Упущение

Там, блять, всё в Ferrari. Il Traditore. Там, блять, всё в Ferrari. Il Traditore. Il Traditore. Il Traditore. Шарль издаёт смех, такой маниакальный, такой полный презрения и неверия, что он давится им и вынужден хватать ртом воздух дважды. Макс просто смотрит, как олень в свете фар, и это загоняет истерику Шарля на новые высоты. Это вырывается из него волнами — резко, неконтролируемо, та дикость, которую приберегают для середины одинокой, бессонной ночи. Что ж, уже слишком поздно. Его плечи трясутся, и на долю секунды невозможно понять, смеётся он или вот-вот захлебнётся. Каждый дюйм его говорит «попробуй только» без единого слова. Смех умирает медленно, его лицо стремительно превращается во что-то почти нежное. Маниакально-нежное. Он дарит Максу жалостливый взгляд, полный заботы. Этот бедный человек не понимает. Ни капли. Под этой внезапной мягкостью кроется безмолвное предупреждение не нажимать сильнее, потому что если он это сделает, Шарль не несёт ответственности за свои действия. Его интуиция кричит, что правильным было бы уйти сейчас. Но видимо недостаточно громко. Шарль, который секунду назад был почти у двери, застывает. Смотрит на Макса так, будто для них обоих уже слишком поздно отступать. Его грудь вздымается слишком быстро для того, как мало он двигается. — Ты хотел правды? — рявкает он, руки скрещены на груди. — Отлично. Вот она. И что теперь? Адреналин, питающий Шарля, сталкивается с Максом, который, видимо, всё ещё висит в решении «бей или беги». Почти так, будто он умоляет Шарля ущипнуть его. — Что? Почти отчаянное замешательство в его тоне убивает Шарля. Он знал, что это была ошибка, теперь ему просто нужно убедить Макса тоже. — Да, именно. Его тон недобрый, саркастичный, холодный. — Что ты собираешься с этим делать? Уродливое и жестокое лицо — вот что, как думает Шарль, он увидел бы в зеркале. Одно есть прямо рядом с ним, слева, но он недостаточно смел, чтобы посмотреть. Смотреть на Макса сверху вниз легче. — Я-э-э... — Я-э-э — видишь? Пустая трата слов, даже для Макса, видимо. Глубокая тёмная дыра высасывает жизнь из Шарля, похороненная в его сердце, и если кто-то чуть копнёт, она проглотит и их тоже. — Ты хотел бессмысленности? Вот она, бессмысленность, — восклицает он и указывает на себя. Снова Шарль просто смеётся. Потому что Макс, бедный Макс, просто стоит. Макс не понимает этого, это очевидно. И Шарль не хочет, чтобы он понимал. Зачем? Есть моменты, через которые нужно проходить в одиночку. Разделить их — не облегчит боль, только умножит её. Боль приносит рост. Разбитое сердце вырезает в тебе следующую версию тебя. Говорят, без страданий не будет роста. Будто боль — единственный способ понять. Шарль никогда не просил роста. Или, возможно, просил, до того как увидел, что это на самом деле значит. Так же, как Макс здесь. Теперь, вместе с мудростью, приходит глубокая тоска по более светлым дням, когда он, возможно, был объективно менее мудрым, но гораздо более наивным и счастливым. Он начинает ходить кругами. Так продолжается с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать. Каждый урок откалывает то, о чём он даже не подозревал. Пока не стало безвозвратно потерянным. Шарль не желает быть умнее, чем он есть сегодня. Не если это означает снова получить боль. Но у него нет выбора. Что ж — возможно, в этот раз это не так. Он сам принял решение покинуть Ferrari. И его маниакальный смех снова гремит. Это всё его, только его — сделанное им. Макс ни на секунду не спускает с него глаз. Он просто застыл, воплощая всю ту неловкость, которую Шарль, возможно, привнёс в его квартиру, когда только вошёл. Но уже нет. Всё прошло. Шарль делает слабую попытку успокоиться. Придерживается последней унции самоконтроля, которую он может собрать. — Мы можем найти способ управлять или починить эту машину, но я далёк от того, чтобы сам быть починенным, — шепчет он, горечь на кончике языка. Горло Макса работает в видимом глотке, но он не отвечает сразу. Его глаза остаются прикованными, не мигая, будто движение сломает то, что между ними. — Шарль, ты... — Нет, Макс, — перебивает он почти мгновенно. — Не давай мне своё фальшивое сочувствие. Макс поднимает руки в защитном жесте. На долю секунды кажется, что они оба застыли достаточно, чтобы позволить спору умереть здесь. Шарль почти начинает праздновать. — Я здесь не для этого, — говорит Макс наконец, и уверенность в его голосе зажигает новый огонь внутри Шарля. Отказ Макса принять выход и продолжение его копания сводит Шарля с ума. Эта одержимость разобрать его на части. И зачем? Макс видел, как Шарля публично оскорбляли и высмеивали. Возможно, фальшивое сочувствие было бы лучше. — Конечно. Я забыл, — Шарль смотрит в потолок, потому что в глазах влажно, и он не может просто начать плакать сейчас. Это постель, которую он постелил, он может просто лежать в ней, не выглядя полным идиотом. Может быть, если он напугает Макса, тот позволит ему уйти с миром. — Ладно — давай. Выдай свои плохие, ужасные шутки, — ему удаётся снова посмотреть ему в глаза. — Смейся надо мной, как ты всегда делаешь. Макс не отвечает сразу. Он просто продолжает смотреть, и на мгновение Шарль не может понять — это не упрямое сопротивление, к которому он привык. Это мягче, но так, что кажется тяжелее, будто Макс держит в руках что-то хрупкое и не знает, что с этим делать. Взгляд болезненный, почти умоляющий, и это бьёт Шарля, как удар, который он отказывается признавать. Он не может позволить себе этого. — Шарль, я не враг, — произносит он самым слабым голосом, который Шарль, вероятно, когда-либо слышал из его уст. Хриплым, надломленным и даже отчаянным. Это почти добавляет тяжести всему этому. Нежность заставляет Шарля задаваться вопросом, понимает ли Макс, насколько он сейчас гол и открыт перед ним. Поскольку он, кажется, не может осознать, насколько редко Шарль рассыпается перед кем-то так. Шарль делает один быстрый шаг вперёд и указывает пальцем. Его собственное отчаяние берёт верх, пересиливая любую причину, которую Шарль может умолять остаться с ним. — Нет, но ты им являешься! — слышит он, как его собственный голос повышается до нового уровня громкости. — Ты должен им быть! Я должен был победить тебя в Ferrari! А не присоединиться к трагедии этой команды. Он действительно променял одну трагедию на другую. Это разговор, который никогда не должен был состояться. Контроль над его собственным потоком мыслей ускользает. Он даже не понимает, что говорит, как кто-то другой мог бы? И в этот момент — он будто наконец просыпается и видит ущерб. О Боже. Он действительно покинул Ferrari. Он действительно это сделал. Окончательный конец этой истории. Паника охватывает его. И снова этопочти вызывает слёзы в его глазах. Его грудь тяжело опускается, и он, кажется, не может контролировать ничего, что его тело делает сейчас. Когда Макс не отвечает, Шарль заполняет тишину. Попытайся, попытайся уцепиться за разум. — Есть вещи и похуже, — пытается он убедить себя осторожно. Приземлить это безумие в реальность. — Я привилегирован, я знаю. Так что будь добр, оставь меня с этим наедине. Адреналин покидает его тело. Он уходит из коридора, почти отталкивая Макса. Идёт глубже в квартиру, не в силах больше смотреть на застывшего голландца. Он опускается на подлокотник дивана, локти на коленях, голова в руках. Борьба вытекает из него вся сразу, оставляя его странно невесомым, как после лихорадки. Закрытие глаз не успокаивает его — шум в ушах неумолим. Это слишком много. Он не хочет. Было легче притворяться перед всем миром, включая себя, что он контролирует этот переход. О Боже — он больше не пилот Ferrari. Он никогда больше не будет пилотом Ferrari. Его желудок падает. — Тебе было бы правда лучше одному? — слышит он искреннюю озабоченность Макса. — Потому что, судя по тому, что я вижу, ты в этом тонешь. И, возможно, быть увиденным — самая унизительная часть всего этого. Голова Шарля резко поворачивается к нему, глаза сужаются, потому что, конечно, Макс должен был прорваться. Его пульс подскакивает. Он не может сказать, это гнев или тот факт, что Макс никогда не звучал более уверенно. — Мне было нормально, Макс! — его руки взлетают в воздух, пальцы растопырены, будто он пытается выбросить слова прочь. — А теперь ты, ты со своими грёбаными трофеями и своими вопросами... — Я горжусь тобой, — выпаливает Макс. Это застаёт его врасплох. — Что? — Шарль, должно быть, ослышался. Макс не поправляет себя, поэтому он перебивает. — Что за хрень ты несёшь? Голос Макса не повышается, он не пытается соответствовать громкости Шарля. Если что, он становится ниже, будто боится спугнуть его. Болезненное выражение застыло на лице, которое редко показывает эмоции во время спора. — Ты наконец снял свои розовые очки и дал себе шанс. Эта команда похоронила бы твои амбиции заживо. Это достойная попытка, но Шарль зашёл слишком далеко по этой дороге, слишком глубоко, чтобы действительно услышать и принять то, что говорит Макс. Il Traditore. — Это должно было быть с ними! Они верили в меня, дали мне всё, а я провалился. Слово «провалился» висит в воздухе, сырое и уродливое, и Шарль ненавидит, каким маленьким оно делает его голос. Его руки дёргаются, отчаянно пытаясь за что-то ухватиться, поэтому он подносит их ко рту, чтобы покусать остатки ногтей. Как Макс не видит, какой я ужасный человек? Он же сам — воплощение верности. Макс делает медленный шаг ближе, не закрывая расстояние полностью, будто готовится принять удар, если Шарль решит нанести его. — Они тратили лучшие годы твоей жизни. Шарль, она ведь у тебя только одна. — Они подвели меня, — Шарль снова встаёт и идёт к Максу. Может быть, тогда он услышит его яснее. — Но я подвёл их гораздо больше. Признание срывает последнюю маниакальную остроту с его голоса. На мгновение он начинает видеть только красный. — Так что да, — бормочет он, яд иссяк, но боль осталась. — Там, блять, всё в Ferrari, — он передразнивает свою же фразу. Но после этого его лицо снова становится серьёзным. — И, может быть, если бы у тебя было хоть немного эмпатии под всей этой талантливостью, ты бы догадался об этом, не заставляя меня говорить это вслух. Чёрт, это как разговаривать со стенкой. Сожаление омывает Шарля, потому что Макс, вероятно, не заслуживает того, чтобы быть на принимающей стороне всего этого. Тем не менее, он стоит прямо, руки на бёдрах, и после короткого момента, будто он ожидает, что Шарль придумает что-то ещё, он приподнимает брови. — Ты закончил? — говорит Макс тоном, который кричит о новообретённой, или, возможно, возвращённой, уверенности. — Всё вывалил? Как он смеет быть таким. Стоическим, спокойным и даже не испуганным. — Макс, это никогда не будет «вывалено», — снова смеётся Шарль, становясь всё более злым на него с каждым уверенным и спокойно произнесённым предложением, которое попадает в его уши. Он издаёт раздражённый смешок. — Это всё. Существует версия Шарля, которая когда-то верила, что боль имеет цель. Делает его острее, мудрее. Но эта версия умерла где-то между Монцей и Абу-Даби, и никто не пришёл на похороны. — Макс, я изо всех сил пытаюсь не быть жестоким с тобой, — настаивает он. — Но ты делаешь это невозможным. В мышцах Шарля слишком много сдерживаемого гнева и энергии. Он снова начинает расхаживать — по гостиной и обратно. Голова опущена, глаза погружены в глубокие мысли. Шарль пытается не смотреть на Макса, но это трудно, когда он тратит время на размышления. Затем, после того, что кажется половиной века, он поднимает взгляд: — Я могу вынести жестокость. Я знаю, это не обо мне. Честно, что угодно лучше, чем смотреть, как ты всё это в себе закапываешь. Заблуждения, которые одержимы Максом, должно быть, сильны. Это вдохновляет Шарля сжечь ещё несколько мостов. — Я не был в своей квартире с тех пор, как впервые уехал в Милтон-Кинс. Мысль о возвращении туда примерно так же приятна, как посещение собственной будущей могилы. Это не то, что я собираюсь делать в ближайшее время. Волна осознания окатывает всё тело Макса. — Подожди — то есть ты не хочешь туда идти? — Макс склоняет голову, на его лице озадаченное выражение. Шарль стонет, уставший повторять одну и ту же песню снова и снова. — Я не могу туда пойти! Что тут непонятного? — срывается он, указывая на свой собственный мозг и сжигая Макса взглядом. Есть очень специфическое лицо, которое Макс использует только во время интервью, когда его спрашивают об исключительно глупом вопросе. — О, нет. «Не могу» и «не хочу» — это две очень разные вещи, Шарль. И, видимо, когда он ведёт глупые споры в своём коридоре. Обычно требуется много факторов, чтобы Шарль взорвался, но сейчас это выглядит очень многообещающим. Он ненадолго закрывает глаза, надеясь, что это поможет ему обрести немного терпения. — Если ты зарежешь меня, я всё равно буду истекать тем самым оттенком красного. Навсегда. Когда он снова открывает их, Шарль скрещивает руки, будто разговор окончен, будто этого должно быть достаточно, чтобы заткнуть Макса. Но Макс просто изучает его, голова слегка наклонена, начало чего-то безрассудного в его глазах. Шарль видит это, прежде чем Макс успевает открыть рот. — Я думаю, нам стоит поехать туда. Сейчас. Макс стоит уверенно, будто он только что не сошёл с ума. — Ты в своём уме? Я только что сказал тебе, я не могу, — повторяет он, акцент сильно проскальзывает. Макс делает один намеренный шаг вперёд, руки в карманах. Его голос спокоен, но он несёт вес приговора. — Шарль, прошли недели. Что ты собираешься делать, когда мы появимся на первой гонке? Плакать в прямом эфире? Что Шарль сделал, чтобы заслужить то, что Макс тычет его носом в правду? — Иди на хер. Это звучит слабо. Недостаточно убедительно, чтобы остановить его. — Что ты собираешься делать на следующей неделе? — настаивает он, приближаясь, его безжалостная, прямая ухмылка становится глубже. — Когда мы будем тестироваться в одно время с твоей драгоценной Ferrari? — Почему ты такой? Тебе нравится причинять мне боль? — Я делаю это, потому что не могу больше на тебя смотреть. Худшая часть в том, что Шарль знает, что он имеет в виду. Макс никогда не ошибается в том, что видит. — Тебе нужно появиться в полную силу, готовым к борьбе. Что бы это ни было, это должно выйти у тебя из головы, — безжалостно предупреждает Макс. — Как можно скорее. Он хочет сказать Максу, что он неправ. Что это не то, что можно смыть и двигаться дальше. Это была жизнь Шарля. Это всё ещё его жизнь. Но Макс не ждёт его ответа. — Так что да, выметайся, если хочешь. Ты можешь выбрать игнорировать это дальше. Или — мы едем сейчас. На долю секунды Шарль думает швырнуть что-то — слова, ближайший предмет, что угодно, чтобы разбить спокойствие, которое построил Макс. Но Макс уже говорит снова, и момент упущен. — И если понадобится, я протащу тебя через входную дверь сам. Очень маленькая часть Шарля почти ценит это усилие. Приятно жить в иллюзии, что кто-то признаёт величину бремени, которое он несёт. Другая часть хочет взбунтоваться, как упрямый ребёнок. Остальная просто хочет спрятаться. Он снова заговаривает. — Это бессмысленно, Макс, — вздыхает он и трёт виски. — Это всё. Я всегда буду таким. Конечный, уверенный, бесстрастный. Гордо возвращая себе некоторую почву. Но Макс на три шага впереди. В его лице нет спешки, что каким-то образом делает это неизбежным. — Ты делаешь с собой то же самое, что они делают с нашей машиной. Надеешься, что проблемы волшебным образом рассосутся, если ты будешь смотреть в другую сторону. Шарль издаёт короткий, безрадостный смех и закатывает глаза. — Как чертовски поэтично. Улыбка расползается по лицу Макса. — Ты можешь врать мне, но не ври себе. Саркастичный смешок срывается с губ Шарля. Опять с этой ложью — почему он всегда должен использовать это как аргумент? Круг за кругом по одному и тому же кругу, пока всё не пойдёт по его хотению. Может быть, это единственный способ заставить его заткнуться. — Что? Ладно! — Шарль раскрывает руки, чтобы вернуть манию. — Поехали. Будь по-твоему, — отмахивается он, гнев снова поднимается, и он искривляет губы в фальшивой улыбке. Наполовину обвинение, наполовину неверие. — Если это то, чего желает твоё сердце, смотреть, как я страдаю, то поехали. Бесстыдная, почти безумная усмешка расползается по его лицу, и он приветствует её. Последнее слово отмечает последний момент, когда они всё ещё могли отступить. Шарль знает это и бросает вызов Максу, снова глядя на него. Бесстрашный и сильный. Всё это снаружи. Внутри он не уверен, что его не вырвет на него. Нервы и тошнота работают сверхурочно. Макс делает вдох, будто собирается сказать что-то ещё — но в итоге он просто кивает, берёт первые попавшиеся ключи и приподнимает брови. Он подбрасывает их в воздух дважды, видимо, наконец начиная насмехаться над Шарлем. На третьем подбрасывании он ловит ключи. Шарль позволяет ему. Шарль хлопает дверью сильнее, чем нужно. Макс не комментирует.

***

Машина почти вылетает на тротуар, и любой другой водитель не смог бы вовремя среагировать на дорожный знак и врезался бы в него. С дополнительным ударом они избегают столкновения, и это выглядит почти как намеренный манёвр. Макс открывает рот. — Не смей, — рявкает Шарль, прежде чем слово слетает с губ, и в течение следующих пятидесяти метров он проезжает по второму бордюру. Выход из квартиры — вместе, каким-то чудом, — помогает Максу так, как он едва мог бы описать. Собраться с мыслями, привести эмоции в порядок, насколько он способен на это. Ссора всё ещё сидит у него в груди, тяжёлая и упрямая, но не такая, чтобы он жалел о ней. Он знает, что зашёл слишком далеко — возможно, сказал вещи, которые были немного жестокими, как бы он ни старался выбирать тишину и позволить Шарлю говорить, — но в этом и суть, не так ли? Если бы он не проник под кожу Шарля, они всё ещё были бы в той квартире, ходили по одним и тем же кругам, пока один из них не заскучал бы достаточно, чтобы Шарль ушёл. Лучше так, чем смотреть, как он расхаживает взад-вперёд, как загнанное животное, пожирающее себя изнутри из-за вещей, которые он не может изменить. Это сбивает с толку — он одновременно давит на него и ходит вокруг на цыпочках. Но другого способа спорить Макс не знает. Либо в лоб, либо полный тормоз. Как Шарль сегодня за рулём. Может быть, это воздух, может быть, движение, но часть напряжения, часть страха всё испортить, начинает растворяться. И теперь, сидя на пассажирском сиденье, он позволяет себе заметить другое: что, как бы хаотично Шарль ни вёл машину сейчас, он не боится. Никогда не боялся. Даже когда Шарль снова переезжает через бордюр. — Ты ведёшь себя как псих, — комментирует Макс, надеясь на передышку от напряжения, которое отмечает этот вечер. Интересно, есть ли кто-то ещё, кто чувствовал это. Кто-то ещё, кто сидел на пассажирском сиденье и думал: не убьет ли он нас сегодня. — Я и есть псих. Разве ты не слышал? — размышляет Шарль, опасно поворачивая руль. — Ходячая трагедия, Il Traditore, потраченный талант. Выбирай. Более чем очевидно, что Шарль всё ещё заперт в водовороте своих эмоций. Макс не винит его в этом. Он, вероятно, раскрыл минимум из того веса, под которым тот живёт. Макс резко выдыхает через нос. — Ты забыл «королеву драмы». Это сказано без всякой злобы. Если бы Шарль был менее потерян в своих мыслях, возможно, он бы заметил ласковый тон, который Макс забыл убрать. Было бы трудно притворяться, что вспышка Шарля не застала его врасплох. Но, возможно, ещё более удивительно то, как тело Макса отреагировало само по себе, став свидетелем этого. Ангельское лицо, к которому он так привык, искажённое болью, заставило его сердце сжаться. Даже сейчас он не уверен, что полностью успокоился. Обычный человек мог бы сказать, что Шарль преувеличивает. Макс — что угодно, только не это. Он проглатывает каждое слово, выходящее изо рта Шарля, будто оно священно, даже если иногда ему трудно следить за его ходом мыслей. Будь то потому, что они два очень разных человека, будь то потому, что они сражаются с бесконечными океанами языковых трудностей. И всё же одно необычное чувство витает над каждым шагом, который Макс делает сегодня вечером, весь день, на самом деле. Надежда. Надежда, что они найдут способ. Улица изгибается. Знакомые холмы поднимаются. Резкий поворот налево к зданию Шарля появляется. Он не поворачивает. Он проезжает мимо. Макс садится прямее. — Ты пропустил поворот. — Я знаю. О, чёрт возьми. Макс увлёкся тишиной, приняв её за разрешение. Похоже, они ещё не закончили. — Ты сказал, мы едем, — говорит он с притворным терпением. — Да, ну, — рычит Шарль. — Я передумал. — Шарль... — Нет. Я не готов. Я никогда не буду готов. И если ты скажешь ещё хоть слово, я заставлю тебя идти пешком. Макс игнорирует тот факт, что это его машина. — Так вот и всё? Ты скажешь, что попытался, а потом обвинишь в этом меня? Голова Шарля резко поворачивается к нему, глаза острые. — Что? — Это удобно, не так ли? — настаивает Макс, голос спокоен. — Ты вылетаешь, я слишком сильно давлю, ты уходишь, думая, что попытался. Это твоя победа. Мышца на челюсти Шарля дёргается. — Ты невероятен. Это сработало раньше, значит, должно сработать снова. — Давай. Сделай меня своим оправданием. Как всегда, — нажимает Макс дальше, намеренно. Тишина. Затем Шарль нажимает на тормоз так резко, что ремни безопасности блокируются. Шины визжат, когда он резко выворачивает руль в жестоком, последнем повороте — таком, что едва не сбивает фонарный столб, но направляет их прямиком к его зданию. Макс хватается за дверь по чистому инстинкту. — Ты сам этого хотел, — шипит Шарль сквозь зубы, почти смеясь. — Так не смотри на меня так. Макс всё ещё считает это прогрессом. Даже если его плечи выйдут из этого с синяками от ремней безопасности.

***

Когда Шарль сказал, что его квартира «вся, блять, в Ferrari», он не врал. На самом деле, он, возможно, преуменьшил. Красный цвет повсюду — алые вкрапления в пледе, рамки с фотографиями с подиумов, кепка на подлокотнике дивана, половина кружек бордовые, даже, блять, придверный коврик ярко-красный. Музей Ferrari в действии. Клаустрофобно в том смысле, что не имеет ничего общего с размером. Макс стоит в месте, где он никогда не ожидал себя увидеть. Тяжесть застоявшегося воздуха забивает его лёгкие. Возможно, это была ошибка — заставить Шарля сделать это. Макс едва замечает все детали, где алый цвет просачивается. Нет, он смотрит на Шарля, эгоистично молясь, чтобы тот не возненавидел его за то, что он заставил его это сделать. Он двигается не как человек дома. Скорее как тот, кто вломился и передумал на полпути. Макс никогда не видел его таким. За все годы напряжённых эмоциональных моментов, поражений и побед, несчастий или незаслуженной удачи — никогда прежде у него не было привилегии смотреть на его отчаяние напрямую. Застигнутый врасплох ужасным промежуточным моментом. Внезапно он боится, что всё станет только хуже из-за его вмешательства. Невозможный выбор — наблюдать, как Шарль хоронит свою душу глубоко в отрицании, или попытаться вытащить её? Кто-то, столь же уникально уязвимый, как он, один из самых сильных, самых решительных людей, которых Макс знает, и в то же время так исключительно настроенный на ту страсть, которую Макс разделяет... Когда он видит его стоящим посреди своей квартиры, бесцельно поворачивающимся, будто он больше не узнаёт её, Макс проклинает своего прошлого себя за то, что когда-либо сомневался, что сердце Шарля в «этом» — в гонках, во всей этой опасной безумности — по самым чистым причинам. Страсть. Преданность. Верность. Будто он мог услышать его мысли, Шарль поворачивается к Максу, признавая его присутствие самым острым, самым сырым взглядом. — И что теперь? — саркастически спрашивает Шарль. Будто знает, что загнал Макса в угол. Макс хотел бы иметь ответы, которые успокоили бы его разум. У него их нет. Они оба идут в темноте, он просто лучше сохраняет самообладание в этот раз. Когда он не находит слов, Шарль опережает его. — Ты хотел увидеть всё своими глазами, не так ли? — Его голос низкий, горько-сладкий комментарий, который он, вероятно, никогда не хотел произносить. — Поздравляю. Ты увидел. Макс наблюдает за его руками — беспокойными, дёргающимися по бокам, будто они не могут решить, схватить что-то или разорвать на части. — Я не твой маленький благотворительный проект, Макс. Мне было нормально до тебя. Макс выдыхает через нос — ровно, но медленно, стараясь не показывать, что слова задели. Шарль не в порядке. Никто из них не в порядке. Но он знает, что не стоит говорить ему об этом в таком состоянии. Он знает, что Шарль просто брыкается и кричит вокруг него, что это он отвергает правду, потому что знает, что будет больно. Тем не менее, Макс должен напоминать себе, что эти слова на самом деле не несут смысла. Но Шарль смотрит на него сейчас, плечи расправлены, взгляд прикован, и это тот же взгляд, который был у него в паддоке перед гонкой, в победу которой он не верит. Безрассудный, смирившийся, но всё ещё здесь. И Макс осознаёт правду так, что его грудь становится слишком маленькой. Если Шарль уйдёт из этого момента, думая, что Макс — враг, он никогда его не вернёт. Поэтому он черпает вдохновение в безнадёжном безрассудстве и предлагает возможное решение. — Я думаю, тебе стоит начать избавляться от некоторых вещей, — выпаливает он, прежде чем успевает обдумать это. Шарль выглядит так, будто слушает, но не отвечает. Макс продолжает. — Просто... Немного. Может быть, упаковать их в коробки, чтобы вещей Ferrari было не так... много. Он бы пошёл и продемонстрировал, взял бы подставки для стаканов с символикой Ferrari на кухонном островке и использовал их как пример. Но правда в том, что он так боится сделать неверный шаг, который повернёт Шарля против него. Поэтому он не делает этого. — Вещи, которыми ты владеешь, в итоге владеют тобой, — пытается он спорить, когда чувствует, что Шарль вот-вот снова взорвётся. Это срабатывает, наконец, и Шарль, кажется, делает шаг назад. Он опирается на стойку, будто сама кухня его утомила. — Ты правда проснулся сегодня и решил выбрать быть глупо-поэтичным, да. — Он даже больше не агрессивен, просто заметно уставший. — Это... — он издаёт глубокий вздох, — трудно развидеть, сколько любви я к ним когда-то испытывал. Даже когда он просто наблюдает, Макс чувствует тяжесть остаточной надежды в этом месте. Он даже не может представить, что должен чувствовать Шарль сейчас. Если быть честным, это его немного пугает. Нечасто Макс видит его таким — не тихим в смысле «планирующий следующий ход», а тихим, потому что тяжесть побеждает. Руки Шарля опираются на стойку, голова опущена ровно настолько, чтобы волосы упали на глаза. Исчезло любое выступление для масс или стратегическое игривое настроение, которым он так хорошо владеет. Это нежный, испуганный и неуверенный молодой человек. Макс иногда видит эту сущность и в себе. — Ты думаешь, этот переход был ошибкой? — неожиданно спрашивает Шарль маленьким и почти отчаянным тоном. Оба знают, что означает «это». Не нужно повторять. И у Макса нет ответа и на это. Он пытается скрыть то, как этот тон, исходящий от Шарля, убивает что-то внутри него. Будто всё это неправильно и не должно происходить. Но он говорит правду, от всего сердца. — Бесполезно гадать. Мы живём один раз. Солнце может взорваться завтра, — начинает он и продолжает только тогда, когда уверен, что Шарль действительно слушает его. — Ты ушёл по какой-то причине. Ты не отказываешься от такой любви, как ты описываешь, без видимой проблемы. Похоже, это доходит до Шарля, который выглядит так, будто возвращается к разуму впервые после своей вспышки. Знакомое выражение появляется на его лице, то, которое Макс узнаёт с телеэкрана. Как когда он просчитывает смену стратегии во время особенно долгого красного флага на дождевой гонке. — Где-то у меня есть коробки, — произносит Шарль после мгновения раздумий. Будто он всё ещё глубоко в мыслях, но его рот уже говорит. Он позволяет Максу ждать окончания предложения, будто это обрыв сериала на самом интересном месте. Затем, наконец, он смотрит прямо на него, с решимостью, написанной на его лице. — Я принесу их, и мы можем начать... Убирать некоторые вещи... Он стоит гордо теперь. Будто он действительно может это сделать. Макс задерживает дыхание и позволяет ему продолжать. — Если ты, конечно, хочешь мне помочь. И Макс не помнит, когда в последний раз он так сильно чего-то хотел.