Я буду твоим дурацким Принцем

Если Шарль избегал Макса, как проклятия, весь вчерашний день, то сегодня он приклеен к его боку, будто ему за это платят. Он улыбчивый, жизнерадостный, и какая-то тяжесть свалилась с его груди. Это тот Шарль, который Максу нравится больше всего, и прошло чертовски много времени с тех пор, как он видел его таким свободным. Это вызывает чувство выполненного долга в груди Макса. Вчера он пытался общаться с Шарлем как здоровый взрослый. После своего не-совсем-случайного вторжения в разговор Шарля с Пьером, что можно считать одним из слабейших моментов Макса, Шарль умчался прочь без видимой причины. И Макс пошёл искать эту диву и столкнулся с ним в его комнате пилота — когда он уходил, ему казалось, что он произнёс зрелую речь. Ободряющую, позитивную и честную. Может быть, Максу не стоит бояться, что Шарль отстранится под тяжестью их надвигающегося соперничества. Шарль говорит с ним сегодня, как обычно, до того как они стали напарниками, и Макс гордится собой, что достиг этого. По пути в комнату для брифинга он замечает Шарля, стоящего в одиночестве перед огромным новым постером Ferrari с Олли Берманом. Его заменой, новой надеждой тифози. Шарль просто стоит там, руки скрещены, выражение лица нечитаемое. Но чем дольше Макс смотрит, тем больше замечает это — крошечную морщинку между бровями. Ту, которую он, вероятно, сам Шарль не замечает. Вид не совпадает с настроем Макса на этот день. Он горд — так горд, что решает оседлать эту волну — а, к чёрту, я буду обаяшкой. Он останавливается рядом с Шарлем, копирует его, зеркалит его позу и взгляд. Сначала рассматривает изображение — Олли, подбородок высоко, уверенность в плечах, — а затем рассматривает настоящее рядом с ним. Старше, взрослее, оригинальный образец мученика Ferrari. Сходство и различие почти забавны. Он издаёт громкий, нарочитый смешок. Шарль мгновенно поворачивается, застигнутый врасплох. Неуверенный, он выпаливает простое: — Что? Макс позволяет вопросу повиснуть в воздухе, взгляд прикован к постеру, который ему безразличен. Наслаждаясь вниманием, которое получает. — Ничего, — говорит он наконец, качая головой с напускной невинностью. Трудно не рассмеяться. Шарль пытается выглядеть безразличным, но его тело выдаёт его. Вес переносится с ноги на ногу, он наклоняется ближе, плечи слегка сведены, взгляд мечется туда-сюда. Редко можно увидеть его неуверенным. — Выкладывай, — приказывает Шарль совсем не небрежно. Макс мог бы стоять здесь весь день. Бабочки в его животе устраивают полевой забег. — Я не знаю, — размышляет он, добавляя ещё одну щепотку ненужной драмы. — Чего-то не хватает... Как там это слово... Он делает расплывчатый, драматичный жест в воздухе. Шарль хмурится на него, нетерпеливый, но любопытный. — Какое ещё слово? Макс притворяется, что глубоко задумался. Затем он усмехается и поворачивается к нему лицом. — Изюминки. На секунду Шарль выглядит сбитым с толку. Затем он смеётся — тихо, застигнутый врасплох, хотя в этом есть отблеск смущения. — Изюминки? — спрашивает он скептически, застенчиво и, можно сказать, почти смиренно. Если это вообще возможно с Шарлем. — Ага. — Макс дарит ему тот ленивый, уверенный взгляд, который одновременно и насмешка, и собранность. — Ну, знаешь. Это. У некоторых людей есть, — он кивает в сторону огромного моторхоума Red Bull, где изображение самого Шарля возвышается над паддоком. — У некоторых нет, — заканчивает Макс, снова взглянув на новый постер Ferrari, а затем позволяет своему взгляду скользнуть, достаточно долго, чтобы Шарль проследил за ним. Макс поворачивается, собираясь уйти, удовлетворённый. Когда он двигается, плечо Шарля на долю секунды касается его плеча. Небрежно. Случайно. Достаточно. Шарль слегка вздрагивает, крошечный удивлённый рывок, и Макс чувствует это всем телом. Понятия не имея, что делать, Макс продолжает идти, ухмылка всё ещё приклеена к его лицу, потому что уже слишком поздно останавливаться. Они занимают свои места на утреннем брифинге, наушники уже ждут на столе. Экраны сияют вчерашними данными, свежими из Милтон-Кинса. Шарль сидит напротив него, одно место между ними. Достаточно близко, чтобы Макс мог видеть край его огромных часов всякий раз, когда он двигается. Достаточно далеко, чтобы Макс мог попытаться полностью сосредоточиться на словах остальной команды. Начинается болтовня. За ней следуют приглушённые подтверждения. Шарль кивает, постукивая ручкой по колену, взгляд прикован к главному экрану. Звук крошечный, ритмичный. Он уже сводит Макса с ума. Ему следовало бы слушать — Джи-Пи, инженеров, разбирающих вчерашние заезды, — но он не может перестать замечать, как спокоен Шарль. В нём появилась лёгкость, которой не было вчера. Его поза расслаблена, улыбка мягкая, будто он наконец что-то понял, и Макса не посвятили в детали. Макс забывает напомнить себе не смотреть так очевидно. Затем Шарль наклоняется вперёд, чтобы задать вопрос о втором секторе, и воротник его огнезащитного костюма смещается, самую малость. Искра. Буря. Безумие. С этого момента его мозг окончательно плавится. Сначала он думает, что это тень. Пятно. Что-то безобидное. Шарль чешет кожу, двигая край костюма, когда свет улавливает это — смутное размытие глубокого фиолетового цвета под воротником Шарля. И мозг Макса принимает единственное логичное действие: полностью отключается. Джи-Пи продолжает говорить. Тормозные трассы, износ шин, что-то о картах дроссельной заслонки. Макс не улавливает ни слова. Через стол Шарль поднимает взгляд. Их глаза встречаются. Всего на секунду. Слишком долго, чтобы быть совпадением. Его взгляд скользит к лицу Макса, затем снова отводится, будто он точно знает, что делает. Макс заставляет себя снова посмотреть на экран, но цифры сливаются в статику. Он слышит, как бормочет «понял», когда Джи-Пи произносит его имя, хотя не помнит вопроса. Какого хрена у Шарля на шее засос? Который Макс не помнит, чтобы оставлял. Ему не должно быть до этого дела. Ему всё равно. К концу встречи у Макса болит челюсть от того, как сильно он её сжимал. Когда он срывает наушники, они падают с глухим стуком. — Доброе утро, — обращается Макс к Шарлю, несмотря на то, что они уже разговаривали сегодня несколько раз. — Доброе, — эхом отзывается Шарль, слишком радостно. Он отпивает из своей бутылки с водой и наблюдает за Максом слишком долго. — Ты выглядишь расстроенным, — заключает он, убирая бутылку и делая шаг ближе. Макс проглатывает истерику, формирующуюся в горле. — Мало спал. С другой стороны этого разговора кто-то явно плохо скрывает своё веселье. — Слишком занят быть чемпионом мира? — спрашивает Шарль риторически и продолжает чесать шею. Макс гордится тем, что ему удаётся держать глаза на уровне лица. Чисто из принципа. Он взбешён. И сбит с толку. И в ярости. И обижен. И снова сбит с толку. Это терминально ошеломляет. Так что, очевидно, от него нельзя ожидать ответа на какой-то глупый комментарий, который Шарль только что сделал. — Ну, — говорит Шарль, наклоняя голову ровно настолько, чтобы след показался над воротником. На этот раз Макс проигрывает. — Надеюсь, отсутствие сна не скажется на трассе, — напевает Шарль и улыбается так, будто выиграл что-то. Максу требуется секунда, чтобы осознать происходящее. «Ментальный срыв» — слишком мягкое слово для того, что он чувствует. Голос Макса падает. — Тебе стоит это проверить. Шарль приподнимает брови, притворяясь, что не понимает. — Прости? В духе Макса его рот на три шага впереди мозга и решает, что сейчас самое время взять штурвал. — Этот синяк. На шее. — А, — просто говорит Шарль. — Это. — Он касается его легко, будто только сейчас вспомнил, что он там. Макс видит красный. Несмотря на синий костюм Шарля. Его дражайший напарник облизывает губы и пожимает плечами. — Бывает, — говорит он саркастически. Неизвестно, сколько Макс смотрит на него. Шок — эмоция, которую Макс умеет скрывать. Обида — немного сложнее. Макс слышит, как кто-то зовёт его по имени. Когда его мозг догоняет, Шарль уже уходит. Вполне предсказуемо, Макс перестает контролировать ситуацию. Затем его мозг, как всегда услужливый, предлагает: «Может быть, это просто старый синяк. Может быть, новый. Может быть, от кого-то, кто кусает сильнее, чем ты». Фантастика. Отлично. Обожаю. Давай ещё. У Макса странное предчувствие, что он, возможно, слишком много думает. Было бы здорово иметь подтверждение. Но сначала он собирается обдумать это очень тщательно. Это так сбивает с толку. Они же обсуждали это, да? Разве не ясно, что если ты трахаешься с кем-то без презерватива, то не спишь с другими? Наглость, с которой Шарль разгуливает и демонстрирует свою публично помолвленную тайную связь, замаскированную под дружбу, должна быть изучена. Он и Пьер снова разговаривают, у боковой стороны трассы, как и вчера, и в этот раз Макс находит в себе сдержанность и не вмешивается. Как и Red Bull, Шарль может идти на хер. И Пьер тоже, пока он с ним. Как будто Максу есть дело. Макс погружается в своё кресло, не церемонясь. На старте, возможно, самой важной тестовой сессии сезона, он смотрит на руль с единственной мыслью в голове: «Неужели он действительно недостаточно хорош для единственного и неповторимого Шарля Леклера?» Сила, с которой машина рвётся вперёд, застаёт его врасплох, несмотря на то, что он сам нажимает на педаль. Если эта новая машина не соглашалась петь по нотам, которые Макс писал в обычный день, она явно не была готова настраиваться на ту ярость, с которой он давит на тормоз прямо сейчас. Зверь двигателя работает против него. Либо Макс идёт на компромисс со своими выходами из поворотов, либо он посылает чёткое сообщение фабрике: этот двигатель сдохнет до того, как он завершит второй круг. Он безжалостен на газе. Не может с этим ничего поделать. Это случается с ним в самые слабые дни. Необузданная ярость, внезапно с бесконечным источником власти над ним, управляет этой машиной сейчас. Если он продолжит в том же духе, единственное, чего он может добиться, — снова взорвать двигатель, на этот раз публично. Джи-Пи успокаивает его по радио, чувствуя гнев Макса по данным телеметрии в реальном времени, и Макс чувствует себя голым под взглядами своего друга, который, возможно, знает его больше, чем кто-либо на этой планете. Определённо, очевидно, учитывая сегодняшние события, больше, чем Шарль. — Бокс, Макс. Бокс. Тебя здесь нет, приятель. Обеспокоенное лицо Джи-Пи — последнее, что нужно Максу сейчас. Его инженер, партнёр по преступлениям, кто-то, кто должен быть на его стороне при любых обстоятельствах, очевидно, сделал вывод, что Максу нужно с кем-то поговорить. Макс категорически не согласен. Он в порядке. Итак, теперь они стоят друг напротив друга, почти как Макс только что стоял с Шарлем перед своим дерьмовым заездом, и Макс должен найти приличный ответ на ужасный вопрос: «Всё ли в порядке?» — Да, — автоматически кивает Макс, пытаясь выглядеть живым. Джи-Пи сдаётся после пяти раундов вопросов. Его лицо носит ту самую фирменную слегка разочарованную гримасу, когда он в последний раз качает головой. — Что бы там ни происходило... Разберись с этим до первой квалификации. Ты выше этого, — заключает Джи-Пи и даёт Максу чёткий обзор своей спины, когда уходит. Макс пинает ближайшую шину. Это больно. Больнее, чем он ожидал. Гараж замирает в который уже раз за эти выходные, и в этот момент Макс понимает, что они должны просто считать регулярные отключения электричества частью своего ежедневного расписания. У него минимальная реакция на это событие, в отличие от остальной команды, которая почти впадает в ярость. Несколько минут темноты, и теперь им нужно всё настраивать заново. Самый простой звук заряжает его безумной энергией. Он узнал бы его где угодно к этому моменту. Смех Шарля. Какой-то инженер получает похлопывание по спине. Голова Шарля откидывается назад под чарами плохой шутки. И так, основываясь на совете Джи-Пи, Макс идёт решать свою проблему. То, что все его текущие проблемы находятся в руках Монакского Беса, делает всё это слегка потешным. Засос — это начало. Детонатор. Всё это, по сути, — возможность, которую он может использовать. — Нам нужно поговорить. Наедине, — говорит Макс и хватает его за руку, фактически оттаскивая Шарля. — Не смейте идти за нами! — кричит он прохожим, громко, безумно так, что даже он не может игнорировать.

***

Шарль беззастенчиво сияет. Он позволяет Максу тащить себя куда угодно. Ему всё равно, он счастлив позволить Максу управлять шоу. О, какой славный день. С тех пор как Макс заметил его фальшивый засос, он как открытая книга для Шарля, которую можно проглотить за один присест. И жить хорошо, и жизнь хороша. Макс тащит его за собой, и Шарль пользуется этим — тем, что Макс не видит его лица, — чтобы улыбаться так, будто от этого зависит его жизнь. Вот оно. Этот сдвиг. Однажды он сможет рассказать это как забавную историю на званых ужинах, когда будет держать руку Макса, свободно, чтобы все видели. В окружении друзей, которые к тому моменту, возможно, слышали историю о том, как они сошлись, уже несколько раз, но всё равно будут притворяться, что слышат её впервые. Почему? Из-за страсти, с которой Шарль будет рассказывать эту историю. Макс будет сидеть рядом с ним, задыхаясь и краснея. «Ну, хватит, Чарли», — скажет он, и его широкая улыбка предаст его. Шарль не пощадит их в неловких деталях. Он будет наслаждаться обречённой попыткой Макса выглядеть слишком крутым, чтобы ему не было неловко. Он позаботится о том, чтобы все знали: это случилось в рабочий день, посреди гаража. Макс — движимый отключением электричества. Мило. Никто не должен знать о фальшивом засосе. Это не попадёт в финальный монтаж. Они наконец останавливаются, посреди маленького прохода, отмеченного башней шин с каждой стороны. Он почти роняет банку Red Bull в руке, когда Макс разворачивает его и прижимает спиной к башне шин. Он не сводит глаз с Макса, убеждаясь, что замечает каждую деталь. Есть моменты в жизни, которые кричат громче, чем другие. Когда ты знаешь, ты точно знаешь, и никакое количество сомнений не убедило бы Шарля в чём-либо, кроме того факта, что это тот самый момент, которы делит на «до и после». Он всегда был немного драматичным. Проявите снисхождение. Вот оно. Дешёвые трюки и острые ощущения. Ему нужно это сполна, упакованное как подарок. — Ну? — спрашивает он, возбуждение почти душит его. Становится действительно трудно сохранять невозмутимое лицо. Хихиканье умоляет вырваться на свободу. Скоро, обещает Шарль.

***

Хорошая новость в том, что Шарль, кажется, не злится на Макса за то, что тот таскает его повсюду. И не выглядит так, будто планирует сбежать в ближайшее время. — Ну? — слышит он, как его проблемный напарник говорит, не в силах уловить в этом никаких реальных эмоций. Макс просто стреляет прямо, терпение осталось где-то далеко позади. — Нам нужно поговорить об этом, — рявкает он и срывает молнию на костюме Шарля. Чтобы сделать свою точку зрения предельно ясной, он прижимает палец к теперь уже видимому синяку. Шарль издаёт маленький, удивлённый, шипящий звук боли. Его лицо дёргается, но он не отступает. — Что именно? — спрашивает он и отталкивает руку Макса. Раздражение на его лице кажется фальшивым. Для Макса это более чем реально. — Я думаю, пришло время признать, что мы довольно регулярно спим вместе, — говорит Макс, губы сжаты, тон твёрдый. Его глаза мечут стрелы, которые он не может остановить. Даже говоря это так прямо, его кровь закипает, потому что он ненавидит, когда его ставят в позицию, где он должен говорить об этом. Шарль, во всей своей раздражающей красоте, сканирует лицо Макса. — Ты хочешь прекратить? — спрашивает он, выражение лица нечитаемое. В странный момент ясности Макс понимает, что это было бы последним, чего он хотел бы. Даже после всего этого сумбура сегодняшнего дня. — Нет, — отвечает Макс, гордый твёрдостью, которую несёт его голос. — Тогда чего ты хочешь? — шепчет Шарль, и Макс не осмеливается назвать эмоцию, написанную на его лице, беспокойством. Он наклоняется ближе, одеколон Шарля притягивает его. Чёрт, вся гравитация вокруг этого человека притягивает его к себе, будто он скала, с которой Макс отчаянно хочет спрыгнуть, зная, что падение будет болезненным, но желая этого в любом случае. Его глаза снова метнулись к засосу. Он смотрит на него дольше, чем намеревался, глаза прослеживают форму синяка, то, как цвет неравномерно бледнеет к центру. Круглый край, прорезающий глубокую, ровную линию. Слишком чёткий. Слишком круглый. Такой след, который появляется от случайности, а не от зубов. Шов его костюма, возможно, или, скорее, неудачная тренировка шеи, снаряжение, оставляющее след на коже. Максу всё равно, какая из этих версий правдива. Макс видел, как кожа Шарля синеет, когда в неё впиваются зубы. Это не засос. Дерьмо. Твою мать. Макс выставляет себя полным дураком совершенно без причины. Это переходит от трагического к катастрофическому. Неудивительно, что Шарль пошёл бы искать нормального человека. Макс безумен. На секунду, которую Шарль вежливо оставляет пустой, без комментариев, Макс действительно обдумывает идею рассмеяться и уйти, чтобы пострадать и проклясть свою глупость. Но он перешёл черту. Он уже здесь, и так же, как на трассе нельзя просто взять и отказаться от поворота, когда ты уже в него вошёл, — возможно, пришло время довести дело до конца. — Я не люблю делиться. — Это не совсем правда, но сейчас она ему не поможет. Вдох, который Шарль делает перед тем, как заговорить, длится целую вечность. — Я тоже, — говорит он, глаза сужаются. Будто он чего-то ожидает. Видите? — думает Макс и празднует внутри. Прогресс. Теперь-то что? Шарль продолжает смотреть на него так, будто он навсегда онемел. Макс пытается отзеркалить. Это оказывается трудным, учитывая, как быстро бьётся его сердце, как чешутся его пальцы, как потеют ладони и как он должен постоянно напоминать своим ногам не переступать, чтобы стряхнуть нервы. Свет мерцает. Шарль на мгновение поднимает взгляд, и Макс не чувствует себя виноватым, рассматривая синяк снова, его нервная система расслабляется при подтверждении того, что это действительно не засос. — Хорошо, — шепчет Макс и снова привлекает полное внимание Шарля. Даже под этим уродливым промышленным светом его глаза сверкают смесью цветов, которые Макс был бы готов пытаться назвать весь день. Тепло разливается в его груди, когда Шарль улыбается — честно, невинно. — Хорошо. Если бы это зависело только от Макса, он бы бросил этот трагический разговор сейчас и пошёл бы на прогулку, чтобы переварить это, и вернулся бы, когда голова немного остынет. Но опять же, обязательства и всё такое. Он делает глубокий вдох. — Это будет долгий сезон. Думаю, я заслуживаю знать, если ты найдёшь кого-то ещё для секса. Шарль моргает раз, слишком медленно. — Че... — Я думаю, это справедливо. — Его рука дёргается на боку, готовая коснуться Шарля. Ошеломлённый, его напарник выглядит как человек, у которого случился инсульт. Его рот снова открывается. Макс, должно быть, действительно застал его врасплох. Хорошо. — Я-э-э... Ничего вразумительного не выходит из его рта, поэтому Макс продолжает, голос звучит более уверенно, чем имеет на это право. — Тебе не нужно беспокоиться, что я буду устраивать сцены из ревности. Шарль просто смотрит, выглядя так, будто кто-то только что переставил его внутренности. — Хорошо? Макс не видит причины, почему Шарль выглядит таким сбитым с толку, поэтому он повторяет очевидное. На случай, если он был недостаточно ясен. — Если ты найдёшь кого-то, ты скажешь мне сразу же. В противном случае мы продолжаем. Всё просто. Он произносит это так, будто это самое спокойное предложение, которое он когда-либо говорил, — и воздух между ними трескается. Зрачки Шарля расширяются, глаза на мгновение метнулись к губам Макса, прежде чем свет над ними снова мерцает. А затем свет гаснет полностью. Отключение. Макс двигается прежде, чем его разум успевает догнать. Один шаг, затем другой. Он слепо тянется к Шарлю, пальцы впиваются в ткань его костюма и притягивают его ближе, пока не остаётся только дыхание, тепло, мягкое касание воздуха между ними. А затем Макс сокращает расстояние между ними и заканчивает этот разговор навсегда. Запечатывая свои губы с теми, по которым он начал скучать. Поцелуй начинается без согласия Шарля. Не то чтобы его тело получало эти сообщения, потому что его губы пожирают губы Макса так, будто это единственная цель их существования. Он никогда не был слаще. Голова Шарля кружится. Подожди — это не то. Первый инстинкт Шарля — поднять руки, найти плечи Макса и нажать какую-то кнопку паузы, но Макс уже здесь, уже целует его шею. Шарлю нужно направить это в другое русло. Макс целует его шею. Что он вообще имеет в виду под «всё просто»? Макс целует его шею, и Боже, это похоже на рай. Руки Шарля предают его и не могут оттолкнуть Макса. Вместо этого он понимает, что они обхватили его сбивающего с толку любовника, притягивая ближе. Макс всё ещё целует его шею. Он знает, что это глупо. Предположение Макса, что он согласен на эти «недоотношения», — безумие. Он безумен, что не останавливает это. Шарль становится всё более взвинченным. Макс глуп. Но Макс также целует его шею, расстёгивая костюм Шарля. Шарль глуп. Потому что он сдаётся и временно игнорирует, что он на миссии. Потому что Макс целует его шею, рисует свой собственный засос поверх фальшивого, тянет его за волосы, прижимает к башне шин и обхватывает руками его торс так, будто тот полностью поместится в его объятиях, без лишних вопросов. Сдаться становится самым лёгким делом. Единственное королевство, которым Шарль когда-либо сможет править, — это Королевство Глупцов. Руки Макса свободно блуждают по его телу, будто оно принадлежит ему, будто он уже владеет им, и Шарль не может решить, пугает его эта мысль или приводит в восторг. Звук молнии разрезает тишину, резкий и интимный. Шарль чувствует, как воздух меняется, каждый нерв стоит на страже. Он в одном дыхании от того, чтобы сказать Максу остановиться, и в другом — от того, чтобы позволить ему делать всё, что он хочет. Только когда рука Макса наконец достигает его твёрдого члена, освобождая его из тесного костюма, бесстыдно, в обстановке, которая едва ли приватна, Шарль сдаётся окончательно. Он целует Макса, их языки перекатываются, трудно сказать, кто кусает губы другого сильнее. Свободная рука Шарля лежит на плече Макса, и тот продолжает гладить его, следуя ритму бёдер Шарля. Не убирая руки, не останавливая поглаживаний, Макс отстраняется, чтобы глотнуть воздуха. Упирается лбом в лоб Шарля, и их тяжёлое дыхание смешивается. С почти нулевым контролем Шарль притягивает Макса как можно ближе. Он наконец может чувствовать его эрекцию, и это не менее лестно. Макс делает паузу и опускает руку ниже. Медленно, чтобы коснуться яичек Шарля. Он перестаёт двигаться, и Шарль почти зол на это. — Пожалуйста? — выдыхает Макс в губы Шарля, слишком тихо для того, насколько уверенно он звучит. Это отмечает момент, когда Шарль проигрывает битву. Он кивает. Понятия не имея, на что он соглашается, но сейчас не его голова управляет шоу. Макс находит руку Шарля, которая всё ещё сжимает банку Red Bull. Он усмехается, берёт её и отпивает глоток. — Открой рот, детка, — шепчет он снова и прижимает холодный металл к губам Шарля. Несмотря на темноту, Шарль закрывает глаза, приоткрывает губы и откидывает голову назад. Как послушный ягнёнок для Макса, чтобы тот его зарезал. Вскоре жидкость попадает в его горло медленной струёй, пузырьки жгут так, как не жгли раньше. Он может только гадать, промахнулся ли Макс мимо его рта случайно, или целью было, чтобы Red Bull стекал по его шее. — Спасибо, — тихо говорит Макс и покусывает ухо Шарля. Он ставит банку обратно в руку Шарля, пока дрожь пробегает по позвоночнику Шарля. — Подержишь это для меня? — Он действительно ждёт жалкого кивка Шарля. Когда он кивает, Макс вознаграждает его сжатием яиц. — Спасибо, — повторяет Макс. И опускается на колени. Прикосновение — это просто прикосновение, язык — просто язык, если только он не принадлежит Максу. В этом случае это врата в то, от чего Шарль поклялся никогда больше не отказываться. Контроль. Но он не его. Каждое медленное движение языка Макса крадёт ещё один кусочек его уверенности, пока всё, что остаётся Шарлю, — это дышать, принимать и дрожать. Шарль проклинает отключение света, потому что теперь он может только представлять эту картинку. Макс, стоящий на коленях в своём синем гоночном комбинезоне, смотрящий снизу вверх на Шарля, безмолвно умоляющий позволить ему отсосать до беспамятства. Но он не умоляет и не спрашивает больше — он просто делает это. Первое прикосновение его рта безжалостно. Макс мычит так, будто пробует победу на вкус, и бёдра Шарля подаются вперёд, несмотря на приказ не двигаться. Он слишком поздно пытается сдержать стон, и он эхом разносится по комнате. Он клянётся, что чувствует, как Макс усмехается в крошечный момент между тем, как он облизывает Шарля вверх и вниз, и тем, как смыкает губы вокруг его головки. Его свободная рука находит волосы Макса и сжимает их, пока он изо всех сил пытается устоять на ногах и не рухнуть в шины позади себя. Темп Макса убивает его. Он медленный, затем ускоряется, заглатывает его целиком, затем давит на головку как раз в тот момент, когда член Шарля начинает пульсировать. Шарль был бы готов умереть, чтобы остаться в этом моменте навсегда. Макс берёт его, затем выпускает, и каждое движение ощущается как очередной лихорадочный сон, ставший реальностью. В этот раз Шарлю удаётся сдержать стон. Темнота укрывает их, единственное, что пронзает её, — это звук лёгких рвотных позывов Макса, и Шарль надеется, что они воспроизведутся во время его следующего подиума вместо национального гимна. Комната снова заливается яркими вспышками ослепительного света, прежде чем он полностью возвращается. Это ослепляет Шарля на добрые несколько секунд. Когда он снова видит, голубые глаза Макса сияют сквозь, отражая то, что происходит внутри Шарля, в полную силу. Его зрачки сужаются — быстрые, голодные. Губы Макса влажные, красные, припухшие. Эта позиция быстро становится его любимым способом наблюдать за Максом. Шарль не может не смотреть с открытым ртом. Тяжёлое дыхание покидает его лёгкие, когда его бёдра начинают дрожать. Макс закрывает глаза, стонет вокруг Шарля, язык скользит по его нижней губе в ленивом, рассеянном жесте, от которого грудь Шарля слабеет. Это зрелище непристойное и прекрасное одновременно. Макс не замедляется. Он продолжает, продолжает, продолжает — и именно этот ритм заставляет Шарля кончить прямо ему в рот, гораздо раньше, чем он хотел бы. Блаженство поглощает его целиком. Он белеет на добрый момент. Макс глотает с довольным мычанием и облизывает его начисто. Звуки вокруг постепенно нарастают. Мгновение неподвижности уходит. Мир снова вокруг них — подает признаки жизни. Даже Макс. Он стоит перед Шарлем, как король, возвышаясь над ним без всякого сожаления. На его губах сперма, и когда он размыкает их, чтобы проглотить, Шарль видит остатки себя, блестящие у него во рту. Доказательство того, что это действительно случилось. Это смертельно. Он никогда не оправится от этого. Макс наклоняется вперёд, и дыхание Шарля снова застревает в лёгких. Когда Макс изящно забирает напиток и допивает то, что осталось в банке Red Bull, Шарль понимает, что проиграл эту битву. Полностью и на всех фронтах. Он ищет ответы в глазах Макса, но он слишком выбит из колеи, чтобы знать, какой вопрос он задаёт. Должно быть, это так очевидно — Макс полностью держит его под своим контролем. Шарль не находит сил пошевелиться. Макс усмехается, вытирает рот ладонью и подмигивает. Дарит ему маленький, нежный поцелуй в губы, который причиняет ещё больше вреда и без того слабому Шарлю... И уходит. Будто нет долга, который нужно оплатить. Будто Шарль даже ничего ему не должен. Будто он не развалится в следующий раз, когда Шарль лизнёт его шею. Нет сомнений, что он развалится. Но невозможно больше притворяться, что Шарль теперь железный. Как с лучшей любовью — той, которую Шарль не позволял себе желать до вчерашнего дня, — так и со всем, что делает жизнь яркой, сладкого всегда будет недостаточно. И несмотря на всё, что случается по пути, нужен равный, который иногда будет смотреть тебе в глаза и говорить: «Нет».