после льда, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, с запахом меда и дождя, усиленным физической нагрузкой, Коля потерял контроль.       Он прижал Петю к закрытому шкафчику, вдавливаясь в него всем телом, и зарылся носом в его шею, глубоко вдыхая. Руки сами собой сжались на Петиных бедрах, притягивая еще ближе, а губы начали покрывать поцелуями шею, плечи, ключицы — везде, куда могли дотянуться. Он не целовал — он метил, оставляя влажные следы, прикусывая кожу, зализывая тут же. — Коля, — выдохнул Петя, но не оттолкнул, а наоборот, откинул голову, открывая шею. — Коля, Коля-я. Тише, тише. Я здесь, никуда не уйду. Не надо меня так сильно сжимать. — Не могу, — прорычал Коля ему в кожу. — Ты пахнешь так, что я с ума схожу. И все смотрят на тебя. Все хотят тебя. А ты мой. Только мой. — Никто на меня не смотрит, — Петя гладил его по спине, успокаивая. — И никто меня не хочет так, как ты. Успокойся.       Коля заставлял себя дышать глубже, медленнее, считал до десяти, но руки не разжимал. Он все еще прижимал Петю к шкафчику, уткнувшись лицом в его шею, и чувствовал, как дрожь постепенно отпускает. Петя не вырывался, не злился — просто стоял и гладил его, шепча что-то успокаивающее. — Извини, — выдохнул Коля наконец. — Я не хотел… Просто накрыло. — Я понимаю, — Петя поцеловал его в висок. — Это гон. Ты не виноват. Просто предупреждай в следующий раз, ладно? Чтобы я не пугался. — Ладно, — Коля наконец отстранился, заглянул Пете в глаза. — Прости. — Проехали, — Петя улыбнулся. — Поехали домой.       Знакомство с семьей Пети состоялось через два дня. Коля готовился к нему, как к соревнованиям: выбрал рубашку (темно-синюю, потому что Петя сказал, что она подчеркивает его глаза), купил цветы (белые розы для мамы Пети и букет попроще для отца, потому что Петя сказал, что папа не любит излишеств) и испек шарлотку (потому что Петя сказал, что в их семье любят домашнюю выпечку, а Коля умел готовить только ее). — Ты испек шарлотку, — Петя смотрел на него с таким выражением, будто Коля только что выиграл Олимпиаду. — Коля, ты испек шарлотку для моей семьи. — Ну да, — Коля пожал плечами, хотя внутри у него все дрожало. — Ты же сказал, они любят. Я хотел порадовать.       Петя обнял его так крепко, что Коля едва не выронил контейнер с пирогом. — Ты потрясающий, — прошептал Петя ему в шею. — Я тебя обожаю.       Встреча прошла лучше, чем Коля ожидал. Семья Гуменников встретила его в своем доме в Санкт-Петербурге — уютном, с книгами на полках и фотографиями на стенах. Олег Леонидович Гуменник оказался спокойным, интеллигентным мужчиной с такими же, как у Пети, темными волосами и внимательным взглядом. Он принял цветы, поблагодарил, пригласил к столу. Елена Валерьевна, мама Пети, улыбалась тепло и чуть смущенно, и Коля сразу почувствовал себя спокойнее.       Братья Пети — Иван и младший Николай — с любопытством разглядывали Колю. Иван, высокий и худой, с творческим беспорядком на голове, тут же начал расспрашивать его о музыке для программ. Младший Коля, наоборот, больше молчал, но смотрел с интересом.       Разговор шел о фигурном катании — безопасная тема, в которой Коля чувствовал себя уверенно. Он рассказывал о своих программах, о тренировках, о планах на сезон, и Олег Леонидович слушал с интересом, задавал вопросы. Петя сидел рядом и иногда сжимал Колину руку под столом, когда чувствовал, что тот нервничает.       Когда они уже пили чай с шарлоткой (которая, к счастью, удалась), Олег Леонидович вдруг спросил: — Коля, а какие у вас планы? Ну, в более долгосрочной перспективе. Петя говорил, что вы вместе уже несколько месяцев.       Коля поставил чашку и посмотрел прямо на него: — Я хочу быть с Петей. Постоянно. Я знаю, что это звучит, может быть, слишком серьезно для моего возраста, но я люблю его уже очень давно. И я хочу, чтобы мы были вместе — жили вместе, строили будущее. Когда Петя будет готов, я хочу поставить ему постоянную метку.       В комнате повисла тишина. Петя замер, его щеки порозовели. Елена Валерьевна прижала ладонь к губам, в ее глазах блестели слезы. Олег Леонидович смотрел на Колю долгим, изучающим взглядом, а потом вдруг улыбнулся — тепло, по-доброму. — Хорошо, — сказал он. — Я очень рад, что Петя встретил кого-то, кто относится к нему так серьезно. Добро пожаловать в семью, Коля.       Коля выдохнул, чувствуя, как с плеч падает огромная гора. Петя под столом сжал его руку, и Коля ответил тем же.       Вечером, когда они вернулись домой, Петя прижал его к двери и поцеловал — долго, благодарно, счастливо. — Ты был идеален, — выдохнул он. — Я так тобой горжусь. — Я просто очень хотел, чтобы они меня приняли, — признался Коля. — Потому что ты для меня важнее всего. — Они приняли, — Петя улыбнулся. — Ты теперь официально часть семьи.       Гон начался следующей ночью. Коля проснулся с ощущением, что его тело горит. Член стоял так, что было больно, кожа пылала, а запах Пети — их общий запах, пряно-сладкий, — бил в нос, сводя с ума. Ему хотелось прижать Петю к себе, вжаться в него, слиться с ним снова и снова, пока гон не отпустит.       Петя пошевелился рядом, открыл глаза и тут же нахмурился. — У тебя гон, — сказал он, и это был не вопрос. — Да, — Коля сглотнул. — Я… Петь, может, мне лучше уйти? Я не хочу… — Заткнись, — Петя придвинулся ближе, положил ладонь на его горячую грудь. — Ты никуда не пойдешь. — Но я могу быть грубым. Я могу… — Коля, — Петя посмотрел ему в глаза серьезно, — ты заботился обо мне во время течки. Ты был нежным и осторожным. Теперь моя очередь заботиться о тебе.       От этих слов у Коли защипало в глазах. Он притянул Петю к себе, уткнулся носом в его шею, вдыхая их общий запах, и почувствовал, как дрожь немного отпускает. — Что тебе нужно? — спросил Петя, гладя его по спине. — Скажи мне. — Ты, — выдохнул Коля. — Ты мне так нужен.       Петя понял без лишних слов. Он стянул с Коли одеяло, оглядел его тело — напряженное, горячее, с твердым членом, прижатым к животу, — и начал целовать. Медленно, тщательно, покрывая поцелуями грудь, живот, бедра. Коля стонал, вжимаясь в подушки, сжимая руками простыню, и чувствовал, как от каждого прикосновения Петиных губ по телу пробегают искры. — Ты такой горячий, — прошептал Петя, проводя языком по его ключице. — Такой красивый. Я хочу попробовать тебя.       Петя опускался медленно, растягивая каждое мгновение, и теплая влажность его рта обволакивала напряженную головку тягучей, тугой негой. Сначала только самые губы — мягкие, чуть влажные, они сомкнулись вокруг головки, и Коля, застонав, всем телом почувствовал, как жар в паху отзывается дрожью в поджавшихся пальцах ног. Петя не спешил, он словно пробовал его на вкус, вел языком по крошечному отверстию на конце, обводя его кончиком, а затем мягко накрыл всю головку, втягивая ее глубже, в тесное, скользкое тепло.       Колины руки, до этого мертвой хваткой сжимавшие смятую простыню, дернулись. Ткань натянулась, белея на костяшках пальцев. Ему до боли, до искр в глазах хотелось податься бедрами навстречу этому влажному, затягивающему давлению, но он сдерживался, боясь спугнуть, боясь причинить неудобство, и от этого сдержанного усилия каждая жилка на его животе проступила резче. С губ сорвался не стон даже, а приглушенный, сдавленный рык, полный муки и блаженства одновременно.       Петя взял глубже, и влажный хлюпающий звук разнесся в тишине комнаты, смешиваясь с тяжелым дыханием. Его язык — горячий, сильный и невероятно подвижный — работал без устали. Он скользнул по всей длине, которую вмещал рот, и Коля ощутил, как шершавая поверхность языка обводит набухшие венки, точно зная, где они пульсируют громче всего. Каждое движение языка отзывалось сладкой судорогой, простреливающей от низа живота к пояснице. Но самым острым, самым невыносимо-сладким был момент, когда Петя возвращался к самой головке и кончиком языка начинал играть с уздечкой. Он не давил, а ласкал, дразнил, проводя по ней то поперек, то вдоль, заставляя Колю громко, отрывисто втягивать воздух сквозь стиснутые зубы.       Горячая слюна стекала по коже, остужаемая лишь легким движением воздуха, когда Петя приподнимал голову, чтобы тут же опуститься вновь, насаживаясь ртом до того предела, где начинало сводить горло. Коля чувствовал, как удовольствие собирается внутри тяжелым, раскаленным ядром. Оно накатывало не волнами, а скорее плотным, непрерывным жаром, который поднимался от паха, затапливая грудь и туманя голову.       Коля с трудом разлепил веки, чтобы посмотреть вниз. В бледном свете, падавшем из окна, он видел только макушку Пети, его сосредоточенно сдвинутые брови и то, как блестят его влажные, припухшие от усердия губы, растянутые вокруг напряженной плоти. Зрелище этого мокрого, податливого рта, поглощающего его с такой жадной нежностью, стало последней каплей. Простыня в его кулаках с тихим треском подалась, ткань лопнула где-то у шва, но Коля этого даже не заметил. — Петя, я сейчас… — просипел он.       Петя только сильнее сжал губы и ускорил движения. Все Колино существо сжалось в одной точке, там, где хозяйничал горячий Пети язык, и тело само, против воли, мелко, едва заметно задрожало, отдаваясь на волю этого медленного, обволакивающего пламени.       Коля кончил с хриплым стоном, чувствуя, как Петя глотает, и его тело на секунду расслабилось. Но гон не отпускал — уже через минуту член снова начал твердеть. — Мне нужно быть внутри тебя, — выдохнул Коля. — Пожалуйста.       Слова Коли упали в тишину раскаленными углями, и Петя, все поняв без лишних объяснений, отстранился. Его губы, все еще влажные и припухшие, тронула легкая, понимающая улыбка, в которой не было и тени сомнения. Он выпрямился, и Коля увидел, как в полумраке блеснули его глаза — в них стояла та же самая жажда, то же самое нетерпение, что жгло и его самого изнутри.       Движения Пети были четкими, почти деловитыми, но в этой поспешности сквозило столько доверия и желания, что у Коли перехватило дыхание. Шелест фольги от упаковки презерватива показался оглушительно громким. Затем — влажный, тягучий звук открываемого тюбика со смазкой. Петя не стал отворачиваться или стесняться, он делал это прямо перед ним, и Коля, замерев, смотрел, как блестящие от геля пальцы скрываются в тени между разведенных бедер.       Дыхание Пети участилось, брови на мгновение сошлись на переносице, когда он проталкивал пальцы глубже, растягивая тугие мышцы.       Дрожащие руки Коли легли на бедра Пети, и это прикосновение было совсем иным, чем прежде — не жадным, не требовательным, а трепетным, призывающим не торопится, не причинять себе боли. Ладони, все еще влажные и горячие, скользнули по гладкой, разгоряченной коже, ощущая, как под ней перекатываются тугие мышцы, как бьется частый, возбужденный пульс где-то глубоко в теплой плоти. Его большие пальцы начали медленно, успокаивающе выводить круги по выступающим тазовым косточкам, там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Он гладил Петю так, как гладят испуганного, драгоценного зверька — без нажима, одним лишь теплом своих ладоней.       Петя открыл глаза и посмотрел на него сверху вниз. В этом взгляде, затуманенном страстью, плескалась такая глубокая, обнаженная нежность, что у Коли перехватило горло. Губы Пети тронула легкая улыбка, и он снова прикрыл глаза. Но уже спустя пару движений на его лице проступило выражение чистого, нетерпеливого голода. Он был готов впустить Колю.       А потом Петя двинулся к нему. Одним плавным, текучим движением он перекинул ногу через Колины бедра, нависая сверху. Колина грудь вздымалась часто и неровно, он не мог отвести взгляда от лица Пети, от того, как в полумраке блестела испарина на его ключицах. Тот, чуть приподнявшись на коленях, потянулся вниз и обхватил пальцами Колин член — горячий, напряженный до предела, уже обтянутый тонким латексом. От этого прикосновения Коля дернулся, словно от удара током.       Петя направил головку, прижал к себе, туда, где мышцы уже были расслаблены и податливы, и начал опускаться.       Первое прикосновение было плотным, жарким сопротивлением. Головка уперлась в тесное, сжатое колечко мышц, и Петя на секунду замер, выравнивая дыхание. Коля видел, как дрогнули его ресницы, как он чуть закусил нижнюю губу, сосредотачиваясь на ощущении. А потом — мягкая, тягучая податливость. Тело Пети раскрылось навстречу, впуская его внутрь, и головка скользнула глубже, в обжигающую, тугую тесноту. — Господи… — выдохнул Коля, и его голос сорвался, став хриплым и низким.       Он смотрел, завороженный, не в силах моргнуть. Петя опускался медленно, сантиметр за сантиметром, и его лицо менялось прямо на глазах. Исчезло напряжение, исчезла сосредоточенность, уступая место чему-то бесконечно красивому и откровенному. Его рот приоткрылся, брови страдальчески изогнулись, а из горла вырвался долгий, вибрирующий стон, полный такого глубокого, всепоглощающего удовольствия, что у Коли зазвенело в ушах, а каждое непроизвольное сокращение отдавалось в его паху сладкой судорогой.       Коля сжал ладони на влажных от пота Петиных бедрах, чувствуя, как под кожей перекатываются напряженные мышцы. Петя сидел на нем, тяжелый, горячий, заполненный им до самого предела, и в этот момент Коля понял, что больше не разделяет, где заканчивается его собственное желание и начинается чужое удовольствие. Лицо Пети, запрокинутое к потолку, искаженное сладкой мукой, его полуоткрытые губы, с которых слетало частое, рваное дыхание — все это сводило с ума сильнее любых ласк.       Именно в этот миг — когда их тела слились в единое целое, а в тишине звенело только их общее, сплетенное дыхание — Коля почувствовал, как сердце пропускает удар. Не только от дикого, животного желания двигаться, вбиваться глубже, ловить ритм. От любви. Острой, пронзительной, затапливающей легкие горячей волной. Он смотрел на Петю, сидящего на нем, раскрытого и доверчивого, и понимал, что готов умереть прямо здесь, в этом моменте, лишь бы это никогда не заканчивалось.       Петя двигался на нем, задавая ритм, и Коля держался за его бедра, стараясь не сжимать слишком сильно. Ему хотелось перевернуть Петю, вжать в матрас, вбиваться сильно и глубоко, но он сдерживался, позволяя Пете вести. — Коль, — Петя наклонился к нему, заглянул в глаза. — Я не хрустальный. Ты можешь сделать это. По-настоящему, как ты хочешь. Потому что я тоже этого хочу.       Коля сдался. Все его благие намерения, все попытки быть нежным и медлительным, все ласковые призывы не торопиться — все это разлетелось в прах в тот самый момент, когда Петя, все еще сидя на нем, с этой своей новой, обезоруживающе-нежной улыбкой, чуть сжал внутренние мышцы — намеренно, дразняще, приглашая его потерять контроль.       Коля услышал собственный стон — низкий, утробный, идущий откуда-то из самой глубины груди, почти звериный. В следующую секунду его руки, до этого лишь мягко направлявшие Петю, сжались на его бедрах с новой, требовательной силой. Он не причинял боли, но хватка стала железной, не терпящей возражений. Одним мощным, слитным движением он перевернул их обоих, и Петя, коротко охнув от неожиданности, оказался на спине, вмятый в смятые простыни, а Коля навис над ним — тяжелый, жаркий, дышащий рвано и часто.       В глазах Пети на долю секунды мелькнуло удивление, но оно тут же сменилось пониманием и темным, голодным удовлетворением. Он знал, что сейчас будет. И он хотел этого не меньше.       Коля не стал медлить. Он подхватил Петины ноги под коленями — горячие, гладкие, чуть влажные от пота — и закинул их себе на плечи. Петя оказался раскрыт перед ним полностью, беззащитно и доверчиво, и этот вид — его запрокинутое лицо, приоткрытые губы, блестящие в полумраке глаза — ударил Коле в голову сильнее любого вина. Он уперся одной рукой в матрас рядом с Петиной головой, а второй направил себя — все еще скользкого, все еще твердого как камень — и вошел.       Это было не медленное, бережное погружение, каким они наслаждались мгновения назад. Это был глубокий, сильный, полный толчок, продиктованный не разумом, а самой природой, требовавшей слиться, заполнить, обладать. Коля вошел до самого конца одним движением, и Петя вскрикнул. Звук был громким, пронзительным, но в нем не было и тени боли — только чистое, ошеломляющее наслаждение, вырванное из самой глубины его существа. Его спина выгнулась дугой, отрываясь от простыней, а руки взметнулись вверх и вцепились в Колины плечи с такой силой, что ногти оставили на коже полумесяцы следов. — Да, — выдохнул Петя, и его голос сорвался, превратившись в хриплый, вибрирующий стон. — Да, Коля, вот так… Еще…       И Коля дал ему еще. Он начал двигаться — глубоко, сильно, в том самом ритме, которого требовало его тело. Каждый толчок был мощным, размашистым, он вжимал Петю в матрас, заставляя того хватать ртом воздух и цепляться за его плечи, как за единственный якорь в этом мире, сорвавшемся с катушек. Их тела встречались с влажным, хлестким звуком, который смешивался с их общим, рваным дыханием и стонами, становясь первобытным ритмом, подчинявшим себе все.       Коля чувствовал, как с каждым движением давление в паху нарастает. У основания его члена, там, где кожа была особенно чувствительной, начинал формироваться узел. Сначала лишь легкое, едва заметное утолщение, оно росло с каждым толчком, набухало, становясь все более плотным и горячим. Коля ощущал, как эта новая, набухающая плоть трется о растянутые, податливые мышцы Пети, и от этого ощущения его вело, перед глазами плыли цветные круги.       Петя тоже чувствовал это. Его стоны стали громче, отрывистее, он подавался бедрами навстречу каждому толчку, насаживаясь глубже, принимая Колю всего, без остатка. Его внутренние мышцы сжимались вокруг набухающего узла, словно пытаясь удержать, втянуть еще глубже, и эти спазмы сводили Колю с ума. Но он хотел большего.       Петя лежал под ним, обессиленный, распластанный, с влажными дорожками слез на висках — не от боли, от переизбытка чувств. Его дыхание было рваным и в этой полной открытости, в этой абсолютной беззащитности он был прекрасен до боли. Коля чуть сместил бедра, меняя угол, и Петя тихо, удивленно выдохнул, почувствовав это движение — не толчок, но настойчивое, глубокое давление куда-то внутрь, за пределы привычного. — Коля… — прошептал он, и в его голосе смешались вопрос и предвкушение. — Доверься мне, — выдохнул Коля ему в шею, и его голос прозвучал хрипло, с той особой, властной нежностью, которой невозможно было противиться. — Я хочу… глубже. Я хочу всего тебя. Целиком.       Петя сглотнул и едва заметно кивнул, расслабляясь еще больше, отдаваясь на волю этого стремления. Шейка матки Пети была тугой, плотно сомкнутой, но размягченной возбуждением и гормонами, бурлившими в их крови. Коля надавил — осторожно, но неумолимо, — и почувствовал, как эта преграда начинает поддаваться. Не сразу, не рывком, а медленно, миллиметр за миллиметром.             Петя всхлипнул. Его глаза широко распахнулись, пальцы снова впились в Колины плечи, но теперь в этом прикосновении не было попытки удержаться — только чистое, ошеломляющее изумление перед тем, что происходило с его телом. Он чувствовал, как головка Колиного члена, горячая, твердая, неотвратимая, протискивается сквозь узкое кольцо шейки, как его внутренние мышцы, до этого сжимавшие узел, теперь словно расступаются, впуская гостя в самую глубокую, самую потаенную комнату его существа. — О боже… — выдохнул Петя, и его голос сорвался в стон, полный настолько глубокого наслаждения, что у Коли перехватило дыхание. — Ты… ты внутри… там… — Да, — прошептал Коля, и его собственный голос дрожал от благоговения. — Я в тебе. Весь.       Он протолкнулся дальше, и головка его члена оказалась внутри.       Он вжимался в Петю снова и снова, уже не контролируя ни силу, ни ритм — только подчиняясь этому древнему, животному зову, требующему слиться, запереться, стать одним целым.       А потом узел раздулся окончательно. Это произошло в тот самый миг, когда Коля, в последнем, особенно глубоком толчке, достиг самой вершины и рухнул в оргазм. Он кончил с глухим, сдавленным рыком, уткнувшись лицом в изгиб Петиной шеи, и в тот же момент узел раздулся до своего предела, плотно запирая их вместе. Коля почувствовал, как его семя изливается глубоко внутрь, раздувает презерватив, как стенки матки Пети пульсируют вокруг него, сжимаясь в ответном, синхронном оргазме.       Петя кончил — без прикосновений, от одного лишь ощущения этой наполненности, этого давления узла на самые чувствительные точки внутри. Его тело выгнулось в последний раз, из горла вырвался долгий, почти жалобный стон, и Коля почувствовал, как горячая влага разливается по их животам. Петя сжимался вокруг него — сильно, ритмично, словно выпивая до дна, и каждая такая судорога отдавалась в Коле новой, уже почти болезненной волной удовольствия.       А потом наступила тишина. Тяжелая, густая, нарушаемая только их общим, рваным дыханием. Они лежали, сплетенные в единый узел — и в прямом, и в переносном смысле. Коля все еще был внутри, запертый раздувшимся узлом, и не мог пошевелиться, даже если бы захотел. Но он не хотел. Он лежал, уткнувшись лицом в горячую, влажную от пота Петину шею, вдыхал его запах — родной, пьянящий, смешанный с запахом их общего удовольствия — и чувствовал, как сердце, колотящееся где-то у самого горла, постепенно замедляет свой бешеный бег.       Петя удовлетворенно молчал. Его руки, до этого мертвой хваткой вцепившиеся в Колины плечи, теперь расслабились и соскользнули вниз, обнимая его за спину — легко, почти невесомо. Его ноги все еще покоились на плечах Коли, но теперь он не напрягал их, позволяя себе просто лежать, распластанным и полностью удовлетворенным. Коля слышал, как его дыхание постепенно выравнивается, становится глубже и спокойнее.       Они лежали, сплетенные, соединенные узлом, который теперь, после пика, начинал медленно, очень медленно спадать. И в этой вынужденной неподвижности, в этой абсолютной, животной близости было что-то бесконечно правильное, что-то такое, ради чего стоило пройти через все сомнения и страхи.       На третий день гон начал отступать. Коля лежал в кровати, обессиленный, но спокойный, и Петя лежал рядом, гладя его по волосам. — Спасибо, — прошептал Коля. — За то, что был со мной. — Это было несложно, — Петя улыбнулся. — Ты был очень милым, даже в гоне. — Милым? — Коля фыркнул. — Я был как дикое животное. — Дикое, но милое, — Петя поцеловал его в нос. — И я люблю тебя. Любого.       Коля притянул его ближе, уткнулся носом в шею, туда, где была постоянная метка, и вдохнул их общий запах. Гон отступал, оставляя после себя приятную усталость и ощущение полной, абсолютной связи с Петей.       Петя смотрел на спящего Колю и думал о том, как сильно все изменилось за эти несколько месяцев. Еще полгода назад он старательно избегал этого альфу, убеждая себя, что Коля — просто увлеченный фанат, который со временем перерастет свою влюбленность. А теперь он лежал рядом с ним в их общем гнезде, с постоянной меткой на шее, и не мог представить свою жизнь без него.       Гон Коли закончился, и Петя чувствовал странную смесь усталости и удовлетворения. Он заботился о Коле все эти три дня, и это было… правильно. Естественно. Как будто так и должно было быть.       Он вспоминал, как Коля смотрел на него в первый день гона — испуганно, неуверенно, боясь навредить. И как потом, когда Петя сказал ему, что он не хрустальный, в глазах Коли вспыхнуло что-то такое — благодарность, любовь, облегчение, — что у Пети сжалось сердце.       Они подходили друг другу. По-настоящему. И в постели, и вне ее.       Коля пошевелился, открыл глаза и, увидев Петю, улыбнулся. — Ты смотрел на меня, — сказал он хриплым голосом. — Допустим, — Петя улыбнулся в ответ. — Это приятно, — Коля потянулся. — Просыпаться и видеть, что ты на меня смотришь. — Привыкай, — Петя наклонился и поцеловал его. — Я планирую делать это очень и очень часто. — Знаешь, — сказал он задумчиво, — я никогда не думал, что буду заботиться об альфе во время гона. Я всегда считал, что это альфы должны заботиться об омегах. — Стереотипы, — Коля пожал плечами. — Мы оба заботимся друг о друге. Это нормально. — Наверное, — Петя улыбнулся. — Но мне понравилось. Заботиться о тебе. Чувствовать, что я могу что-то дать, а не только принимать. — Ты даешь мне все, — Коля прижался ближе. — Просто тем, что ты есть. Тем, что ты со мной.       Петя почувствовал, как к горлу подступает комок. Он обнял Колю крепче, уткнулся носом в его волосы и подумал, что это, наверное, и есть счастье. Не грандиозные события, не победы на соревнованиях, а вот такие моменты: тихие, теплые, наполненные любовью и запахом их двоих. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Очень сильно.       Коля улыбнулся в его плечо. — И я тебя. Всегда любил и всегда буду. Они заснули снова — сплетенные, уставшие, счастливые, — и вся комната пахла ими: пряно-сладко, свежо и воздушно. Их общим запахом. Их общим будущим.