Voulez-Vous

Глубокий вдох. Глубокий выдох. Успокоиться. Всё нормально. Это всё ещё просто тренировка. Шарль убирает дрожащие пальцы с глаз долой в ту же секунду, как вылезает из машины. Потому что всё до жути очевидно — даже по тому, как его инженер сменил тон, когда спросил, всё ли в порядке. Разворот на первой же нормальной попытке только подпитывает нарратив тех, кто уже считает его переоценённым. Неважно, что там произошло на самом деле. Всё нормально. Как обычно. Он крепко сжимает бёдра руками, разговаривая с инженерами. Складывает их, заставляя мышцы замереть, пока слушает их неохотный анализ. Небольшой безобидный разворот. Почти намеренно просчитанный занос. Что ж, возможно, он извлёк отсюда два урока. Трудно не проводить параллели. В Ferrari развороты и мелкие инциденты — особенно во время полу-приватных тестов — почти поощрялись. Возможность изучить то, что не работает, чтобы не повторять ошибок, когда это будет иметь значение. Но не в Red Bull, как он быстро выясняет. Здесь философия больше склоняется к «пробуй то, что, по нашему мнению, сработает, чтобы мы знали». Он слушает, выдаёт свой краткий отзыв и покидает хаотичный гараж как можно быстрее. Ясно одно. Эта команда, несмотря на их, возможно, неудачный прошлый сезон, не привыкла решать проблемы. Заметать их под ковёр, а затем полагаться на то, что Макс вытащит чудо из задницы, — похоже, обычная практика. Всё нормально. Я могу это изменить. Похоже, Макс — единственный, кто сдерживает свою обратную связь. Поэтому Шарль идёт искать его. Только когда его пальцы перестают дрожать.

***

Когда он наблюдает за Максом с пит-уолла, его не особо удивляет, что тот показывает результаты лучше, чем у него самого. Это многократный чемпион мира, с которым он себя сравнивает. В его домашней команде. Нет сомнений, что Шарль обойдёт его. В какой-то момент. Думать, что это произойдёт в первый же день тестов, — слишком большое заблуждение даже для Шарля Леклера. Пока что это приемлемо... нормально.

***

Послетестовый словесный понос Макса возник из ниоткуда. Быстрый, лихорадочный и слишком сумбурный, чтобы иметь смысл. Шарль не воспринял это всерьёз. Он был слишком сосредоточен на том, чтобы самому не развалиться на части. Теперь эти слова звенят в ушах всё то время, пока он позирует на трассе. Фотосессия проходит быстро, но Шарль так погружён в свои мысли, что его могли бы и усыпить. Подбородок вверх — Макс пытается забраться к нему в голову? Щелчок камеры. Поворот налево — машина вроде была нормальной, Макс врёт? Щелчок камеры. Драматичный взгляд вдаль — а что, если Шарль что-то упустил? Щелчок камеры. Он даже не смотрит на фото. PR-ерунда. Что остаётся, так это не объектив — а выражение лица Макса. Та странная, настойчивая энергия. И Шарль никак не может от неё избавиться. Попытка Макса завязать разговор, которая кажется всё более насущной. Чтобы исправить свою ошибку, он быстро сворачивает съёмку и возвращается в гараж, разыскивая своего напарника. Из обрывков того, что он услышал от механиков, недовольство Макса машиной обычно означает сверхурочную работу для половины гаража. К его удивлению, почти шоку, помещение почти пустое. Там даже уборщик уже заканчивает смену. Где, чёрт возьми, все? Это не имеет смысла. Если Макс был так встревожен машиной — разглагольствовал, задыхался, нервничал, — тогда гараж должен был бы кипеть от решения проблем. В Ferrari даже не требовалось, чтобы пилот намекал на проблему. Кто угодно мог высказать беспокойство, и это перерастало бы в полномасштабное расследование. Правда, оглядываясь назад, это часто заставляло многих людей бегать по кругу часами. Red Bull, с другой стороны, видимо... берёт ночной перерыв. Он вздыхает в стерильной тишине. Столько всего, о чём его никто не предупредил перед переходом в команду. Он поправляет воротник комбинезона и идёт дальше, ботинки щёлкают по бетонному полу. Он опускается на холодный пол и позволяет себе остановиться впервые за несколько недель — просто чтобы почувствовать тяжесть того, что он сделал, что оставил. Когда-то был план. Пожизненная миссия. Он выбросил его в окно, и теперь он остался один на один с бесцельностью. Слишком много его внимания было поглощено PR-составляющей его перехода. Созданием несокрушимой личности. По правде говоря, он в ужасе. Прямо сейчас он за защитной стеной приватных тестов «без камер». Но это в последний раз. Скоро он снова окажется лицом к лицу с толпой, и впервые понятия не имеет, каким будет консенсус. Одно дело читать прогнозы и заметки на PR-планёрках. Совсем другое — стоять перед толпой и слышать скандирования собственными ушами. Il Traditore. Всё ещё звенит в ушах. Возможно, пришло время оставить это команде и отойти на шаг. Фаза два. Где-то между разворотом, фанатами и тем странным, сжатым в пружину чувством, которое растёт между ним и Максом, снова начала подниматься старая знакомая тревога. Непрошеная, но знакомая. Всё смешалось воедино. Машина, тишина в гараже, та сжатая улыбка, которой Макс одарил его, будто они снова незнакомцы. Он уже не может сказать, напряжение между ними — это тактика, личное или то, что он должен был прекратить ещё до того, как оно началось. Эти странные отношения с Максом — чем бы они ни были — уже стали слишком запутанными. Возможно, пришло время и это обуздать. Но не так, как его тело желало с того случайного поцелуя в туалете. Он, наверное, отказывался от более сладких соблазнов в своей погоне за титулом и раньше. Макс скоро станет его самым страшным кошмаром. И единственным, кто играет в ту же игру с тем же набором карт. Отношения с напарником важны. Никогда не хорошо, если они спят друг с другом. Шарль слышал слухи и шёпот о таком, и заканчивалось всё пожаром. Надеюсь, они не станут одной из городских легенд. Время попрощаться с их с Максом дурачеством. Он позволяет прохладному полу остудить своё тело, глядя в потолок. Он делает так с самого детства. В минуты неуверенности он поворачивал голову вверх и представлял, что потолок и пол поменялись местами. Он гадал, как его ноги будут двигаться по световым панелям, споткнётся ли он о трубы, обожгут ли лампы его лодыжки, пока он идёт. Личный, абсурдный трюк, чтобы напомнить себе, что ничто не высечено в камне. Всегда есть другой угол. Он помнит, как когда-то ненавидел Макса. Не ту мимолётную подростковую неприязнь. Нет, ту самую, чисто выжигающую грудь, кислую в желудке ненависть. Это было ещё в картинге. Какой-то ничего не значащий заезд, который тогда казался Олимпийскими играми. Макс обошёл его в повороте, который Шарль защищал десять кругов. Чисто, жестоко, без усилий. Шарль плакал после. Не из-за обгона. Из-за того, что Макс посмотрел на него тем взглядом — будто всё было неизбежно. Будто Шарль зря тратил время всех вокруг, пытаясь этому противостоять. Он не выносил его после того. Конечно, тот инцидент — сейчас милый мем. Тогда? Это была обычная выходка для этих двоих. Никто из других пилотов никогда не был похож на Макса. Он позволяет воспоминанию улечься. Пытается посмеяться над ним, но смех не приходит. Оно просто сидит здесь, реальное и громкое. Он потирает край челюсти, пальцами проводя по едва заметной линии, где обычно давит шлем. Всё ещё на взводе. Всё ещё думает. Мягкие шаги разрезают фальшивое спокойствие. Шарль поднимает взгляд. Джи-Пи пересекает гараж, руки в карманах куртки, выражение лица нечитаемо. Шарль видел его сотни раз, всегда в окружении других людей. Должно быть, они впервые одни. И каким-то образом он излучает больше авторитета. Его труднее игнорировать. Добравшись до Шарля, он задерживается на секунду дольше, затем медленно пересекает гараж. Карандаш торчит у него из-за уха. Шарль не думал, что люди так делают. Когда он добирается до Шарля, то не заговаривает сразу. Просто смотрит на него сверху вниз с пустым, нечитаемым выражением. Это взгляд войдёт в историю. Человек, который вёл Макса через каждую победу, что проскользнула сквозь пальцы Шарля, теперь стоит над ним, как живое напоминание. Они произносили имена друг друга сотни раз. Шарль — со злостью, Джи-Пи — вероятно, очень формальным и информативным тоном. Но они никогда раньше не были в комнате одни. — Ты собираешься присесть или что? — дразнит Шарль, голос сухой. Он видел военных с менее дисциплинированной стойкой, так что приглашение сесть рядом с ним на пол кажется плохо написанной шуткой. Он ожидает усмешки, может быть, качания головы. Чего-то вроде «Нет, спасибо». К его удивлению, Джи-Пи делает наоборот. С небольшим кряхтением он опускается на холодный бетон рядом с Шарлем, зеркаля его позу. Колени поджаты, руки небрежно лежат на них. Два силуэта на фоне открытого пространства, забившиеся в тишину. Шарль молчит какое-то время. Просто смотрит на дальнюю стену. Но и Джи-Пи тоже не говорит. Шарль сдаётся первым. — Где Макс? — спрашивает он, дыхание всё ещё тяжелое от тревоги. Джи-Пи шевелится. — Уехал некоторое время назад. Просто одно из тех заявлений, которое может означать что угодно — от «он наверху, насупился» до «он только что уехал покорять океан». Его тон ровный, но есть что-то намеренное в том, как он не предлагает больше. У Шарля сильное подозрение, что это своего рода тест. Как и следовало ожидать. — Не похоже, что он закончил разглагольствовать. — Он вообще когда-нибудь заканчивает? Шарль издаёт тихий выдох, почти смех. — Я думал, когда Максу что-то не нравится, весь гараж остаётся на ночь, чтобы это исправить, — комментирует он с лёгкой улыбкой, но в ней есть острота. Наполовину зависть, наполовину неверие, просачивающиеся под естественной властностью, которую излучал Джи-Пи. Тот бросает взгляд в сторону. — Зависит от того, что сломано. Зрительный контакт слишком интенсивный, поэтому Шарль откидывает голову назад, глядя в яркие лампы гаража. — Машина не казалась сломанной. Джи-Пи ничего не говорит. Тишина длится ровно настолько долго, чтобы Шарль начал сомневаться в себе. Он гадает, не так ли чувствовал себя Макс, разговаривая с ним до этого. Будто ты бросаешь что-то в воздух, не зная, поймает ли это Шарль. Ему, наверное, следовало бы уделить минутку, чтобы послушать более внимательно. — Но он сказал, что это не так, — добавляет Шарль. — Сказал, что всё было неправильно. Спросил, чувствовалась ли моя себя так же дерьмово. — А ты почувствовал? Вопрос на миллион долларов. Шарль позволяет голове откинуться на стену за ним. Он думает о том, чтобы солгать. Оставаться расплывчатым. Но что-то в молчании Джи-Пи заставляет уклонение казаться ребячеством. — Не сказал бы, что в восторге. Но я думал, это я, а не машина. Он проводит рукой по волосам, медленно и почти рассеянно. Признаться в этом он не планировал. Внезапно он устал так, что это не имеет ничего общего с вождением. Его мышцы болят от притворства, что всё нормально. После паузы он говорит: — Ему повезло. Иметь такого, как ты. Это не лесть, но повисает между ними неловко и правдиво. Он не знает, переходит ли он границу, но ощущается как хорошая возможность высказать это чувство. Это не ложь. Если Шарль чему и завидует в Максе, так это его неправдоподобно хорошим отношениям с инженером. Скажите на милость, почему у Макса, из всех людей, они лучше, чем у Шарля когда-либо были? На бумаге это не имеет смысла. Взгляд Джи-Пи падает на пол. — Мы многое прошли, — просто говорит он. Его тон небрежный, но формулировка осторожна. Будто он говорит о ком-то, кто всё ещё в комнате. — Но это работа. Настраиваться на его мысли и в хороший день пытаться их корректировать. Шарль кивает. Держит общеизвестную правду при себе — что у него никогда не было такого. Не вот так. Кто-то, кто впитывает панику вместо того, чтобы разжигать её. Кто-то, кто выслушал бы, даже если бы он не знал, как просить о помощи. Потому что Джи-Пи знает. Весь мир знает — они все слышат их командные радио. Шарль немного двигается, холод от пола начинает проникать в позвоночник. Он колеблется, размышляя над идеей на секунду дольше, чем нужно. Через мгновение он рискует. — Я знаю, это не в протоколе, — говорит он тихо, но твёрдо, — но могу я взглянуть на его данные? Глаза Джи-Пи слегка сужаются. Не подозрительно, скорее застигнуто врасплох. — Ты знаешь, что я не могу показать тебе это без разрешения Кристиана, — отвечает он, не без доброты. Старая мудрость, кажется, исходит от этого человека. Шарль не уверен, быть ему впечатлённым или раздражённым этим. Он кивает, уже ожидая такого ответа. Бесполезно спорить. В конце концов, не в этом смысл этого взаимодействия. Но он должен был попытаться. — Он сказал, машина странная, — повторяет Шарль. — Сказала, что всё неправильно, на самом деле. Джи-Пи не отвечает прямо. Вместо этого он смотрит в сторону мониторов. Не то чтобы они были включены или достаточно близко, чтобы что-то видеть. Шарль внимательно наблюдает за ним. — А ты? — настаивает Шарль. — Ты чувствовал, что что-то не так? Джи-Пи сжимает губы в линию. Не намеренное молчание. Осторожное. — Моя работа не чувствовать, а анализировать. Отдаёт старым анекдотом. Хорошо отрепетированный, к тому же не особенно смешной. — Я долго работаю с Максом, — говорит он тоном человека, который провёл годы, изучая причуды того, на ком он отказывается ставить крест. — У него удивительно хорошо получается это чувствовать. Несмотря на то, как сильно он затем ищет данные, чтобы подтвердить свои чувства. Думаю, он просто не считает эту свою часть достойной голоса. Это не должно ощущаться как наезд. Но ощущается. Шарль сильно надавливает большим пальцем на бок руки, закрепляясь в чём-то физическом. Шарль глотает, пытаясь не выдать ничего лишнего. — А сегодня? Джи-Пи отмахивается. — Сегодня не в счёт. Шарль не привык к людям, которые не пытаются произвести на него впечатление. Это странно обезоруживает. Затем, неожиданно, Джи-Пи снова заговаривает. — Знаешь, — медленно начинает он, — когда Макс был младше, он мог проехать гонку на полусломанной машине, просто чтобы доказать, что всё равно победит. Даже не упоминал об этом, пока гонка не заканчивалась. Я тогда орал на него за такие выходки. Он говорил, что не хочет давать никому повод думать, будто ему нужна помощь. Эта история ощущается как ключ к дверям, которые он не может найти. Шарль глотает. Затем говорит тише, чем раньше: — Невероятно, как хорошо ты его знаешь. Джи-Пи дарит ему маленькую, нечитаемую улыбку. — Мы многое прошли. Когда Шарль в таком настроении, у него есть ответ на всё. — Время не гарантирует успеха. — На удивление мудро для твоего возраста, — комментирует Джи-Пи, и Шарль отчаянно пытается не почувствовать гордость. Игнорирует комплимент. — Я надеюсь когда-нибудь иметь такое. Этот уровень доверия. Уверенность, что кто-то в этом с той же вовлеченностью, что и я. Как у тебя с Максом. Джи-Пи смотрит вдаль гаража, прежде чем ответить. Как бы Шарль ни пытался прочитать его лицо, у него мало что получается. Ясно одно. Это не тот полу-неловкий человек, которого Шарль видел на экране. Даже не тот суперсосредоточенный, весь этот хмурый взгляд и гоночные трассы, выгравированные на лице. Мужчина, сидящий рядом с ним на полу, удивительно отстранён и смягчён. — Будь осторожен с желаниями. Это заявление сопровождается мощной, горькой улыбкой. Шарль почти спрашивает его, всё ли в порядке. Решает не спрашивать. Они правда не настолько близки. Он танцует вокруг темы вместо этого. — Вы двое работаете как хорошо настроенный рояль. Кто бы не хотел такого? — Ну. Бывают дни, когда нужно выбрать приоритет. Когда это случается, больнее, если ты действительно дружишь с пилотом, с которым работаешь. Особенно трудно из этого выбраться. Шарль колеблется, не уверен, переходит ли он границу. — Ты думаешь об уходе? Джи-Пи усмехается. — Я? Нет, и даже если бы да, я не буду тебе этого рассказывать. Мы едва знакомы. — Он коротко смеётся, затем добавляет: — К тому же, такие вещи не произносят вслух, пока поезд не ушёл. Шарль знает об этом лучше, чем многие. Джи-Пи снова смотрит на него. — Зачем ты здесь? Сидишь на полу. Ещё один хороший вопрос. У инженера Макса, должно быть, особый талант к таким. Шарль оглядывается в поисках подходящего ответа. — Просто... привыкаю к виду этого уродливого тёмно-синего. Всё ещё режет глаза. Это заслуживает усмешки. — Думаю, у тебя всё будет в порядке, Шарль. В каком-то смысле ты иногда говоришь как он. — Как Макс? Шарль просто не понимает, как это может быть правдой. Они разные, как день и ночь. — Ага. Если я могу сказать тебе о нём одну вещь, так это то, что путь к его сердцу вымощен сарказмом. Шарль фыркает. Не метит в сердце, спасибо. Но он делает пометку. — Запомню. Чувствуя, что момент откровения проходит, Шарль встаёт, потягиваясь. Протягивает руку. Джи-Пи отмахивается. — Пол хорош для размышлений. Он не знает, какие мысли навевает такой пол, но подозревает, что они не добрые. Джи-Пи — человек, который, вероятно, слышал больше настоящих мыслей Макса, чем кто-либо на планете. Что... о многом заставляет задуматься. Шарль дарит ему понимающий кивок. Ему больше нечего сказать, поэтому он уходит, немного сбитый с толку. Что бы между ними ни произошло, ясности это не прибавило.

***

Дзынь в одном из очень немногих WhatsApp-чатов, которые он не заглушил, выводит его из оцепенения от преследующих его мыслей. Чат основной PR-команды. Операция «Анна» завершена. Её наняли. Макс узнает завтра. И это как выстрел адреналина прямо в вены Шарля. Он пытается, он правда пытается вспомнить обещание, которое дал себе — меньше фокусироваться на этой части плана. На подкалывании. На маленьких играх. На том, чтобы заводить Макса, просто чтобы наблюдать, как он разваливается на части. В последний раз, спорит он с собой, уже борясь с усмешкой, поднимающейся в горле. Уже представляя надутое лицо Макса. И, следуя совету Джи-Пи, уже придумывая подкол.

***

Попробуй не начинать драку. Ты можешь быть неправ. Кто-то должен был прочитать их гороскоп. Этим кем-то является Шарль Леклер. Он просыпается с таким восторгом, который обычно накрывает только на гоночных уикендах или после действительно хорошего сна. Приятное, томящееся предвкушение в груди и знание того, что сегодня будет весело. Последний день вождения во время этой тестовой сессии. Последняя возможность кружить вокруг Макса и на трассе, и за её пределами, не рискуя ничем существенным. Завтра всё может измениться. От него могут потребовать профессионализма. Но сегодня? Сегодня всё ещё принадлежит ему. Он надевает огнестойкое бельё как доспехи, а улыбку — как боевую раскраску. Заряжен и готов. Воздух снаружи свежий, завтрак его устраивает, и даже волосы в зеркале, как ему показалось, легли хорошо. Редкое совпадение благословений. Он напевает что-то себе под нос. Глупую, победоносную мелодию. Что-то, что вы услышали бы в конце фильма, когда аутсайдер начинает побеждать. Когда он заходит в гараж, он здоровается с каждым — и, судя по всему, мир проснулся совершенно в другом настроении. От него исходит энергия, только чтобы обнаружить, что комната работает на гораздо более низкой частоте. Это похоже на то, как если бы он попал на площадку совершенно другого фильма. Того, где осветительный отдел забыл прийти на работу. Контраст почти кинематографичен. Шарль, весь из себя скулы и серотонин, входит в то, что похоже на похороны с хореографией. Неважно. Время найти Макса. Любопытство начинает его убивать. Макс зол? Или притворяется, что ему всё равно? Подозревает ли он, что Шарль приложил руку к тому, чтобы переманить Анну? Он даже не пытается скрыть, что счастлив его видеть. И вот он в углу. Стоит такой. Выглядит так, будто специально выкрутил своё «лицо-сучка» на сто процентов. Надулся так, как Шарль и представлял. Даже мило. Макс в стороне, у холодильника с напитками, нависая над гаражом, как тёмная туча. Куртка наполовину застёгнута, лицо белое как мрамор, излучает страдания так, будто это его работа. Если бы он был кем-то другим, он выглядел бы жалким. Но Макс каким-то образом умудряется даже когда прячется по углам выглядеть смутно мифическим. И чуточку горячим. То, как он смотрит в пол, будто собирается укусить любого, кто приблизится. Этот мрачный, недосягаемый гоночный герой. Опять же, мило. Шарль закатывает глаза. Соберись, Макс. Он отпивает Red Bull и движется в его сторону, настроение лёгкое, чуточку победоносное. Сегодня шахматная доска наклоняется в его пользу. Он украл фигуру. Хорошую фигуру. Ту, что смещает баланс. Анна была захватом власти. Чистым, профессиональным и, честно? Довольно сексуальным с его стороны. Макс, несомненно, это признает. Он готовится к едкому замечанию или режущему взгляду. Рыбак рыбака, и всё такое — это ожидание. Идеальный сценарий. — Знаешь... — начинает он, усмешка расползается, как вызов, игнорируя попытки Макса игнорировать его. — Если бы я знал, что тебя так заденет уход Анны... Я бы сам с ней замутил в прошлом сезоне. Шарль должен умерить пыл. И он это сделает — если только это не реакция. Что ж, тогда у него не будет другого выбора. Это ясно. Давай, Макс. Скажи мне, что ты отомстишь. Он дарит ему тот самый маленький подмиг, который, как ему говорили много раз, был невыносимым. Вот так-то, Макс. Тот в ответ просто смотрит. И не так, будто «я обдумываю свой ответ». Больше так, будто «почему ты вообще в комнате — нет, серьёзно, почему ты здесь?» Шарль сохраняет позу — потому что, какого чёрта? Взгляд Макса настолько притуплён, настолько личный, что Шарль инстинктивно снова ухмыляется, на этот раз защищаясь. Макс молчит. Он просто зол. Злее, чем ситуация требует. Если только... Если только он действительно так расстроен из-за Анны? Серьёзно? Шарль наклоняется ближе, подталкивая, всё ещё цепляясь за версию событий в своей голове, где это просто PR-перестановка и уязвлённое самолюбие. — Что? Так сильно по ней скучаешь? — спрашивает он, почти серьёзно. Макс выглядит так, будто до взрыва остались секунды. Руки скрещены на груди, тело напряжено, как после обморожения. Он отворачивается, явно заканчивая с этим трагическим разговором. Пытается уйти. О, да ладно. Шарль вздыхает, теперь тоже раздражённый, делает шаг вперёд и хватает его за локоть — не грубо, достаточно, чтобы прекратить эту театральщину. Почему это я извиняюсь, когда ты ведёшь себя так, будто мир тебе что-то должен? Ладно. Он будет взрослым человеком. Снова. Не то чтобы он хотел, но мир не всегда исполняет его просьбы. — Макс, — вздыхает он, пытаясь скрыть разочарование, — у тебя всё ещё есть возможность... Тот даже не даёт ему закончить и стреляет огнём. — Если ты правда думаешь, что меня это хоть как-то волнует, — бесстрастно говорит Макс тоном, который, по мнению Шарля, слишком серьёзен для такой ситуации, — тогда, возможно, мы действительно не знаем друг друга. Ладно, какого хрена ещё раз. Его мозг зависает. Слова точны. Хирургичны. Брошены не в гневе, а выверены, как человек, возводящий стену из самого твёрдого бетона. Шарль выпрямляется, чтобы казаться выше. Это происходит машинально, когда он чувствует угрозу. Его кровь стынет быстрее, чем должна, когда он наконец игнорирует тон и фокусируется на смысле. Это убивает весь восторг в его сердце. «Знать друг друга? Разве мы не знаем?» Он собирается с силами, чтобы возразить, но Макс перебивает его горьким, почти смешком. — Чёрт возьми, — произносит он пренебрежительно, снисходительно и просто. Его голубые глаза генерируют достаточно холода, чтобы опустить температуру во всей комнате на два градуса. Шарль не знает, что делать с таким взглядом. Он резко выдыхает через нос. Пытается возвести собственные защитные стены, мгновенно терпит неудачу, потому что... Ну. Эм. Поэтому он просто поднимает обе руки, немного отступая. — Ладно. Извини. Я думал... — начинает он, глядя в пол. Макс явно не закончил. — Может, не стоит пробовать это снова. Просто стой в углу и будь красивым. Хотя бы это у тебя хорошо получается. Это должно задеть, Шарль понимает. И это задевает. Он может только надеяться, что это не было намерением ранить так глубоко. Не потому, что это жестоко — потому что это пренебрежительно. Унизительно. Он слышал такие комментарии раньше, особенно в начале своей карьеры в Формуле-1. Прежде чем он успел доказать миру, что настроен серьёзно. Многие использовали это, чтобы принизить его. Его внешность и его молодое, дружелюбное лицо. Но никогда — Макс. Это оказывается более горькой пилюлей, чем ожидалось. Не зная, как на это ответить, не выдав, насколько это несправедливо, он отступает. Это второй раз за несколько дней, когда он с нетерпением ждал встречи с Максом, и каждый раз это заканчивается тем, что ему больнее. Он защищается. Безрезультатно. Он уходит, не сказав ни слова, пытаясь скрыть смешанные эмоции, вызванные, какими, тремя предложениями, которыми они обменялись с Максом? Это ясный знак. Отступи, или это уничтожит тебя. И впервые с момента перехода в Red Bull, возможно, даже за несколько лет до этого, Шарль задаётся вопросом: а была ли вся эта мифология — это соперничество, о котором говорят люди, эта космическая пара, которую мир не может перестать романтизировать — всегда просто проекцией на экране? Он не грустит. Это точно не то. Нет. Прежде чем он успевает собраться с мыслями, рука сжимает его плечо. — Доброе утро, Шарль, — говорит Кристиан, голос бодрый, улыбка уже наполовину готова, больше похожая на отрепетированную для камеры, чем на искреннюю. Шарль выпрямляется, рефлекторно вежливый. — Доброе утро. Кристиан слегка похлопывает его по плечу — странный жест, мягкий и отрепетированный, будто он проверяет, нет ли напряжения. — Ты в порядке? Осваиваешься? В порядке? Он чувствует много чего, но точно не порядок. Но он кивает и дарит ему отрепетированную улыбку. Он ценит, что тот проверяет. Кристиан наклоняется ближе. — Говорил с Джи-Пи сегодня утром, — шепчет он, будто говорит что-то запретное. — Всё синхронизировано на сегодня. Ты должен найти данные Макса за вчера в своём почтовом ящике. Шарль замирает. — О. Спасибо. — Подумал, это поможет. Немного форы, — продолжает Кристиан, всё ещё улыбаясь. — Я знаю, переходить в команду непросто. Но мы рады, что ты здесь. Шарль кивает, удивлённый таким теплом. — Я ценю это. Руководитель команды задерживается ровно настолько, чтобы это казалось личным. Затем он уходит. Шарль смотрит на телефон, открывает электронное письмо из любопытства. Данные Макса, в центре внимания. Он гадает — всего на секунду — просил ли Макс его данные в ответ. Смотрит ли он на Шарля так, как Шарлю предлагают смотреть на него. Может быть, нет. Скорее всего, нет. Всё же что-то в этом моменте кажется важным. Он не уверен, почему, но это приятное чувство. Будто кто-то делает на него ставку. Впускает. В попытке избежать ловушки излишних размышлений, он переключает всё своё внимание на настройки. Кто-то объявляет, что они будут проходить круги в одно и то же время, и единственное, что Шарль делает с этой информацией, — мягко просит своего инженера убедиться, что их не отправляют друг за другом следом. И при этом делает всё возможное, чтобы игнорировать Макса и всю ту часть гаража. Его машину отправляют первой. Хорошо. Сегодня командное решение было принято в пользу ещё менее агрессивной и смелой настройки, чем вчера. Он принимает это, зная, что эта тестовая сессия — всего лишь подготовка к следующей, публичной и самой настоящей, фазе тестов. В этом подходе он во многом копирует то, что видел у Льюиса. Позволить команде делать то, что они обычно делают, изучить это и только потом начинать требовать. Терпение. Долгая игра... и всё такое. Проходит совсем немного времени, едва три мучительно медленных и разочаровывающих круга спустя, и Макс уже в зеркале заднего вида, приближающийся, как флэшбек войны. Синяя машина — это образ, который оказывает на его тело почти физический эффект. Каждая мышца напрягается. Будь готов к худшему. Ему приходится активно напоминать себе, что это всего лишь тесты и что он тоже сидит в такой же синей машине. Тем не менее, контролировать сердцебиение невозможно. Он не уверен, разум ли играет с ним шутки, или Макс едет так, будто это реальная гонка. На мгновение он больше сосредоточен на том, что происходит позади. Макс, прилипший к гоночной траектории, словно приклеенный, приближается к Шарлю так, будто действительно хочет в него врезаться. — Макс едет быстрый круг? — уточняет Шарль, голос нарочно спокойный, несмотря на то, что он на самом деле чувствует. Его тело готовится к битве, которая не должна состояться сегодня. С ошеломляющей ясностью его накрывает. Он не готов к дуэли. Машина едва знакома, мысли разбросаны, а дом — где-то так далеко, что даже не снится. Дерьмо. Как никогда раньше, он чувствует себя полностью во власти Макса. Задержка с ответом по радио. — Пусть делает что хочет. Сосредоточься на своём круге, — отвечает его инженер тоном, который стремится к нейтральности, но приземляется где-то ближе к неуверенности. Что-то сжимается за ребрами Шарля. Они решили не останавливать его. В противовес всему, будто он мог это слышать, Макс совершает настоящий гоночный манёвр, явно намереваясь вытеснить Шарля с траектории. Шарль ни за что не смог бы этого избежать, не защищаясь. Шарль выдыхает через нос. Вот что бывает, когда ты его дразнишь. Он пока не давит — план на этот заезд был ясен: чистые круги, сбор данных, понять, как держатся шины на средней дистанции. Макс ведёт свою машину на внутреннюю траекторию следующего поворота. Никакого сброса газа или колебаний. Просто слепое, голодное давление. Шарль дёргает руль на полсекунды позже, застигнутый врасплох между защитой и неверием, снова чуть не улетев в разворот. Это то, чего пытается добиться Макс? Подпитывать нарратив о том, что Шарль не способен обуздать машину Red Bull? Он расправляет плечи и пытается оставаться рациональным. Это не гонка. Это наказание. Декларация. «Ты забрал её, так что я заберу это». И худшая часть — если Шарль позволит этому случиться, если позволит Максу уйти с «победой», даже фальшивой, в фальшивой сессии, то единственным заголовком дня будет «Макс Ферстаппен снова быстрее». И Макс будет это знать. Каждый раз, проходя мимо него в коридоре. Каждый раз, сидя напротив на разборе полётов. Нахер это. Он сильнее давит на газ во втором секторе, пытаясь поймать ритм. Задняя часть дёргается. Шины всё ещё ворчат, непокорные. Двигатель снова чихает на выходе из поворота. Ему хочется закричать. Вместо этого он снова выходит на связь. — Всё ещё нет данных о Ферстаппене? Он мчит, как на гонке. Его инженер поёт ту же песню. — Понял. Сосредоточься на своём круге. Но он это замечает. Это уклонение. Этот тон снова. Будто он преувеличивает. Будто ему это кажется. Его давление подскакивает. О, он понимает, что это. Он знает эту игру. Та же старая логика Red Bull: Макс может задавать тон. Шарль должен его поддерживать. Он тормозит поздно в седьмом повороте, позволяет шинам завизжать, чуть-чуть заезжает на бордюр, просто чтобы показать, что он тоже может. Макс снова приближается, на этот раз с внешней стороны. Достаточно близко, чтобы задеть, если Шарль не будет осторожен. Шарль осторожен. Но он не уступает. Остаётся профессионалом. Макс, очевидно, не в духе. Шарль сжимает руль. Напоминает себе, что сказал, что сегодня будет взрослым. Ему даже не нужно смотреть в зеркала. Будто он чувствует дыхание Макса на своей шее. Всё ещё портит сессию, которая никогда не должна была быть его. И из-за чего? Из-за того, что Анна сделала свой собственный выбор? Торможение, которое он вынужден сделать сейчас, почти глушит его двигатель. Перегрузка кидает его тело в другую сторону, и он уверен, что под ремнями уже образуются синяки. На секунду Шарлю кажется, что его сейчас отправит в ближайшую стену. И никто, ни один голос во всём гараже, ничего с этим не делает. Он один, как никогда один. Знаешь что? Ладно. Хочешь, блядь, потанцевать? Потанцуем. Он перегруппировывается, переключает внимание в боевой режим, успокаивает машину. Когда она более-менее готова — едва, но придётся довольствоваться этим — он наращивает темп и даёт двигателю закричать. Шины скользят, всё ещё не достигнув полной температуры, но он работает с этим. Переключается раньше, тормозит глубже. Проходит следующий поворот так, будто это квалификация. Он выжимает из машины всё, когда она активно работает против него, пока Макс, в своей бесконечной мудрости, превратил это в битву эго. В следующий раз, когда Макс приближается, Шарль бросает машину в поворот первым, раньше, чем нужно, намеренно. Это снова нарушает устойчивость задней части, но это посылает сообщение. «Тебе придётся это у меня отнять». Он видит, как Макс отступает. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы почувствовать это. Но он думает, что это ещё не конец. Далеко не конец. Не до дыма. Мы ещё даже не начали.

***

Реакция. Проблеск жизни в глазах, которым не хватает цвета, который когда-то был. Зажечь чемпионскую битву, которую Макс (и судьба) ему должны. Вот чего жаждал Шарль. Но с Максом никогда не бывает «где-то посередине», да? Всё или ничего. Убей меня или смотри, как я пытаюсь сделать это с тобой. Поначалу он подумал, что удача будет на его стороне эти несколько дней — это ложное чувство безопасности, вызванное просто тем, что дни Red Bull не совпадают с днями Ferrari. На этом его везение, пожалуй, и закончилось. Красный флаг, за которым последовало командное решение досрочно завершить сессию для обеих машин. Погода, говорят они. Как иронично, что, похоже, это не влияет ни на какую другую команду. Поначалу Шарль боится худшего — у машины Макса случился отказ. Затем, когда он возвращается в гараж и смотрит телеметрию, он обнаруживает ещё один слой «худшего». Это не — это не может — Блять. Два возможных объяснения. Либо Макс никогда раньше не управлял машиной Формулы-1... Либо он сделал это намеренно. Он поднимает взгляд от экрана с данными, моргая в неверии. Трасса газа Макса не просто агрессивна — она жестока. Шарль смотрит на своего инженера, ожидая, что очевидное будет признано. Гадает, не кажется ли ему, что слова слетают с его губ: «Макс иногда так делает на тестах, ничего страшного». Он мог бы закричать. Мог бы ударить стену. Вместо этого он просто сидит. Тяжело дыша. Наблюдая, как взрослые в комнате притворяются, что этого не случилось. Так, погодите — у Шарля был небольшой разворот в его первой сессии за рулём машины, и гараж едва взглянул на него после этого? Затем Макс на следующий день выдаёт такое, что не могло закончиться ничем иным, кроме взрыва двигателя... И это каким-то образом более нормально? Какой бы договор Макс ни заключил с дьяволом, он его определённо полностью обналичивает. Он проглатывает смех, поднимающийся в горле. Никто бы даже не подумал сделать такое в Ferrari. А если бы он сделал? Они бы заставили его извиниться перед механиками, двигателем, Папой Римским и премьер-министром. Он отходит от экрана телеметрии, нуждаясь в расстоянии, только чтобы поймать момент, когда Макс беззаботно возвращается в гараж, будто ничего не случилось. Вот и Кристиан, стоящий чуть в стороне, руки скрещены, лицо нечитаемо. Ждёт, наверное. Готовый к ответам, дисциплине, чему угодно. И Макс? Макс просто проходит мимо него, говорит одно слово, которое Шарль не может разобрать, и уходит прочь, будто ничего не случилось. И Кристиан позволяет ему. Если бы Шарль так поступил в Ferrari, его бы держали в заложниках на ужасных встречах часами. Похоже, звание чемпиона мира действительно служит непобедимой «освободительной картой». Итак, его напарник только что сократил сессию Шарля вдвое... И никто ничего с этим не сделает? Вот как это будет? Он против команды, которая не может контролировать свою звезду? Неужели никто не видит, что он делает? На секунду Шарль действительно задаётся вопросом, не является ли это всё сложным испытанием. «Посмотрим, как долго новенький сможет сохранять хладнокровие». Может быть, все они в этом участвуют. Кристиан. Инженеры. Макс. Конечно, они дадут ему данные Макса. Но также сократят его сессию, чтобы ему не с чем было сравнивать. Блестяще. Il Traditore. Его ноги начинают идти раньше, чем его разум заканчивает план. Подпитываемый гневом, злобой и отчаянием от несправедливости всего этого, он врывается в комнату Макса.

***

Эта самодовольная улыбка, наверное, самая худшая. За ней следует то, как Макс сидит, развалившись на диване, нога закинута на ногу. В сочетании с ужасающе спокойной энергией, которую он излучает, это коктейль, который отправляет Шарля во внутреннюю преисподнюю. Ему очень трудно оставаться неподвижным. Он не агрессивный человек, но сейчас Макс заслуживает того, чтобы его прижали к стене и напомнили об элементарной человеческой порядочности. Когда ты делаешь что-то плохое, ты должен хотя бы выглядеть так, будто понимаешь, что твои действия делают с другими. А не сидеть, выглядя счастливее всех. — Ты взорвал свой двигатель. На тестах. Намеренно, — обвиняет его Шарль прямо. Макс поднимает взгляд, будто размышляя, сделал он это или нет. Насмехается над Шарлем, даже не говоря ни слова. Он дарит ему ту самую перевёрнутую улыбку и вскидывает руки. — Трудно сказать. Может, машина просто не вывозит меня. Не-въебенно-вероятно. Шарль скрежещет зубами. — Ты чуть не выбил меня в девятом повороте. На самом деле это был, наверное, седьмой, но он не удосуживается поправлять себя. Сейчас не в этом суть. Он клянётся, что видит, как Макс сдерживает улыбку. Затем у него хватает наглости поджать губы и послать ему воздушный поцелуй. Ладно, Шарль сейчас его ударит. Он правда это сделает. — Если бы я хотел тебя выбить, — лениво говорит Макс и закатывает язык, — ты бы знал это наверняка. Он делает глубокий вдох, чтобы сбить давление. Подумай о последствиях. Ты не можешь начинать сезон с истерики. Ты выше этого. Ещё вчера он думал, что Макс тоже выше этого. Если Макс готов сделать это во время тестовой сессии, значит, Шарль переоценил его зрелость. — Это теперь происходит здесь? — у него не получается сдержать громкость голоса, всё ещё наполненного гневом. — Соревнование эго перед двадцатью инженерами, которые должны притворяться, что не видели, как ты выбросил полмиллиона евро на ветер? Макс остаётся собранным. Смотрит на Шарля так, будто тот особенно забавная сценка по телевизору. — Такое длинное предложение... Это всё просто ебаная шутка. Шарль смотрит в лицо Макса и не находит ничего, за что можно зацепиться. Ни дюйма доброты, только чистая горечь. Он быстро просчитывает ставки, что на самом деле помогает ему умерить гнев. Хватит попадаться на глупые маленькие игры. Он сделает лучше. — Ты испортил мой заезд, Макс. Это низко даже для тебя, — говорит он задыхаясь. Что-то меняется в лице его напарника. Насмешка сменяется любопытством. Всё ещё ни следа вины или стыда. Просто другой оттенок самодовольства. — Мы могли бы остаться в Англии и просто кататься по парковке. Это привело бы к тем же результатам, — сухо комментирует Макс. Неужели он настолько выгорел? Приглушённые мысли в мозгу Шарля перескакивают одна через другую, потому что это действительно не имеет смысла. Он говорит одно, а затем делает нечто совершенно не соответствующее персонажу, которого пытается разыгрывать. Шарль был прав утром. Это вечное соперничество, так называемое-невысказанное-взаимопонимание на трассе в сочетании с разборами полётов за её пределами — всё это было просто иллюзией, которую он придумал. Возможно, чтобы придать смысл собственной истории. — Ты хорошо выглядел там, — говорит Макс, и это звучит почти честно. Не то чтобы это имело значение. Улыбка расползается на его губах, пока лицо Шарля остаётся застывшим. — Горячо, — жестоко добавляет Макс, и улыбка добирается до глаз. Глубоко внутри Шарль знал, что это было ошибкой, ещё до того, как это случилось. Запутывать их историю ещё больше сексом. В первый раз он мог списать на алкоголь. Во второй — на накопившееся неразрешённое напряжение. Тот факт, что он ловит себя на том, что возвращается к воспоминаниям об этом, когда он один? Это его наказание за неосторожность. В этой игре он проиграл. Это ясно, основываясь на холодности Макса и лёгкости, с которой тот ко всему относится. В конечном счёте, он дал Максу инструмент, нож, которым тот может резать его в любое время. — Иди на хер, Макс, — отвечает он, но ему не удаётся добавить остроты своим словам. — Приходи ко мне в номер позже, — наносит Макс очередной удар. — Завтра мы не ездим. Ты сможешь пережить разбор полётов с напоминанием о моём члене у себя в заднице, да ведь? Подобная фраза могла бы взбесить его до мгновенного ответа в любой другой день. Но сейчас, когда стены сжимаются так, как сейчас, он просто не может. Макс загнал его туда, куда он никогда не ожидал попасть. На мгновение он боится, что просто сдастся. — Или ты предпочтёшь улететь к Анне? Вот что происходит, когда играешь слишком много игр одновременно. Что-то идёт не так. Шарль ошибается. Для Макса это всё ещё игровая площадка. Мелодраматичный Шарль стоит здесь, борясь с желанием продолжать писать историю, которую они на самом деле никогда не проживали, в одиночку. Уставший. Он просто устал наблюдать и обдумывать каждый свой шаг. Это не чья-то вина, кроме его собственной, дело не в этом. Он просто хочет, чтобы кто-нибудь разрушил эти чары. Поэтому он поворачивается с намерением выйти из комнаты, пока всё не вышло из-под контроля. — Наслаждайся своей маленькой истерикой, — заявляет он. Он даст Максу пространство, чтобы переварить свои эмоции в одиночестве. Перегруппируется, когда всё уляжется. Когда Шарль успокоится. — Просто не впутывай меня в это в следующий раз. И на мгновение он действительно это имеет в виду. Ему следовало закрыть дверь быстрее. — В следующий раз постарайся не отставать. Слова Макса эхом отдаются в каждой клетке тела Шарля. Он закрывает глаза. Всего на секунду. Потому что если нет, он может что-нибудь сломать. Или заплакать. Или рассмеяться. Может быть, всё вместе. Шарль чувствует желание ответить. Погнаться. Победить. Потому что так они устроены, правда? Один толчок — и гонка начинается. Но в этот раз этот паттерн приносит не огонь. Он приносит боль. Потому что Шарль пытался. Он правда, правда пытался сегодня. Быть профессионалом. Взрослым. Держать черту между соперничеством и... чем бы это ни становилось. За его закрытыми веками не темно. Там мигающие огни. Раздавленные баннеры у трассы. Дым, выжигающий сетчатку. Улыбка Макса. Грёбаная улыбка Макса. Был ли Шарль хоть когда-нибудь в контроле над этим? Выдумал ли он всю эту середину, на которой они когда-то встречались? Теперь даже слов не осталось, только единая, нечестивая потребность победить. Макс говорит с ним так. Равнодушно. Невозмутимо. Красиво самым бесячим образом. Ну что ж, никогда не «План А» с Шарлем, да? Не делай этого, Шарль. Это тебя уничтожит. Не говори этого. То, как Макс проходит мимо всего, будто это ничего ему не стоит... А Шарль? Шарль всё ещё платит за каждую секунду, что они разделили. Он мог бы уйти. Ещё есть время. Есть ещё версия этого, где он закрывает дверь и позволяет ярости улечься. Но его тело уже наклоняется внутрь. Уже вспоминает прошлый раз. Уже горит желанием вернуть то, что Макс никогда не признавал, что отдавал. Он не идёт на вызов. Он падает. Сегодня не тот день, чтобы Шарль заставлял себя взрослеть. Нет. У него всё ещё есть несколько грехов, которые нужно совершить. — Напиши номер комнаты. Они ещё не выбрались из леса. Даже близко. Просто оказались ещё глубже.