Часть 5

      Петр Гуменник сидел на кухне у Коли, пил чай с мятой и думал о том, что жизнь — странная штука. Еще 4 месяца назад назад он старательно делал вид, что не замечает влюбленного взгляда этого молодого альфы, а теперь сидит в его квартире, в его растянутой футболке, пахнущей жженым сахаром, и чувствует, как внутри разливается тепло от одной только мысли, что Коля скоро вернется с тренировки и придет в его, Петину, квартиру.       Четыре месяца поцелуев, прикосновений, ночевок в обнимку, совместных завтраков и ужинов, разговоров обо всем и ни о чем. Четыре месяца, за которые Петя успел привыкнуть к Колиному запаху, к его смеху, к тому, как он морщит нос, когда сосредоточен, к тому, как его руки всегда находят Петю — коснуться плеча, поправить волосы, приобнять за талию.       И четыре месяца, за которые они ни разу не говорили о том, что будет дальше.       Петя понимал, что этот разговор неизбежен. Они не подростки, чтобы просто встречаться и делать вид, что будущего не существует. Коля — альфа, он — омега, и рано или поздно встанет вопрос о постоянной метке, о совместной жизни, о семьях. И сегодня Петя решил, что пора.       Коля вернулся с тренировки взъерошенный, уставший, но счастливый — как всегда, когда видел Петю. Он скинул сумку в прихожей, стащил мокрую от пота футболку и, не обращая внимания на Петино слабое «ты бы хоть в душ сначала», притянул его к себе, целуя в висок. — Я скучал, — пробормотал он, утыкаясь носом в Петины волосы. — Весь день думал о тебе. — Ты видел меня утром, — Петя улыбнулся, но обнял в ответ, чувствуя, как Колин запах — жженый сахар и пачули, сейчас более резкий после тренировки, — окутывает его. — Этого мало, — Коля отстранился, заглянул ему в глаза. — Ты какой-то серьезный. Что-то случилось? — Ничего не случилось, — Петя вздохнул. — Просто… нам надо поговорить.       Коля напрягся, и Петя почувствовал, как его руки на Петиной талии сжались чуть сильнее. — О чем? — О нас. О том, что дальше.       Они сели на диван, и Петя взял Колину руку в свою, переплетая пальцы. Ему нужно было чувствовать это тепло, эту связь, чтобы сказать то, что он собирался. — Я хочу познакомить тебя с моей семьей, — сказал он прямо. — С папой, мамой, с братьями. Со всеми.       Коля моргнул, потом его глаза расширились, и Петя увидел в них целую гамму эмоций: радость, удивление и — страх. Самый настоящий, неприкрытый страх. — Со всей семьей? — переспросил Коля. — Петь, а они… они знают? О нас? — Пока нет, — Петя пожал плечами. — Но я хочу, чтобы узнали. Я серьезно отношусь к тебе, Коль. Очень серьезно. И я хочу, чтобы моя семья знала о тебе. А ты? Ты серьезно ко мне относишься?       Коля смотрел на него так, будто Петя спросил, верит ли он в гравитацию. — Петя, я люблю тебя с четырнадцати лет, — сказал он медленно, и в его голосе было столько искренности, что у Пети перехватило дыхание. — Я думал о тебе каждый день, каждый час. Я не мог смотреть ни на кого другого. Ты — единственное, чего я хотел все эти годы. И ты спрашиваешь, серьезно ли я отношусь? — Ну, знаешь, — Петя попытался улыбнуться, хотя горло сдавило, — мало ли. Может, ты просто хотел затащить меня в постель. — Я хотел затащить тебя в постель, — честно признался Коля. — Но еще больше я хотел просыпаться с тобой рядом. Готовить тебе завтрак. Смотреть, как ты тренируешься. Слушать, как ты смеешься над моими тупыми шутками. Все это. И если ты хочешь познакомить меня с семьей — я пойду. Я очень боюсь, но я пойду.       Петя рассмеялся, чувствуя, как отпускает напряжение. — Чего ты боишься? — Что я им не понравлюсь. Что твой папа, он же священник, посмотрит на меня и скажет: «Петя, этот мальчик тебе не пара, найди кого-нибудь посерьезнее». Или что твоя мама решит, что я недостаточно умен для тебя. Петя покачал головой. — Мой папа — Олег Гуменник, служит в церкви при Политехническом университете. Он бета. Мама — Елена Валерьевна, детский невролог. И она омега. Они оба понимают, что главное — чтобы я был счастлив. И они увидят, что с тобой я счастлив. А про братьев я вообще молчу — Ваня у нас музыкант и поэт, он тебя скорее стихами замучает, а Коля младший кендо занимается, так что ты с ним аккуратнее, он хоть и мелкий, но с приемами.       Коля выдохнул, и его плечи немного расслабились. — Хорошо. Когда? — На выходных. Если ты не против. Мама как раз обещала свой фирменный пирог испечь. — Я не против. Я… — он замолчал, потом вдруг улыбнулся, и в этой улыбке было что-то мальчишеское, восторженное. — Я познакомлюсь с твоей семьей. Охренеть. — Охренеть, — согласился Петя. — А теперь давай рассказывай про твою. А то я про твоих только знаю, что вы из Новосибирска переехали, когда тебе десять было. Коля смутился, но начал рассказывать: — Маму зовут Ольга, она бета. Когда мне было четыре, она меня на каток привела, потому что я болел часто, а ей сказали, что спорт поможет. Ну и помог, как видишь. Мы жили в Советском районе, в Академгородке — там дедушка работал, Владимир Дмитриевич, он ученый-физик, изобретатель, альфа. Я у него в детстве все время в лаборатории пропадал, он мне опыты показывал. Думал, может, я по его стопам пойду, а я вон — в фигуристы подался. А про отца… — Коля замялся. — Я его почти не помню. Они с мамой развелись, когда я маленький был. Так что нас двое — я и мама. И дедушка, конечно. Петя сжал его руку. — Значит, познакомишь меня со своей мамой и дедушкой. Когда будешь готов.       Коля посмотрел на него с благодарностью. — Обязательно. Мама тебе понравится. Она добрая. И дедушка тоже. Только если он начнет тебе про интерферометры рассказывать — ты просто кивай и улыбайся, я потом все переведу. Хотя, мне кажется, как раз ты все прекрасно поймешь.       Остаток вечера они провели, обсуждая детали: что надеть, что говорить, как себя вести. Коля нервничал, перебирал варианты рубашек, спрашивал, любит ли Петина мама цветы и стоит ли принести что-то кроме торта. Петя смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается нежность — такая острая, что хотелось просто обнять Колю и не отпускать. — Ты справишься, — сказал он, когда они уже лежали в постели. — Ты просто будь собой. Этого достаточно. — Я постараюсь, — Коля прижался к нему ближе. — Я очень постараюсь.       Течка подкралась незаметно и Петя, поглощенный новой, непривычной близостью с Колей, не замечал предвестников. Лишь за два дня до этого он почувствовал легкое покалывание внизу живота, странную, ничем не объяснимую истому в теле, но списал все на предтечку. А потом, ранним утром, когда серый рассвет только начинал сочиться сквозь неплотные шторы, он проснулся с ощущением, будто его кровь заменили на теплый, тягучий мед.       Жар начинался откуда-то изнутри, из самой сердцевины, и растекался по телу медленными, обволакивающими волнами. Сначала он коснулся низа живота — мягко, почти ласково, словно кто-то провел там горячей ладонью. Затем поднялся выше, к груди, заставляя соски сжаться в тугие, болезненно-чувствительные горошины от одного лишь трения о простыню. Петя открыл глаза и несколько секунд просто лежал, прислушиваясь к себе, к этому новому, но до боли знакомому ритму, который начинал пульсировать в такт сердцу. Течка. Началась.       Первым его осознанным движением было повернуть голову и посмотреть на Колю. Тот спал рядом — на боку, лицом к нему, подложив ладонь под щеку, как ребенок. Темные ресницы отбрасывали легкие тени на скулы, приоткрытые губы чуть подрагивали в такт дыханию, и весь он был таким расслабленным, таким безмятежным, что у Пети перехватило горло. А потом его накрыло. От одного лишь взгляда на это лицо, на эту беззащитную нежность, разлитую в чертах спящего Коли, низ живота скрутило такой острой, такой сладкой судорогой, что Петя едва сдержал стон. Он почувствовал, как между ягодиц становится влажно, как первая волна смазки, густой и теплой, вытекает из него, пачкая бедра. Тело просыпалось, раскрывалось, требовало, и требовало оно именно того, кто лежал сейчас рядом, кто пах так, как пахнут только альфы в период чужой течки — резко, пряно, до головокружения.       Петя выбрался из постели с величайшей осторожностью, каждую секунду ожидая, что Коля проснется. Он двигался медленно, плавно, стараясь не потревожить матрас, не издать ни звука. Босые ноги коснулись прохладного пола, и этот контраст с внутренним жаром заставил его вздрогнуть. Он дошел до ванной, прикрыл за собой дверь и только там, в одиночестве, позволил себе выдохнуть.       В зеркале отразилось лицо, которое он не сразу узнал. Щеки пылали лихорадочным румянцем, расползавшимся от скул к вискам, губы набухли, стали ярче, словно их только что целовали — долго, жадно, до опухания. Но самым поразительным были глаза: зрачки расширились настолько, что поглотили почти всю радужку, оставив лишь тонкий ободок цвета, и в их черной, бездонной глубине плескалось что-то древнее, голодное, не знающее стыда. Петя смотрел на свое отражение и чувствовал, как воздух вокруг него густеет, пропитывается его собственным запахом — тем самым, что становился в течку особенно насыщенным, сладковато-пряным, зовущим.       Он включил воду — холодную, почти ледяную, — и плеснул в лицо, надеясь остудить жар хотя бы на мгновение. Не помогло. Вода стекала по шее, по ключицам, оставляя влажные дорожки на разгоряченной коже, и каждое прикосновение капель ощущалось как ласка. Петя оперся руками о раковину и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, но тело жило своей жизнью: смазка продолжала сочиться, пропитывая ткань домашних штанов, низ живота ныл от пустоты, и единственное, о чем он мог думать — это о Коле. О его руках, о его запахе, о том, как он заполняет его, как узел раздувается внутри, запирая их вместе.       Он не услышал шагов — скорее почувствовал изменения в воздухе, добавился чужой аромат. А потом дверь ванной открылась, и на пороге появился Коля.       Взъерошенный со сна, с отпечатком подушки на щеке, в мятой футболке, которая задралась, обнажая полоску живота, он выглядел бы почти комично, если бы не глаза. Они изменились. Сонная поволока исчезла, уступив место чему-то темному, хищному, альфовому. Ноздри Коли раздувались, втягивая густой, пропитанный течкой воздух, и Петя видел, как его зрачки тоже расширяются, реагируя на феромоны. — У тебя течка, — сказал Коля. Это был не вопрос. Его голос, хриплый и низкий со сна, прозвучал так, что у Пети ослабели колени, и ему пришлось крепче вцепиться в край раковины, чтобы не осесть на пол. — Да, — выдохнул Петя и облизал пересохшие, горящие губы. Язык показался ему чужим, неповоротливым.       Коля шагнул ближе. Всего один шаг, но расстояние между ними сократилось до опасного минимума, и его запах ударил в нос с новой силой — теперь он стал еще более выраженным, альфовым, с теми самыми нотками, которые в период чужой течки сводили омег с ума. Петя почувствовал, как внутри все сжимается, как матка откликается на этот зов, сокращаясь в холостую, и невольно всхлипнул. — Что мне надо делать? — спросил Коля, и в его голосе, несмотря на очевидное возбуждение, слышалась искренняя забота. Он не набросился на него сразу, не стал действовать, подчиняясь инстинктам — он спрашивал. Он хотел знать, как правильно.       Это простое проявление уважения и любви пробило последнюю броню Пети. — Останься со мной, — попросил он, и его голос дрогнул, выдавая уязвимость, которую он так редко позволял себе показывать. — Пожалуйста. Я не хочу быть один в этот раз.       Коля смотрел на него долгую, наполненную чем-то огромным и невысказанным секунду, а потом просто кивнул и притянул Петю к себе. Одним движением, сильным и уверенным, он прижал его к своей груди, и Петя уткнулся лицом в изгиб его шеи, туда, где кожа пахла особенно ярко, где под ней бился частый, взволнованный пульс. От этого запаха, от этого тепла, от ощущения сильных рук, обнимающих его, у Пети вырвался вздох облегчения — первый за это утро.       Они вернулись в спальню. Коля вел его за руку, бережно, но настойчиво, и Петя шел, чувствуя, как с каждым шагом смазка стекает по внутренней стороне бедер, делая кожу липкой и горячей. В спальне их ждало гнездо — то самое, которое они построили вместе несколько дней назад, уже в Петиной квартире, когда решили попробовать жить вместе. Оно было большим, уютным, сложенным из одеял, подушек и вещей, хранивших их общий запах. Коля уложил Петю в самый центр, на ворох мягкой ткани, и заботливо поправил одеяло, подтыкая его со всех сторон, словно укутывая драгоценность.       Петя лежал и чувствовал, как течка набирает силу. Жар становился все более нестерпимым, он пульсировал внизу живота, растекался по венам, заставляя сердце биться чаще. Смазка текла уже постоянно, пропитывая простыню под ним, и Петя знал, что он мокрый, готовый, открытый — так, как бывает только в пик течки. Его тело само, без всякого участия сознания, готовилось принять альфу, раскрывалось, ждало.       Коля опустился рядом, нависая над ним, и Петя увидел его лицо совсем близко. В полумраке спальни, куда едва пробивался утренний свет, черты Коли казались вырезанными из темного, но мягкого дерева — мужественные, но с мягкостью в уголках губ. Его глаза горели тем самым, альфовым огнем, но в них по-прежнему читалась нежность, и это сочетание хищного и бережного заставляло Петино сердце заходиться в бешеном ритме. — Я хочу сделать тебе приятно, — прошептал Коля, наклоняясь к самому его лицу, так, что дыхание коснулось губ. — Можно? Я буду осторожен. — Да, — выдохнул Петя. — Да, все, что хочешь. Я весь твой.       Коля начал с поцелуев. Не торопливых, жадных, какими они обменивались в порыве страсти, а медленных, тягучих, почти мучительных в своей нежности. Он касался губами уголков Петиного рта, проводил по нижней губе, чуть прикусывая, а потом снова отстранялся, заставляя Петю тянуться за ним, просить без слов. Затем он перешел к щекам, целуя горящие румянцем скулы, к векам, к вискам, где билась тонкая, голубая жилка. Петя таял под этими поцелуями, чувствуя, как каждое прикосновение губ отзывается эхом внизу живота, как пустота внутри становится все более невыносимой, требующей заполнения.       Когда Коля добрался до шеи, Петя застонал в голос. Губы альфы касались самой чувствительной зоны — той, где под кожей прятались железы, отвечающие за метку, — и от каждого прикосновения по телу пробегали электрические разряды. Коля не кусал, не давил — он лишь целовал, обводил языком, дышал горячо и влажно, и Петя выгибался навстречу, подставляясь, предлагая себя без остатка. — Ты такой красивый, — бормотал Коля между поцелуями, спускаясь ниже, к груди. — Такой вкусный. Я хочу попробовать тебя везде. Каждую клеточку.       Он стянул с Пети промокшую от пота и смазки футболку и замер на мгновение, глядя на открывшуюся картину. Грудь Пети вздымалась часто и неровно, соски стояли тугими, темными вершинками, окруженные покрасневшей, чувствительной кожей. Коля наклонился и провел по одному из них языком — широко, влажно, собирая выступившую испарину. Петя втянул воздух сквозь крепко сжатые зубы, чувствуя, как от этого простого движения его член, и без того твердый и истекающий смазкой, дергается, выпуская новую порцию влаги.       Коля облизал сначала один сосок, потом второй, обвел их кончиком языка, посасывая по очереди, и Петя уже не мог сдерживать стоны. Они рвались из его груди — громкие, рваные, полные муки и наслаждения. Он запустил пальцы в волосы Коли, прижимая его голову ближе, требуя больше, и Коля давал ему больше. Он спустился ниже, покрывая поцелуями живот, проводя языком по дрожащим мышцам, по выступающим тазовым косточкам, по внутренней стороне бедер, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. — Перевернись, — попросил Коля, и его голос прозвучал глубже, ниже, с теми самыми вибрирующими нотками, от которых у Пети подгибались пальцы на ногах. — Я хочу тебя подготовить. Хочу, чтобы тебе было хорошо.       Петя послушно перевернулся на живот. Это движение далось ему с трудом — тело было ватным, непослушным, полностью подчиненным гормонам. Он подложил под бедра подушку, которую Коля заботливо подсунул, и замер, уткнувшись лицом в пахнущую ими обоими ткань. Поза была уязвимой, открытой, и Петя чувствовал, как румянец заливает не только щеки, но и шею, и плечи. Но в то же время он чувствовал себя в полной безопасности. Потому что это был Коля. Его Коля. Тот, кто спрашивал разрешения, тот, кто заботился, тот, кого Петя любил.       Коля развел его ягодицы и замер. Петя знал, что он видит. Знал, потому что сам чувствовал, как влажные, припухшие от прилива крови складочки истекают смазкой, как они раскрываются, приглашая, как блестит в тусклом свете растянутое, готовое принять отверстие. От осознания того, что Коля смотрит на него — туда, — Петю накрыло новой волной жара, смешанного со стыдом и возбуждением. Но он не отводил бедра, не пытался сжаться. Он позволял смотреть. Он хотел, чтобы Коля видел его всего, без остатка. — Ты прекрасен, — выдохнул Коля, и в его голосе было столько искреннего благоговения, что у Пети защипало в глазах. — Ты самое красивое, что я видел в жизни.       А потом он наклонился, и Петя застонал, уткнувшись лицом в подушку. Язык Коли был горячим, влажным, настойчивым. Он провел им по всей длине — от промежности до копчика, — собирая выступившую смазку, пробуя его на вкус. Петя чувствовал, как язык проникает внутрь, входит в него, двигается, изучая, и от этого ощущения его тело само раскрывалось еще больше, приглашая глубже. Коля вылизывал его долго, тщательно, не пропуская ни сантиметра. Иногда он отстранялся, чтобы поцеловать ягодицы, бедра, поясницу — везде, куда мог дотянуться губами, — а потом снова возвращался, и его язык проталкивался внутрь, двигался, дразнил, сводя Петю с ума. — Еще… — шептал Петя в подушку, уже не контролируя себя. — Пожалуйста, еще…       Коля добавил палец. Несмотря на то, что Петя был мокрым и готовым, он все равно выдавил на руку дополнительную смазку — помнил о просьбе, заботился. Первый палец вошел легко, скользнул по горячим, сжатым стенкам, и Петя застонал, чувствуя, как его заполняют. Коля двигал пальцем медленно, изучающе, находя тот самый угол, от которого у Пети перехватывало дыхание. Затем добавил второй — уже смелее, разводя их внутри, растягивая, готовя. Петя толкался навстречу, насаживаясь на Колину руку, и его стоны становились все громче, все отчаяннее. — Еще, — просил он, когда двух пальцев стало мало. — Пожалуйста, Коля, еще. Я могу принять больше.       Третий палец вошел туже, растягивая до легкого, сладкого жжения на грани боли. Петя вскрикнул — громко, не сдерживаясь, — чувствуя, как Колины пальцы заполняют его полностью, как они двигаются внутри, находя и лаская то самое место, от которого перед глазами вспыхивали искры. Смазка текла по Колиной руке, по Петиным бедрам, капала на простыню, и этот влажный, непристойный звук только усиливал возбуждение. — Я хочу, чтобы ты кончил для меня, — прошептал Коля, и его голос, низкий и хриплый, вибрировал прямо возле Петиного уха. — Прямо так, на моих пальцах. Я хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня.       И Петя кончил. Оргазм накрыл его резко, ослепительно — он выгнулся дугой, вжимаясь лицом в подушку, и закричал. Его собственный член, зажатый между животом и простыней, пульсировал, изливаясь горячей, липкой влагой, а внутренние мышцы сжимались вокруг Колиных пальцев в ритме этих пульсаций, вытягивая, выдаивая. Петя чувствовал, как его тело сотрясается в спазмах, как из глаз текут слезы — не от боли, от переизбытка чувств, — и как Коля, не вынимая пальцев, гладит его свободной рукой по спине, успокаивая, заземляя. — Хорошо, — выдохнул Петя, когда волны оргазма начали отступать. — Так хорошо. Ты невероятный.       Но течка не отпускала. Уже через несколько минут, когда Коля осторожно вынул пальцы и вытер их влажным полотенцем, жар вернулся. Сначала легким покалыванием внизу живота, потом нарастающей, ноющей пустотой, которая требовала заполнения. Настоящего, полного, до самого конца. Петя чувствовал, как его матка сокращается, как шейка размягчается и приоткрывается, готовясь принять семя. Это было древняя, животная потребность тела, и сопротивляться ей было невозможно. — Войди в меня, — попросил он, когда терпеть стало невыносимо. Его голос звучал хрипло, сорванно после стонов. — Пожалуйста, Коля. Я готов.       Коля выпрямился, и Петя услышал знакомый звук разрываемой упаковки презерватива. Он ждал, замерев, чувствуя, как смазка продолжает течь, как его тело раскрывается в предвкушении. А потом почувствовал прикосновение — горячую, твердую головку, упирающуюся во вход. Коля не торопился, давая ему привыкнуть, и Петя, не выдержав, сам подался назад, насаживаясь на первые сантиметры. — Я люблю тебя, — сказал Коля, входя медленно, осторожно, сантиметр за сантиметром. — Я так сильно тебя люблю, Петя.       Петя не ответил — он не мог говорить. Он только стонал, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как Коля заполняет его, как стенки растягиваются, принимая, как каждая венка на члене альфы ощущается отдельно. В течку все чувства обострялись, и Петя ощущал каждое движение, каждый толчок с невероятной, почти болезненной яркостью. Он чувствовал, как головка Колиного члена упирается в то самое место, глубоко внутри, где начинался путь к матке, и его тело откликалось, раскрывалось навстречу, приглашая глубже.       Коля двигался медленно сначала, давая ему привыкнуть, но Петя сам подался навстречу, требуя больше. Он толкался назад, насаживаясь до конца, и стонал, чувствуя, как член Коли заполняет его целиком, до самого предела. — Сильнее, — просил он, и его голос срывался. — Коля, пожалуйста, сильнее. Я хочу чувствовать тебя всего.       И Коля ответил. Он начал вжиматься в Петю сильно, глубоко, в том самом ритме, которого требовало их общее, обезумевшее от гормонов тело. Каждый толчок отдавался во всем теле Пети, заставляя его вскрикивать, хвататься за простыни, выгибаться. Коля держал его за бедра, притягивая к себе навстречу каждому движению, и их тела встречались с влажным, хлестким звуком, который эхом разносился по спальне.       Петя чувствовал, как узел на основании Колиного члена начинает формироваться. В течку это происходило быстрее, чем обычно, и сам узел становился больше, плотнее. С каждым толчком он разбухал все сильнее, растягивая Петины стенки еще больше, создавая то самое чувство заполненности, которого так жаждало его тело. Петя стонал, сжимаясь вокруг этого набухающего узла, и чувствовал, как его собственный оргазм приближается — на этот раз не от пальцев, а от настоящего, полного проникновения.       Коля кончил первым. С глухим, утробным рычанием он вжался в Петю до самого конца, и в этот момент узел раздулся окончательно, запирая их вместе. Петя почувствовал, как член Коли пульсирует внутри него, изливая семя — пусть и в презерватив, но само ощущение наполненности, давления изнутри было настолько сильным, что его собственный оргазм накрыл его следом, почти синхронно.       Петя кончил с громким, почти жалобным всхлипом, чувствуя, как его тело сжимается вокруг Колиного узла, вытягивая из него последние капли. Его собственный член пульсировал, изливаясь на уже мокрые простыни, и в этот момент он чувствовал себя абсолютно, невероятно счастливым. Заполненным. Любимым.       Они лежали, связанные узлом, и Петя чувствовал, как тепло разливается по его телу, успокаивая разбушевавшиеся гормоны. Коля гладил его по спине, по плечам, шептал что-то ласковое, неразборчивое, и Петя таял под этими прикосновениями, чувствуя, как напряжение уходит, оставляя после себя приятную, сонную истому.       Потом, когда узел опал и они смогли разъединиться, Коля позаботился о нем. Принес влажное, теплое полотенце и аккуратно, почти благоговейно, обтер Петю — живот, бедра, между ног, стараясь не причинять дискомфорта. Сменил мокрые простыни, уложил Петю на чистое, сухое белье. Принес стакан воды и держал его, пока Петя пил мелкими, жадными глотками. Петя лежал, обессиленный, и смотрел, как Коля хлопочет вокруг него, и в груди разливалось что-то огромное, теплое, от чего хотелось плакать и смеяться одновременно. — Ты слишком хороший, — пробормотал он, когда Коля наконец лег рядом и притянул его к себе, укладывая Петину голову на свое плечо. — Ты слишком… Я не заслуживаю тебя. — Ты заслуживаешь все, — перебил его Коля и поцеловал в лоб. — Я просто люблю тебя. И хочу, чтобы тебе было хорошо. Всегда. — Мне хорошо, — Петя прижался ближе, вдыхая его запах, теперь успокаивающий, родной. — С тобой всегда так хорошо. Даже в течку.       Остаток течки они провели вместе, не разлучаясь ни на минуту. Коля отпросился с тренировок, сославшись на простуду, и все эти дни был рядом. Он кормил Петю с ложки, когда у того не было сил даже держать вилку. Поил водой и сладким чаем. Обнимал, когда Петя просыпался среди ночи от новой волны жара, и снова проникал в него — нежно, бережно, но так, как требовало его тело. А в перерывах между приступами течки они просто лежали в обнимку, разговаривали, смеялись, смотрели фильмы на ноутбуке, поставленном на край кровати. Это была их первая течка вместе, и она прошла не так, как все предыдущие — одинокие, мучительные, полные боли и пустоты. Она прошла в тепле, заботе и любви.       К концу течки Петя чувствовал себя выжатым, но счастливым. Гормоны отступали, оставляя после себя приятную усталость и невероятную, всепоглощающую нежность к альфе, который лежал сейчас рядом, раскинувшись на спине и тихо посапывая во сне. Петя смотрел на Колю — на его расслабленное лицо, на темные волосы, разметавшиеся по подушке, на длинные ресницы, чуть подрагивающие во сне, — и чувствовал, как внутри что-то окончательно встает на свои места. Он понял, что готов. Готов к постоянной метке, к совместной жизни, к знакомству с семьями, к детям, к ссорам и примирениям, к совместной старости. Ко всему. Потому что это был Коля. Его Коля.

***

      На третий день после окончания течки, когда силы полностью вернулись, а гормоны пришли в норму, Петя проснулся первым. Он лежал, прижавшись к теплому боку Коли, и слушал его ровное дыхание. В комнате было светло — солнечные лучи пробивались сквозь шторы, рисовали золотые полосы на полу и на их сплетенных телах. Петя чувствовал себя чистым, обновленным, и в этой утренней тишине решение, которое он принял мысленно еще в конце течки, оформилось в слова.       Он осторожно высвободился из объятий Коли и пошел в душ. Горячая вода смывала остатки сна, запахи, усталость. Петя стоял под струями, подставив лицо, и думал о том, как скажет Коле о своем решении. Он хотел, чтобы это было особенное, правильное мгновение.       Когда он вышел из душа, обернутый полотенцем, Коля уже проснулся и сидел на кровати, сонно моргая. — Доброе утро, — улыбнулся Петя, подходя ближе. — Утро доброе, — Коля потянулся и вдруг замер, глядя на Петю. Что-то в его взгляде изменилось — стало серьезным, сосредоточенным.       Петя улыбнулся шире и сел рядом, беря Колину руку в свою. — Я хочу тебе кое-что сказать, — начал он, и его голос дрогнул от волнения. — Вернее, спросить. Коля, я… я готов. Готов к постоянной метке. Если ты, конечно, тоже этого хочешь.       Коля смотрел на него несколько долгих секунд, и в его глазах Петя видел, как сменяются эмоции: удивление, недоверие, радость, нежность — и снова радость, яркая, чистая, детская. — Ты серьезно? — прошептал Коля, и его голос сел. — Петя, ты… ты правда этого хочешь? — Я никогда не был так серьезен, — Петя сжал его руку. — Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Всегда. Я хочу, чтобы ты был моим альфой, а я — твоим омегой. По-настоящему.       Коля притянул его к себе и поцеловал — жадно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог выразить словами. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Я тоже этого хочу, — выдохнул Коля. — Больше всего на свете. Но… как? Когда?       Петя улыбнулся и встал, потянув его за руку. — Прямо сейчас. В душе. Говорят, вода помогает… ну, ты понимаешь.       Коля понял. Он поднялся и пошел за Петей, не отпуская его руки. В ванной все еще было тепло и влажно после Петиного душа, зеркало запотело, воздух пах гелем и чем-то неуловимо родным. Петя включил воду, настроил теплую, комфортную температуру, и они встали под струи вместе.       Вода стекала по их телам, смешиваясь, и Петя чувствовал, как напряжение уходит, сменяясь чем-то новым — трепетным, важным, торжественным. Он повернулся к Коле лицом, положил руки ему на плечи и заглянул в глаза. — Ты готов? — спросил он тихо. — Готов, — Коля кивнул, и его голос прозвучал твердо, несмотря на волнение. — А ты? — Я никогда не был готов к чему-то больше, — честно ответил Петя.       Он повернулся спиной к Коле и откинул мокрые волосы с шеи, открывая то самое место — нежную кожу над выступающим позвонком, где под тонкой преградой прятались пахучие железы. Место для постоянной метки. Петя чувствовал, как его сердце колотится где-то у горла, как дрожат колени, но не от страха — от предвкушения.       Сначала Коля позволил себе мгновение просто смотреть. На то, как вода струится по изгибу Петиной спины, как собирается в ложбинке между лопатками, как скатывается дальше, к пояснице, к ягодицам — округлым, крепким, блестящим от влаги. На то, как Петя, даже не оборачиваясь, полностью ему доверяется, подставляя не только шею, но и всего себя — беззащитного, открытого, принадлежащего только ему. От этого зрелища в груди у Коли разлилось тепло, густое и тягучее, как мед, и одновременно в паху потяжелело, напряглось, отзываясь на близость любимого тела.       Он сделал шаг вперед и прижался грудью к Петиной спине. Кожа к коже — горячая, мокрая, скользкая. Петя вздрогнул от прикосновения и чуть откинул голову назад, кладя ее на Колино плечо, но не оборачиваясь, не говоря ни слова. Он ждал укуса. Ждал боли и последующего за ней экстаза соединения. Но у Коли был другой план.       Его руки легли на Петины бедра — не сжимая, просто обозначая присутствие. Ладони скользнули по мокрой коже вверх, к талии, огладили выступающие ребра, а затем снова спустились ниже, к животу. Петя дышал часто и неровно, его грудь вздымалась, прижимаясь к Колиной руке, и Коля чувствовал, как под его ладонью бьется чужое сердце — быстро, взволнованно, в унисон с его собственным.       Он прижался бедрами к ягодицам Пети, и тот почувствовал его возбуждение — твердое, горячее, упирающееся в поясницу. Петя судорожно вздохнул и чуть прогнулся в спине, инстинктивно подаваясь назад, приглашая. Но Коля чуть сместился, и его член скользнул между сжатых Петиных бедер — туда, где кожа была особенно нежной, влажной от воды и остатков геля.       Петя понял его намерение без слов. Он послушно сдвинул бедра плотнее и Коля начал двигаться. Медленно, тягуче, проталкиваясь между сжатых бедер, чувствуя, как головка трется о нежную кожу внутренней поверхности, как ствол скользит в теплой, влажной тесноте. Это не было проникновением в тело, но ощущение близости, интимности происходящего было почти таким же острым. Каждый толчок задевал Петину промежность, проходил в опасной близости от его собственного возбужденного члена, и Петя стонал — тихо, сдавленно, прикусывая губу, чтобы не закричать.       Колина правая рука скользнула с живота ниже, туда, где напряженный Петин член упирался в низ живота, истекая прозрачной смазкой, которую тут же смывала вода. Пальцы обхватили горячую, твердую плоть, и Петя всхлипнул, подаваясь навстречу. Коля начал двигать рукой в том же ритме, что и бедрами — медленно, плотно, пропуская член сквозь сжатый кулак. Смазка смешивалась с водой, делая движения гладкими, скользящими, и Петя уже не мог сдерживать стоны. Они рвались из его груди, гулкие, отчаянные, отражаясь от кафельных стен эхом.       Вода продолжала литься сверху, заливая их лица, плечи, стекая по сплетенным телам. Коля чувствовал, как напряжение в паху нарастает, как удовольствие скручивается тугим узлом внизу живота. Он смотрел поверх Петиного плеча на то, как его член скользит между сжатых бедер, как головка то появляется, то исчезает в этой влажной тесноте, и это зрелище заводило его еще сильнее. Он ускорил темп, и Петя застонал громче, его бедра задрожали, он уже не стоял твердо — Коля фактически держал его на весу, прижимая к себе.       Петя чувствовал приближение оргазма. Оно накатывало волнами — от движений Колиной руки, от трения члена между бедер, от осознания того, что сейчас произойдет нечто гораздо большее, чем просто физическая разрядка. Его тело звенело, как натянутая струна, каждый нерв был обнажен и кричал. Он повернул голову, подставляя шею еще больше, безмолвно умоляя: «Сейчас. Сделай это сейчас». И Коля понял.       В тот самый момент, когда его собственное удовольствие достигло пика, когда тело напряглось в предоргазменной судороге, он наклонился и впился зубами в то самое место на шее Пети — туда, где билась жилка, где кожа была тонкой и беззащитной. Он прокусил ее одним точным, сильным движением, и в тот же миг его бедра дернулись в последнем, глубоком толчке, а рука на члене Пети сжалась сильнее, вытягивая из него оргазм. Мир взорвался.       Петя кончил с криком — громким, рваным, полным боли и наслаждения, смешанных воедино. Его тело выгнулось дугой, прижимаясь к Коле, член запульсировал в Колиной руке, изливаясь густыми, белесыми струями, которые вода тут же смывала со стен и с их тел. Одновременно с этим он почувствовал, как зубы Коли прокалывают кожу, как горячая кровь смешивается со слюной и водой, стекает по плечу, — и в этот момент что-то щелкнуло внутри. Связь. Настоящая, полная, неразрывная.       Коля кончил одновременно с ним. Его член, зажатый между Петиных бедер, запульсировал, изливаясь горячим семенем на мокрую кожу, на сжатые бедра, на кафельный пол под ними. Он продолжал удерживать зубами шею Пети еще несколько долгих, бесконечных секунд, чувствуя, как волны оргазма сотрясают их обоих, как их запахи смешиваются, сплетаются в единый, новый аромат — аромат истинной пары, который даже вода не могла смыть.       А потом он разжал челюсти. Медленно, бережно отстранился и посмотрел на место укуса — на воспаленную, покрасневшую кожу, на выступающие капельки крови, которые вода разбавляла в розоватые ручейки. Он наклонился и слизал их — нежно, почти благоговейно, чувствуя на языке соленый, металлический вкус, смешанный с чем-то неуловимо Петиным, родным.       Петя дрожал всем телом, его ноги подкашивались, и Коля обнял его крепче, удерживая, не давая упасть. Он прижался щекой к мокрым волосам Пети, чувствуя, как тот плачет — беззвучно, только плечи вздрагивают. Коля не говорил ни слова, только гладил его по груди, по животу, успокаивая, заземляя, возвращая в реальность.       Вода все лилась, теплая, обволакивающая, смывая следы их страсти, их крови, их семени. Но метка осталась — горячая, пульсирующая, живая. И связь, возникшая между ними в момент укуса, пульсировала в такт их сердцам, обещая то, чего они оба так долго ждали и боялись. Теперь они были одним целым. Навсегда.