За каждую ложь — по трофею

Есть вещи и похуже, чем лететь домой с работы на частном самолёте на выходные. Шарль отдаёт себе в этом отчёт. И всё же прямо сейчас он бы предпочёл уныло сидеть в безопасности своего фальшивого дома в Милтон-Кинсе. Доехать туда на автобусе, как нормальный человек, и заказать так себе пиццу из забегаловки за углом. Но нет, он приговорён к комфорту кожаного кресла премиум-класса по пути в самую богатую страну Европы. Да, он знает, как неблагодарно это звучит. Внезапный энтузиазм Макса, появившийся из ниоткуда, не помогает. Он размахивает руками, увлечённо рассказывая о недавних успехах своей команды в симуляторных гонках. В Максе есть одна особенность: когда он говорит вот так, полностью погружённый в тему, он скорее говорит «в пустоту», чем ведёт нормальный разговор. Шарль впервые рад, что от него не требуется ответа. Когда самолёт наконец разгоняется по взлётной полосе и начинает набирать высоту, всё это покидает его тело. Это странное напряжение, которое сжимало его грудь последние несколько дней. Маска, скрывающая правду от него самого, начинает трескаться. Он понимает, как сильно устал. Так блядски сильно. Всё слишком и недостаточно, все говорят слишком громко и действуют слишком медленно. Всё новое, и ничто не становится на свои места. Именно в этом экзистенциальном отчаянии, когда самолёт достигает нужной высоты и перестаёт давить на тело, Макс выдаёт шутку такую глупую, что Шарль фыркает. И, Боже мой, какая же она тупая. Какое-то странное замечание, техническое наблюдение о форме крыльев самолёта. Оно даже не имеет смысла. Но Макс произносит это с такой убеждённостью, с  такой ухмылкой, показывающей слишком много зубов и недостаточно стыда, что Шарль издаёт непроизвольный звук. Где-то между смешком и стоном. И всё же это срабатывает — он действительно смеётся, и Макс выглядит таким довольным и самодовольным от этого достижения. Возможно, не всё в этой новой жизни такое кардинально  «новое». И, как назло, одна вещь остаётся неизменной. И это раздражает больше всего. Он всё ещё кусает внутреннюю сторону щеки, когда Макс наконец замолкает и откидывается на спинку, складывая руки за головой так, будто он только что выиграл. И, возможно, так и есть. Шарль не знает, когда это началось — это... чувство. Эта мягкость внутри его груди. Она движется сквозь воздух, как радиочастота. Он замечает, что Макс смотрит на него, и отворачивается на секунду позже, чем нужно, чтобы скрыть улыбку, расползающуюся по его лицу. Недостаточно быстро, чтобы притвориться, что хотя бы на секунду он не хотел, чтобы этот полёт длился чуть дольше. Потому что это действительно приятно. Безопасно. Даже если всё это лишь на время. Даже если всё развеется, как только погаснут огни в Бахрейне. Он всё равно хочет этого момента. Но это потому, что они ещё не гоняются. Первый клетчатый флаг поставит определяющую отметку на этом — на чём бы то ни было. На одну крошечную секунду Шарль ловит себя на мысли, что хотел бы, чтобы они не были Леклером и Ферстаппеном. Просто Шарль и Макс. Не эти высокопрофильные спортсмены, а, возможно, двое обычных парней, управляющих маленькой картинговой командой. Со всей страстью соревнований. Лишённые миллионов долларов на их плечах и тяжести какого-то следа в истории, которым они все так одержимо зациклены. Если бы не это, возможно, Шарль небрежно пригласил бы Макса на свидание и бесстыдно наслаждался бы тем, как он краснеет. Но это были бы не они. Эти двое могут существовать в каком-то другом измерении. Как бы он ни ненавидел это, он всё ещё Шарль Леклер, и как бы он ни пытался избежать этого, его мечты снова и снова возвращаются к Максу Ферстаппену. Это, возможно, самый большой акт самосаботажа, который его мозг когда-либо придумывал. Но трудно винить свой разум. Просто посмотрите на Макса. Он само очарование… Говорит так безостановочно, будто это его последний день на Земле. Его шепелявость, менее заметная, чем раньше, смешивается с этим странным акцентом. Солнечный свет прорезает его лицо полосами, выхватывая край скулы и изгиб губ, будто сама природа пытается подсветить самые отвлекающиечасти. Его глаза яркие, когда он говорит, слишком яркие для того, как мало они спали в последнее время. Его волосы делают эту дурацкую вещь — торчат на макушке, будто он всё утро провёл, запуская в них руки. В этом есть что-то необъяснимо милое. Шарль пересаживается и смотрит в окно, прежде чем его мозг начнёт развлекаться мыслью о том, что этот полёт когда-либо может быть чем-то большим, чем просто профессиональным. Он впивается пальцами в подлокотник. Помоги ему Боже.

***

Ощущение безопасности угасает с каждым километром, приближающим их к Монако. Даже улыбка Макса теряет свой блеск, и двое людей, выходящих из самолёта, выглядят совсем не так, как те, кто в него садился. Источник растущего страха Макса очевиден — это не любезная поездка. Цель — обсудить невысказанное. В головоломке не хватает нескольких частей, и Шарль это знает. Очевидно, что Макс не делится ничем за пределами стен собственного дома. Отсюда и спонтанная поездка на выходные. Одно из главных опасений их менеджеров и Red Bull перед подписанием Шарля было в том, как эти два пилота будут выстраивать свои отношения как напарники. То, что это превратится в секретный заговор, вероятно, не было ни у кого в голове. Однако поездка на такси из Ниццы в Монте-Карло проходит в тишине. Вид на побережье и знакомство с ним сегодня ощущаются иначе. Возвращаться домой, в Монако, не должно быть так выматывающе. Не должно заставлять Шарля хотеть вылезти из собственной кожи, спрятаться за кепкой и молиться, чтобы наступило воскресенье. Прибытие в здание Макса, кивок консьержу, пока он следует за голландским пилотом, и вход в лифт вместе — это совершенно новый уровень странности. Странное чувство неправильности. Сердце Шарля не должно биться так быстро, будто он делает что-то запрещённое. Как будто он пропускает несколько шагов. Он предполагал, что это может случиться в какой-то момент — они же напарники, было бы ложью сказать, что он не играл с мыслью о том, как простыни Макса будут ощущаться на его коже... Но это не тот вечер. Шарль не может точно сказать, когда, но где-то по пути всё начало выходить из-под его контроля. Самая большая загадка из всех стоит прямо рядом с ним. В голове Макса может происходить что угодно. Шарль хотел бы вскрыть её и просто заглянуть внутрь. Здесь игра, но нет улик, чтобы расшифровать текущие правила. Шарль просто следует за ним, инстинктивно тихо, стараясь не шуметь в коридоре. Чувство, будто он нарушает комендантский час. Макс открывает дверь, толкает её бедром и жестом приглашает внутрь, будто это ничего не значит. Всё, кроме ничего, для Шарля. Он избегал Монако месяцами, говоря себе, что это стратегия. Легче оставаться рядом с фабрикой. Лучше для графика. Он мог бы сказать, что слишком занят, чтобы возвращаться, что это просто логистика. Это то, что он говорил своей семье. В этом есть что-то унизительное. Он заходит дальше, осторожно, будто пол может провалиться под тяжестью всего этого. Шарль неловко застывает. Пространство тихое, но полное контекста. Он никогда здесь не был, по-настоящему. Он видел фрагменты — отрывки со стримов Макса, несколько фото Макса, тренирующегося на балконе. Но стоять здесь ощущается как что-то совсем иное. Это слишком много. И этого же недостаточно. В последний раз, когда он был в Монако, он всё ещё технически был пилотом Ferrari и всё ещё притворялся, что это что-то да значит. Теперь он стоит в квартире своего напарника, неся тяжесть слишком многих полуправд и логотип Red Bull, пришитый к его имени. — Хочешь пива, или будем делать это на трезвую голову? — окликает Макс. — Пиво, — отвечает Шарль слишком быстро. Слишком нетерпеливо для того поведения, которое он так упорно пытается отстаивать. Макс оставляет его стоять в гостиной одного, и Шарлю даже не нужно притворяться, что он интересуется интерьером. Всё, что может облегчить тревогу, растущую в его груди, — желанное отвлечение. Он дрейфует дальше, не уверенный, должен ли он сесть, стоять или говорить. Квартира неподвижна, но не пуста. Обитаема, но не грязная. Холодная, но не от недостатка заботы — просто слишком тихая, будто ждёт, когда что-то произойдёт. Куртка переброшена через край дивана, планшет заряжается экраном вниз на журнальном столике. На стене — широкая фоторамка с тремя фотографиями: одна с Максом на лодке, одна с его отцом и одна — Шарль вынужден посмотреть дважды — с Максом и Дэниелом Риккардо, смеющимися посреди окатившего их шампанского. Его глаза сканируют что-то знакомое, за что можно зацепиться, — и вот оно. Громкое, роскошное, невозможное для игнорирования. Трофеи. Целая стена из них, на самом деле. Отражающие тусклый свет так, будто их полировали вчера. Некоторые расставлены с хирургической точностью, другие явно отброшены в сторону, чтобы освободить место для новых. Их так много, что они едва помещаются. Это почти абсурдно. Такая стена может быть только у кого-то вроде Макса. У того, кто никогда не сомневался в своём месте в мире. Под тяжестью этого Шарль чувствует себя маленьким. Читать цифры, описывающие рекорды Макса, — одно дело. Воспоминания о той будничной уверенности, которой Макс правил в сезоне 2024, — другое. Исчезают легче, чем то, на что Шарль сейчас смотрит. Он умеет двигаться вперёд... если только нет физического доказательства. Это приток усложняющих эмоций, противоречащих друг другу. Нотка здоровой зависти. Острый укол потери по той версии себя, которая когда-то думала, что тоже будет стоять перед такой стеной. Но, самое главное, странно, — унция гордости, растущая в его груди. Гордость, что Макс — тот неловкий маленький мальчик, слишком агрессивный для своего же блага, тот, кого он помнит с юности, — действительно встал и сделал это. Конечно, есть убийственная несправедливость того, что Макс получил машину десятилетия, но всё же. Многие другие сидели рядом с ним в той же технике и по сравнению с Максом проиграли. Шарлю больше не придётся бесконечно гадать, принадлежит ли он к группе тех, кого Макс раздавил. Многие могут найти это пугающим, но Шарль почти умоляет в этот момент, чтобы сезон наконец начался и он увидел. Трофеи смотрят на него в ответ, будто они яростно преданы своему владельцу. Кто знает, что случится с ними, когда все они умрут. Шарль представляет поколения и поколения родственников Макса, передающих это наследство. Возможно, они решат оставить всё в одном месте, создать музей с его именем. Или разделят между собой. По кусочку Макса в каждом доме, связанном с ним. Если бы каждый мог оставить себе по одному трофею, этого могло бы хватить на пять поколений после Макса. Он даже не осмеливается считать. Никто из этих людей никогда не подойдёт так близко. Ни к такому ритму жизни, ни к тому мальчику с трофеями. По крайней мере, эту мысль Шарль держит при себе. Макс появляется снова, держа две бутылки пива за горлышки, и на мгновение замирает, заметив Шарля у трофеев. Что-то промелькнуло на его лице, и если бы Шарль был смелее, он бы назвал это виной. — Стаканов нет, — говорит Макс, стараясь казаться крутым, как обычно. — Мы не та пара. Шарль бросает на него тяжёлый взгляд. Неожиданная шутка жжёт сама по себе, и, возможно, даже сильнее, если Макс знает об этом. Но он всё равно берёт бутылку. Она звякает о бутылку Макса, и на секунду они не говорят ни слова. Шарль не знает, почему спрашивает. Может быть, чтобы нарушить тишину. Может быть, потому что это менее опасно, чем спрашивать о чём-то настоящем. — Какой из них твой любимый? — говорит он, кивая в сторону стены. Макс следует за его взглядом. На мгновение он, кажется, серьёзно обдумывает вопрос. Подходит ближе. Проходит мимо чемпионских титулов. Проходит мимо Кубка конструкторов. Останавливается у маленького, приземистого трофея, наполовину спрятанного за более крупным. Ему не нужно говорить, с какой гонки. Этот трофей навсегда выжжен в памяти Шарля. — Австрия, — говорит Макс. — 2019-й. Конечно, Макс выберет именно этот. Оба знают, что это, вероятно, неправда. Но в том, как они оба, кажется, помнят, есть какая-то лёгкость. Время, когда Макс украл у Шарля его первую победу. Макс смотрит на него с ожиданием, как человек, проверяющий воду. — Мудак, — фыркает Шарль, давая понять, что его это забавляет. Это всё ещё жжёт, но уже не так сильно, как в тот день много лет назад. Возможно, однажды он сможет объяснить Максу, насколько та гонка изменила его навсегда. Ну, в худшую сторону. — Это был весёлый день. — Макс постукивает по бутылке костяшкой. — К тому же, это разозлило много людей. Приятно. Шарль издаёт выдох, что-то между смехом и вздохом. Он точно знает, что Макс имеет в виду. Это кстати работает. Шарль ценит разрядку напряжения. К сожалению, сегодня ему не дано много покоя. — Так ты говоришь, твоя квартира на ремонте? — выпаливает Макс и застаёт Шарля врасплох. Макс никогда не умел вести светскую беседу, и Шарль не хочет развивать свою маленькую ложь. — Ага, — повторяет он доверенную ложь и отмахивается, будто преуменьшая значение. Сопровождает это закатыванием глаз. В ответ он получает задумчивый кивок и ещё один беспокойный вопрос. — Я думал, она новая, когда ты её купил? Голова наклонена вправо, Макс ужасно скрывает тот факт, что видит Шарля насквозь. — Это не... — Что, два года назад? Я помню, как ты без остановки говорил о мраморе в ванной. Почему он всё постоянно усложняет, что ему нужно? — Макс, я здесь не для того, чтобы обсуждать с тобой недвижимость. — Он пытается сохранить небрежность. Будто это не имеет значения. — Расскажи мне о машине. Макс поднимает руки в защитном жесте. Переворачивает страницу. — Я знаю, ты думаешь, что я драматизирую, — говорит он наконец. — Но мне нужно, чтобы ты увидел то, что видел я. А не ту версию, которой нас кормят. Макс смотрит на него с тем блеском в глазах, который заставляет Шарля поверить, что он действительно стоит того. Но он знает, что просто видит мираж. «Почти» — самая медленная разновидность трагедии. Шарль отпивает глоток, позволяя горечи пива утянуть его внимание куда угодно, только не внутрь. Он не хочет думать о том, насколько знаком вид с балкона, или о том, как аккуратно переплетённые кабели от Xbox создают образ Макса, смеющегося в свободное время, и как это мгновенно напоминает ему, что его пианино стоит в его квартире нетронутым уже несколько недель. Шарль хватается за возможность сосредоточиться на чём угодно другом. И не на том, как его разум придаёт такое значение тому, что он находится в доме Макса, будто это спасательный круг. — Итак, — он делает вдох, надеясь, что это поможет вытолкнуть застрявшие в горле слова, — мы наконец можем...? — Он звучит как ребёнок. Макс поворачивается к нему, явно заинтригованный тоном его голоса. Макс открывает рот, и улыбка на его лице говорит о том, что он собирается отпустить шутку, но затем он останавливает себя и проглатывает то, что первым пришло ему в голову. — Конечно. Шарль кивает, потому что что ещё ему остаётся делать? Он ненавидит быть не в курсе. Быть выставленным дураком перед всей командой. Макс, кажется, единственный, кто готов говорить с ним напрямую. Не прилагая усилий, он загнал его в угол, по своей прихоти. Можно только представить, насколько это сводит Шарля с ума. — Хочешь посмотреть? — спрашивает Макс наконец. Шарль спрашивает просто чтобы сказать хоть что-то. — Что посмотреть? — Данные. По-настоящему. Без фильтров, без корпоративного дерьма. — Макс скрещивает руки. — Просто такими, какие они есть. Шарль склоняет голову, всё ещё осторожный. — Что ты имеешь в виду? Макс пожимает плечами. — Фабричный симулятор больше не нейтрален. То, что тебе дают тестировать, уже решено до того, как ты садишься. Они не показывают тебе, что ломается. Они показывают то, на что, по их мнению, стоит надеяться. Шарль хмурится и молится, чтобы это был последний сюрприз дня. — Ты говоришь так, будто это факт. — Это факт, — говорит Макс. Прямо, резко. — Та сбалансированность в третьем секторе, которой ты так одержим? Не настоящая. Ни для меня, ни для тебя. Шарль смотрит на него. Воздух редеет. — Я знал, что что-то не так, — врёт он и даже не знает, зачем. Макс кивает в знак одобрения, и это не должно заставлять Шарля чувствовать себя так. Неправильно, но гордо. — Я удивлён, что пилоты-испытатели не поняли этого, — пожимает плечами Макс, избегая зрительного контакта. — Я понял сразу. Трудно отделаться от мысли, что в гостиной Макса собрались два лжеца. — Ты не ездил на той машине, которую, по их словам, ты водил, — добавляет он просто. — Это был прототип. Шарль прищуривается. Эта мысль уже приходила ему в голову, когда он смотрел в потолок после возвращения с фабрики после того плодотворного понедельника. — А ты? Макс улыбается, но это не добрая улыбка. — Они установили какую-то систему помощи в мою. Не сказав мне. Молитвы Шарля сегодня останутся без ответа. — Что? — Задержка газа, автоматическое переключение передач и вся эта херня. Едва заметно. Я думал, мне кажется. Это плохо. Реально, очень плохо. Благодаря серии особенно травмирующих уроков в прошлом, Шарль давно усвоил, что в мире гонок игнорирование проблем во время разработки только умножает их на десять, когда начинается сезон. Он видел много обманных тактик в прошлом, используемых против спонсоров, когда проблемы всё ещё были на пути к решению. Единственное, чего он никогда не ожидал, — это скрывать проблемы от пилотов... На самом деле, он вспоминает много случаев, когда весь вес дерьмовой машины сваливали на его плечи вместе с инженерной командой на трассе. «Разбирайся, ты наша единственная надежда». Red Bull умудрилась дать название кошмару, который он никогда не смог бы вспомнить, проснувшись. Напротив него стоит Макс Ферстаппен, многократный чемпион мира — и даже его держат в неведении. Тошнотворно даже пытаться представить масштаб вещей, которые намеренно скрывают от Шарля, новичка. Другого пилота, у которого нет титула. Страх потерять общую почву под ногами, покинув Ferrari, был в какой-то степени ожидаем. Полная потеря веры в то, что в спорте ещё осталась настоящая страсть, приходит как незваный гость. Быстро он прокручивает в голове последние несколько недель, пытаясь найти связи, которые он мог упустить. Шарль выдыхает медленно. — Вот почему ты... — Ага, — отвечает Макс, облегчение разливается по его лицу. — Поэтому я и взорвал его. Тишина. Впервые Шарль боится, что физически чувствует, как гравитация притягивает его к ядру Земли. — Почему они просто не скажут нам? — вслух размышляет Шарль. Макс наконец смотрит на него. — Это, блять, незаконно, и они знают, что я бы остановил это, если бы мог... — Он отводит взгляд на секунду, в сторону трофеев, поблёскивающих на дальней стене. Его голос падает. — И они не знают, будешь ли ты играть по их правилам. — Ты тоже этого не знаешь. Тем не менее, он здесь, делится секретами, которые могут стоить ему карьеры. В груди Шарля растёт беспокойство, что он всё ещё не осознаёт, насколько значимо то, что Макс действует так открыто. В глазах Макса пустой, бесцветный взгляд. — Ты прав. Ошеломлённый, вместо того чтобы задать вопрос, Шарль просто приподнимает брови. Никакого сопротивления, и в эту секунду даже надежды. Макс вздыхает. — Я запущу симулятор, — говорит он, почти побеждённый. Разбирайся. Никто другой за тебя это не сделает. В отличие от входа в квартиру Макса, попадание в его комнату с симулятором разочаровывает до смешного. В основном из-за контекста. Два пилота одной из самых знаковых команд Формулы-1 не должны тестировать машину новых правил на симуляторе, который любой слишком увлечённый фанат с лишними деньгами мог бы иметь дома. Шарль наблюдает, как Макс настраивает сим, даже не пытаясь скрыть свой скептический нахмуренный взгляд. Это маленькая комната, гораздо более захламлённая, чем остальная часть квартиры. Единственное относительно чистое пространство — это прямая линия обзора камеры, которую Макс использует для стримов, в остальном это смесь коробок, распакованного мерча и случайных предметов, разбросанных повсюду. Маленький трофей, который Шарль узнаёт как трофей за второе место с прошлогодней гонки в Джидде. Это жжёт, зная, что его собственный трофей с той гонки, на одну ступень ниже трофея Макса, гордо стоит в шкафу Шарля. В то время как более ценный просто валяется, как что-то незначительное. Глубокий вдох вместо вздоха. Новый сезон, новая машина, новая история. На этот раз он и Макс будут делить одну траекторию. Наконец-то. Вместо этого он сосредотачивается на Максе. В том, как он сидит, есть что-то по-мальчишески милое: ноги расставлены, волосы снова торчат в разные стороны, осанка ужасная. Он совсем не похож на чемпиона мира сейчас. Скорее на ребёнка в своей спальне, потерявшегося в видеоигре. Никто не прервёт этот обыденный момент. Он садится в кресло симулятора, не дожидаясь приглашения. Макс, не подозревая о склонности Шарля терять нить мыслей каждые пять секунд в его квартире, начинает объяснять свою теорию о том, как машина на самом деле ведёт себя в этом году, и загружает трассу в Бахрейне. Шарль слушает пассивно, во второй раз за сегодня. — Только идиот мог бы так рано начать тормозить, — громко комментирует Макс, больше чем нужно, и качает головой с глубоким разочарованием. Это так сильно пугает Шарля, что он чуть не вылетает в следующем повороте. Руль дёргается, Шарль стонет, и на секунду Макс чувствует триумф — пока вспышка раздражения не появляется на лице Шарля и не сменяется чем-то более тихим. Сосредоточенным. Конечно, всё уже идёт не по плану. Прошло всего десять минут споров о том, какую трассу тестировать, прежде чем они наконец пришли к соглашению. Снова застряли до того, как тестовый круг достиг шестого поворота. Макс не нервничает, в общем-то. Конечно, он готовился к тому, что Шарль будет стоять в его квартире, и убедился, что вызвал уборщиков (дважды). Всё это под предлогом поддержания некоторого уровня приличия перед своим напарником. Как и в любой другой комнате, в которую входит Шарль, он сразу же завладевает личным пространством Макса. Теперь он сидит в его любимом кресле симулятора, и это даже не кажется тревожным. Что само по себе неправильно, поэтому, естественно, Максу немного трудно контролировать свои импульсы. Пальцы обхватывают руль так, будто он всегда знал правильный хват. Его шея сгорблена неправильно, как отец всегда ругал его. В этих дурацких очках. Это должно казаться навязчивым. Вместо этого это похоже на статическое электричество, бегущее под кожей Макса. Шарль настоял на том, чтобы проехать первый круг, так что теперь Макс нависает у него над плечом, глядя на изогнутый экран, пытаясь игнорировать притягательность одеколона Шарля. И чтобы сделать всё хуже — Шарль проходит этот поворот «не так». — Если не тормозить, ты портишь вход в следующий поворот, честно, это основы гонок, я не могу поверить... Макс перебивает, прежде чем взорваться. — Ты делаешь, но... Он кладёт руку на спинку кресла, чтобы удержать равновесие, наклоняется, совсем чуть-чуть. Кресло наклоняется, и он чувствует, как Шарль почти незаметно напрягается под ним. — Так будет лучше для поворота после. Так что мой аргумент о том, что это идиотский манёвр, остаётся в силе. Кроме того... Он уже на полпути к следующему предложению, когда Шарль перебивает. — Это не... Подожди... Макс продолжает, неумолимо. — Ты теряешь больше, чем выигрываешь, когда тормозишь поздно. Апекс... — Заткнись на секунду, Макс, я думаю. Макс отстраняется, поднимает обе брови. — О, ну, извини... Он проводит рукой по волосам и делает шаг назад, руки подняты, будто он вынужден сдаться чему-то гораздо более важному, чем логика. — Давайте почтим это особенное событие минутой молчания. Шарль игнорирует его. Громко. Внезапно погружённый в какие-то глубокие размышления, уставившись на карту трассы так, будто видит её впервые. Это сводит с ума, поскольку Макс явно прав. — Я не думаю, что ты прав, — тихо говорит Шарль, сосредоточенно и почти не веря самому себе. Макс закатывает глаза, но не идёт на добивание. Он мог бы сказать: «Три победы за мной, Шарль. У тебя — ни одной». Но он проглатывает это. Выбирает дипломатию. — Ясно. Много думать тебе не очень полезно, да. Дипломатия Макса, вероятно, не соответствует обычным стандартам. Это полностью проходит мимо Шарля, который, кажется, заперт в каком-то трансе. Пальцы нажимают кнопку радио, глаза прикованы к экрану, и если бы он не реагировал на предложения Макса, пришлось бы гадать, помнит ли Шарль ещё, что Макс стоит позади него. — Я хочу это проверить. Чтобы мы оба на трассе, — наконец говорит он голосом, полным увлечения. Макс пытается остановить эту ерунду. — Мы должны делать заезды на новой машине, а не на драндулетах с фонариками, — говорит он, всё ещё сильно подозревая, что какой бы гениальный план у него ни был, он не сработает. Шарль поворачивает голову, чтобы посмотреть на Макса. Губы изгибаются в улыбку, которую Макс начинает ненавидеть. Потому что использовать эту тактику — жестоко с его стороны. Под этим углом он выглядит таким невинным. — Ты звучишь так, будто боишься, что я прав. В его глазах звёзды, которые Макс пытается игнорировать. — Нет, я боюсь, что у тебя ранняя деменция. Как обычно, Шарль не клюёт. Он смотрит обратно на экран и сжимает руль крепче. — Мы можем вписать несколько гоночных кругов перед основным тестом. Как разминку. А? — А? — передразнивает Макс насмешливо. — Где твой второй симулятор? — Сломан. Шарль делает паузу. Слегка склоняет голову, будто пытается быть деликатным, что означает, что он собирается быть занозой. — Как? — Это не важно. — Мааакс...? — Шарль тянет это мягко, будто разговаривает с ребёнком, пойманным на краже печенья перед ужином. Макс скрещивает руки, жёстко. — Не смей «Максить» мне тут. Шарль слегка откидывается на спинку, руки всё ещё на руле, улыбка подкрадывается. — Глупый злой мальчик. Разбил его после плохого заезда? — Нет. Ложь, и они оба это знают. Шарль хмыкает. — Ах, неважно. Теперь мы никогда не узнаем, что я был прав. — Нет, не прав. — Макс обходит кресло симулятора так, будто это источник всех его проблем. — Я прав! — кричит Шарль ему вслед. — И данные это докажут. Если только ты не планируешь сломать и этот симулятор! Макс останавливается. Чёрт возьми. Пусть будет по-своему. — Ладно — давай проверим! Стоит ли говорить, что Макс с радостью докажет ему, что он неправ, если его слов недостаточно. — У тебя же два симулятора дома, да? Улыбка Шарля гаснет. Он отворачивается, и его энергия резко падает, как лавина. — Я уже говорил, моя квартира на ремонте... — снова заводит он старую пластинку, но Макс быстрее. Быстрее собственного фильтра. — ...и я тебе не верю. Вот так. При всём желании избегать и пререкаться, Макс отказывается от этой идеи с головокружительной скоростью. Он не может просто отмахнуться от этого странного порыва интуиции. Не может. Теперь ясно, что не сможет. Иногда Макс сначала говорит вещи, а потом понимает, что действительно имел их в виду. Что ж, это уже сказано. Теперь всё по-другому. Шарль должен чувствовать это тоже. Макс замирает, ожидая удара в ответ. Теперь цель, кажется, — нажать на кнопки Шарля и добраться до сути странного предчувствия, которое мучает Макса с их разговора в кабинете. Он думал об этом почти навязчиво. Шарль, живущий в Милтон-Кинсе, будто он баллотируется на звание «Гражданин года». Его странное решение остаться в Лондоне в тот раз. Макс внезапно перестал сталкиваться с ним случайно в единственном спортзале в Монако, где делают криотерапию. С декабря. Можно почти сказать, что Шарль здесь больше не живёт. Он переехал? Шарль тоже замирает. Молчит, застигнут врасплох, выбита почва из под ног. То же лицо, которое у него, наверное, бывает, когда приходится прервать круг. Макс чувствует, что он только что разбил очень дорогую вазу, просто посмотрев на неё неправильно. — Что бы ни было, Макс. Давай просто... Давай просто сделаем то, что планировали. Сосредоточимся на этом. Без отвлечений. Это вряд ли можно назвать «без отвлечений», когда Шарль снова в этих очках и с этим раздражающим лицом, когда он врёт. Он слишком добр к Максу сегодня, слишком легко поддаётся. Что-то не так. — Тебе придётся уважать меня, если мы хотим попытаться разобраться в этом, — шепчет Шарль в тишину. Это застаёт Макса полностью врасплох... Уважать? Как—Как Шарль может сомневаться, что Макс доверяет его мнению? Ладно, возможно, он ошибается в повороте здесь или там. Но ни один другой напарник никогда не получал личного приглашения нарушить командные инструкции в безопасности дома Макса. Внутренняя зрелость берёт верх, и ему удаётся остановить себя от того, чтобы разразиться гневом вслух. Если Шарль так считает, значит, Макс не смог выразить свои мысли так, чтобы они до него дошли. Он старается не отвечать. Принимает это и обещает себе стараться лучше в будущем. — Ладно, — реагирует он спокойно и искренне. Будто каждое лишнее слово может вызвать обратную реакцию. Шарль перезагружает сессию без других комментариев, и они отправляются к тому, за чем пришли. Анализировать машину, в которой они оба застряли. Спокойствие устанавливается на следующий час или около того. Глубокая концентрация, прерываемая лишь случайным тихим мысленным срывом, который Макс вынужден терпеть из-за того, что Шарль действительно не оставляет его в покое. Да ещё и выглядит так, будто ему хорошо. Макс ловит себя на том, что улыбается немного слишком честно, слишком часто. Единственное, что выбивает его из колеи, — это один раз, когда Шарль наклоняется, лицо почти касается плеча Макса, а дыхание бьёт в ключицу. Они меняются местами, и, в отличие от Шарля, Макс говорит и описывает каждое движение или переключение передачи, которое он делает, предоставляя контекст, основанный на всех его знаниях о машинах Red Bull. Заворожённый и терпеливый, Шарль иногда возражает своими находками из Ferrari. Азарт погони за ответами быстро угасает. Они продолжают пробовать новые подходы, разные варианты переключения передач, и ничего, ничего не приносит им дополнительного времени. Затем они снова меняются. На этот раз Макс наблюдает за ним сзади, сложив руки. Входные данные Шарля слегка неверны: тормозит слишком рано в одних поворотах, слишком поздно в других. Дело не в недостатке навыков — дело в том, что он управлял машиной с совершенно другой философией и настройками почти десять лет. Его агрессивный стиль следует за ним, но всё ещё неуклюж. Это быстро превращается из сессии исследования новой машины в простую попытку догнать машину, которая у него под рукой. Потому что очевидно, что Шарлю ещё нужно многое освоить, прежде чем он сможет выйти и соревноваться на полную мощность. Максу, вероятно, не следовало бы. Не говоря ни слова, он подходит. Тихо, решительно. Поднимает руку и на следующей зоне торможения прижимает кончики пальцев к узкому пространству между шеей и плечом Шарля. Ровно столько давления, чтобы указать время, ровно столько контакта, чтобы проникнуть под кожу. Шарль вздрагивает сначала — лишь слегка — но не говорит ему остановиться. Макс делает это снова. То же место, следующий круг. Безмолвная инструкция. «Тормози сейчас». Его пальцы поднимаются, когда Шарль делает правильно. Это не самый эффективный способ вести кого-то, совсем нет, но Макс продолжает делать это. Снова и снова, потому что это работает. Будто когда он не говорит, Шарль слушает больше. В этом есть что-то невыносимое — быть допущенным так близко. Что-то хуже в осознании, что он не сможет сохранить это. После особенно хорошего круга Шарль убирает руки с руля и ловит дыхание. В отличие от Макса, которому удалось достичь мирной неподвижности, его сердце, должно быть, бьётся так, будто он пробежал три мили. Их глаза встречаются в тёмном пятне экрана, и Макс не может вспомнить, когда в последний раз Шарль смотрел на него так искренне. Рука Макса всё ещё лежит на изгибе плеча Шарля. — Я всё ещё думаю, что ты неправ насчёт того поворота. И однажды я докажу это, — говорит он с исключительно густым французским акцентом, сладко, как произносят обещание вечности. Макс усмехается, зная этого человека достаточно хорошо, чтобы понимать: он скорее умрёт, пытаясь, чем просто сдастся. — Давай сделаем перерыв. Я распечатаю данные. Это повисает в воздухе. Сколько бы разных подходов они ни пробовали, машина ведёт себя так, будто хочет быть понижена в классе до F2.

***

Половина бутылки пива спустя, с несколькими бумагами, разбросанными по столу, углы обведены красной ручкой, они сидят за кухонным столом Макса, будто это нормальное занятие. Шарль, всё ещё в этих грёбаных очках, которые вызывают что-то очень специфическое и не совсем неприятное в желудке Макса, хмурится и кусает губу. Жест бессознательный, возможно, привычный, но глаза Макса следят за ним каждый раз, как за сбоем в его зрении. У обоих есть iPad с ещё большим количеством телеметрии. Как бы они ни смотрели, ответы не появляются. Тишина становится всё тяжелее с каждой минутой. Их терпение истощается, но никто не хочет быть первым, кто сдастся. Шарль постукивает по столу ручкой, и если он продолжит, Макс выхватит её у него из рук. Их ноги несколько раз сталкивались под столом — Макс перестал отдёргивать их после третьего раза. Он не знает, заметил ли Шарль. Он в некоторой степени надеется, что нет. Пятничный вечер, и как бы разочаровывающе это его ни делало... Он, вероятно, не хотел бы сейчас заниматься ничем другим. Но причина, по которой они здесь, в первую очередь? Граничит с унизительным. Потому что это была его идея. Идея копаться, тестировать и пробовать без вмешательства команды казалась правильным путём. Он втянул Шарля в это, и после того, что кажется часами, они ничего не получили. Каждая проходящая минута делает его всё более безжалостным. Наконец Макс резко выдыхает, откидывается на спинку стула и бросает ручку через стол. Не агрессивно, а со скоростью человека, у которого кончилось терпение. Шарль вздрагивает и одаривает его очень снисходительным, отеческим взглядом. Который Макс решает игнорировать. Это пытка. Возможно, ему следовало бы уйти на пенсию в прошлом сезоне. Избавить себя от жалостливых взглядов. Легче пробиваться через трудности, когда тебе ещё есть что доказывать. У Макса остались только достижения, которые он не может повторить. А Шарль здесь — прямое напоминание об этом. В нём всё ещё есть искра в глазах, голод, желание завершить это всё красиво. В то время как Макс смотрит на данные, ища материалы, которые бы уличили Хорнера в первую очередь, и способы адаптировать своё вождение только во вторую. Шарль видит дальше всей этой политики и драмы. Принимает всё как есть, меняет подход и идёт вперёд. Для Шарля всё ещё существует какое-то «вперёд». Это слишком много для Макса. Всё, что он знает, всё, чему он когда-либо доверял в этой машине, разваливается на части в его руках. Слишком много переменных, слишком много лжи, вплетённой в цифры, и ни одного, блять, решения. — Это бессмысленно, — объявляет Макс наконец, потирая лицо руками. — Машина — рухлядь. Никак это не исправить. Шарль даже не поднимает глаз. Его голос звучит тихо, почти скучающе, что каким-то образом делает только хуже. — Ты просто злишься, что она не делает то, что ты хочешь. Он, скорее всего, прав, но Макс скорее умрёт, чем признает это. Он снова срывается. Это не вина Шарля, но Макса это не останавливает. — Я злюсь, потому что ты недоворачиваешь, а потом удивляешься, когда у тебя лысеют шины. — О, опять это, — выдыхает Шарль, опуская iPad так, будто боится, что иначе может его швырнуть. — Мы уже проверили эту шизо-теорию. Дело не в этом. Должен быть способ. Он подаётся вперёд, опираясь руками о стол, выглядя как идеалист, которого Макс не может выносить сегодня вечером. Разве он не видит? Что они долбятся в закрытую дверь? — Как ты можешь быть таким позитивным всё время? Будто это неизлечимая болезнь. Шарль делает паузу, будто не хочет говорить это вслух. Макс не позволит ему отделаться так легко. После дуэли взглядов Шарль сдаётся. — Кто-то в этой комнате должен быть, — произносит он с раздражённым отчаянием. Макс мог бы воспользоваться этой подсказкой и попытаться найти общую почву. К сожалению, он зашёл слишком далеко. Одно слово заводит его ещё сильнее, чем их дерьмовая машина. — В этой комнате. Интересно. Он говорит это так, будто что-то замечает. Будто не уверен, осознаёт ли Шарль, что делает, — притворяется нормальным, пока Макс впадает в ступор. — Что ты опять себе надумал? — выдыхает Шарль, очевидно, тоже уставший. Это не останавливает Макса. Наоборот, это как свежее топливо для его капризности. — Ты был бы менее позитивным в другой комнате? — спрашивает он риторически, убеждаясь, что его сарказм вездесущ и очевиден. Шарль бросает на него очень сбитый с толку и в то же время очень подозрительный взгляд. Макс позволяет ему промариноваться в этом. Волна ужаса омывает красивое лицо Шарля. — Макс... Это твой стиль флирта? — говорит он так, будто ему больно. Обычно Макс посмеялся бы над этим предположением и нашёл бы эту невинную уловку милой. Но не сейчас. Макс полон решимости выяснить хотя бы одну вещь сегодня вечером. Похоже, машина не входит в число вариантов. Руки скрещены и мёртвый прямой взгляд. Чистый выстрел. — Давай попробуем снова на машине. На другом симуляторе. Может, в твоей комнате. Это похоже на то, как будто расстояние между ними физически увеличивается. Макс, откинувшись назад, закрытый, на миссии, которую, он боится, но не оставит, несмотря ни на какой ущерб, который он может нанести на своём пути. Напротив него, Шарль, явно не желающий перестать стоять на своём. Чем больше Макс думает об этом, тем меньше смысла это имеет. Когда Шарль в последний раз был дома? Что всё это значит? — Сколько тебе? Пять сегодня? — бормочет Шарль, глядя прямо на Макса так, будто тот сошёл с ума. — Хочешь, я напишу тебе записку и передам под столом? Он делает то, что всегда делает, когда что-то скрывает. На самом деле он делал это дважды сегодня, и неспособность Макса разоблачить это — заставляет его кровь кипеть. Искривляя тему, ища объезды. Рискуя потерять то взаимопонимание, которое им удалось найти за последние несколько дней, Макс выбирает прямой подход. Это не должно быть таким уж большим делом. Именно странные ответы Шарля делают его таким. — Нет. Я хочу поехать к тебе домой и проверить это на твоём симуляторе. Я уверен, что он не на ремонте. Шарль напрягается. Медленный вдох через нос. Макс видит это — его контроль истончается по краям, сдержанность отступает дюйм за дюймом. — Я уже говорил тебе однажды, — говорит Шарль, тихо и отстранённо, — и я не могу поверить, что должен повторять это снова. Вся квартира на ремонте. Макс складывает руки, откидывается на спинку стула так, будто только что не опустил температуру в комнате на десять градусов. — Это подозрительно, вот и всё. — Подозрительно, — эхом отзывается Шарль. — Ты находишь подозрительным то, что я не сплю в месте, которое раздирают на части подрядчики? Вот оно — первая оговорка. Он там не спит. — Я нахожу подозрительным, — говорит Макс медленно, стараясь звучать беззаботно, — что ты так мало об этом говоришь. Именно тогда Шарль сбрасывает маску. И теперь его лицо без масок. Теперь он натурально зол. В этот раз он не прячет раздражение за улыбкой или тщательно продуманной речью. — Почему ты так одержим моей квартирой? — первое предложение хитрое. Глаза пронзают Макса, ожидая, когда он дрогнет. Макс сохраняет стоическую позу. Это срабатывает — Шарль фыркает и повышает голос, неверие разливается по его лицу. — Ты звучишь как сумасшедший фанатик, — выплёвывает он. — Отстань. Последняя часть похожа на злую мольбу. Макс хотел бы быть лучшим человеком, способным оставить это дело в покое. — Шарль, это не имеет никакого смысла! Если у тебя ремонт, почему бы тебе хотя бы не зайти и не проверить? Шарль быстро прячет лицо в ладонях. — О Боже, ты... Поток слов вырывается из Макса, будто завтра не наступит. — Ремонт — это проект, о котором кто-то вроде тебя говорил бы без остановки! — он указывает пальцем на Шарля. — Ты показывал мне новую кожу для сидений своей машины — дважды! — Я больше забочусь о машинах, чем... — пытается перебить Шарль, всё ещё закрывая лицо, но без всякого успеха. — Нет, не заботишься, — говорит Макс так быстро, что почти спотыкается. — Ты постоянно болтаешь о том, что был бы архитектором, если бы не Формула-1. Это не имеет смысла, Шарль. Почему тебя там нет прямо сейчас? Проверить как всё идёт? Очень, ну очень усталый вздох. — Макс. Это не твоё дело. Что ж, он его припёр. Это не должно так сильно ранить. — Ты прав, — признаёт Макс, потому что ему больше нечего на это ответить. Шарль складывает руки и поднимает на него взгляд, возводя между ними стену своим отстранённым тоном. Его глаза стреляют вверх с хирургической точностью. — Рад, что мы пришли к консенсусу. Та самая глубинная боль от того, что его намеренно держат на расстоянии, пронзает Макса из ниоткуда. От этого его кожа становится слишком тесной, в горле пересыхает, а в груди не остаётся воздуха. Но Макс видит это. В Шарле тоже. В том, как рот Шарля сжимается после того, как слова покидают его. Будто в лучшем мире ему не пришлось бы держать Макса на расстоянии. Это, вероятно, последняя подсказка для Макса, чтобы прекратить эту тему. Ту, которую он упускает. — Почему ты мне врёшь? Вопрос приземляется ровно. Не выкрикнутый, не обвинительный, просто брошенный между ними, как бомба. И затем — щелчок. Наконец. Быстро, как молния. — О Господи, Макс, отстань! — Шарль отталкивает стул с визгом, резко вставая. Его голос дрожит от ярости. Макс не двигается. Он хочет, чтобы Шарль видел, насколько он серьёзен. Как далеко он готов зайти. — Нет. Шарль встаёт. — Я тебе ничего не должен. Он уходит куда-то в гостиную. Бесцельно расхаживает, будто пытается снова всё взять под контроль. Макс следит за ним глазами. — Я был честен с тобой. Как я могу тебе доверять, если ты продолжаешь врать? Слова звучат по-детски, как только вылетают, но он не берёт их обратно. Это было бы капитуляцией. Шарль поворачивается, глаза острые от обвинения. — Макс, это эмоциональный шантаж. Под этим есть что-то близкое к боли. Что-то, что Макс почти упустил. — Почему это для тебя так важно? — настаивает Макс и снова нажимает, становясь почти отчаянным из-за собственного непонимания. Ответ приходит холодный, жестокий и ещё более отчаянный. — А почему для тебя? Макс отворачивается, не в силах больше смотреть на него. Вот почему ты хочешь держать Шарля в своей милости. Вероятно, на Земле нет человека, который лучше знал бы, куда нажать, чтобы сломать Макса. Пользуясь тем, что Шарль стоит у него за спиной и не видит его лица, Макс освобождает своё выражение от жёсткой и безопасной маски. Глаза закрыты, грудь тяжела, голова опускается. — Я не... Ему не удаётся сказать ничего больше. Потому что Шарль прав. Ничто в их ситуации не даёт Максу разрешения так сильно давить. Может быть, это действительно просто ремонт, и Макс действительно теряет рассудок. Признать это будет стоить ему многого. Он уже почти решается это сказать. Никто из них не говорит ни слова некоторое время. Тишина правит, и Макс не смеет повернуться. Сидит упрямо, всё ещё на несколько страниц позади Шарля. Он пытается не представлять разочарование на лице Шарля. Он слышит его дыхание — неровное, реальное. Это, больше чем что-либо, заставляет его чувствовать себя злодеем. — Это было ошибкой, — слышит он, как говорит Шарль, и его сердце падает. Позади него Шарль начинает идти к двери, резко. — Спасибо за приглашение, — провозглашает Шарль громче, чем нужно. Остриё в его голосе — не просто гнев. Это побег. Ему нечего терять, Макс откидывается назад, кусая внутреннюю сторону щеки. — Тц. Типично. Макс, по-видимому, уже проиграл, так что он может просто выдать это прямо. Он наконец осмеливается снова взглянуть на Шарля. Видит, как тот останавливается, и упивается тем, как его слова, кажется, приземляются. — Что это значит? — спрашивает Шарль в чистом изумлении. Шарль оборачивается наполовину, неверие разлито по его лицу. Будто он не может поверить, что Макс всё ещё говорит. Это обнадёживает. — Иди. Передавай привет подрядчикам от меня. — Макс говорит это без улыбки. Без настоящей злобы. Просто ещё один толчок. — Передам. Это очередь Шарля звучать по-детски. Следующее предложение он жалеет в ту же секунду, как оно покидает его рот. Но он не останавливается. Он никогда не останавливается. — Враньё поможет тебе далеко зайти в Red Bull. Ты отлично впишешься. Вот что причиняет боль. Шарль не путается в тенях. Он адаптируется. Принимает правила. В то время как Макс застрял, пытаясь расшифровать, кто и зачем ему врёт, и всё ещё думая, что это важно. В позе Шарля происходит сдвиг. Защитный подъём. — Не смей называть меня лжецом. — Ладно, — Макс тоже встаёт. Звук, который издаёт стул, ужасен. — Есть другое слово для того, кто врёт без зазрения совести? — Голос Макса остаётся низким. — Как-то по-французски или что-то в этом роде...? Он приподнимает брови, уродливая саркастическая усмешка расползается по его лицу, и он не знает, почему всё ещё говорит. Комната уже треснула. Он просто швыряет камни. Шарль издаёт сухой смех, в котором нет ни капли юмора. — Я не знаю, о чём ты вообще говоришь... — Когда ты в последний раз был дома? — Голос Макса прорезает его. Он никогда не звучал так тихо и так жестоко одновременно. Он делает два шага к Шарлю, который инстинктивно отступает. Макс отмечает это как слабое подтверждение своих предположений. Он продолжает. Шарль избегает смотреть прямо на него и выставляет руку вперёд, будто пытаясь удержать Макса на расстоянии. — Почему ты так зациклен на... — Хватит уклоняться. Это простой вопрос. — Каждая линия приземляется тяжелее предыдущей. Макс видит это сейчас — Шарль загнан в угол. И не так, как планировал кто-либо из них. — Зачем тебе это знать? — жалко выдыхает Шарль. Он всё ещё не смотрит на него. — Я бываю там всё своё свободное время. Внезапный прилив уверенности пробегает по венам Макса, как последний дар небес. — Нет, не бываешь, ты всё время в Милтон-Кинсе. Почему ты так странно себя ведёшь из-за этого? Тело Шарля делает что-то, что можно было бы описать только как холодная дрожь. — Макс, я не могу туда пойти! — настаивает он теперь, без возможности скрыть это. — Оставь меня в покое! Макс говорит спокойно теперь. — Почему? Следующие слова вырываются из Шарля, как то, чем он подавился. Его грудь поднимается и опускается слишком быстро. — Там, блять, всё в проклятом Ferrari! Всё его тело напрягается, и взгляд, который он бросает, — такой, что может убить. Макс не смеет больше двигаться. На секунду всё замирает. И вот так — вот она. Правда. И цена, которую пришлось заплатить за её добычу. Выражение чистого отчаяния на лице Шарля — это гибельное зрелище для Макса. Окончательность, которая следует за этим, возможно, ещё хуже.