Бремя того, чтобы не быть равнодушным

Максу Ферстаппену не привыкать к бессонным ночам. Бешеный Макс. Убийца напарников. Летучий Голландец. На пути к осуществлению своих мечтаний Макс случайно подхватил несколько прозвищ, которые ему не особенно нравятся. Первое кажется заслуженным. Второе — несправедливым. Только третье вызывает гордость. Он отрицал, что ему не плевать на общественное мнение, так долго, что в конце концов сам в это поверил. И поскольку это оказалось единственным, что работало, единственной опорой, на которую он мог опереться, он довёл до совершенства искусство «не еблось оно мне». Но правда в том, что, как и любой другой, он переживает. Теряет сон из-за всех этих «почему» и «зачем». Стоят ли крутые прозвища того? Просто потому что он выжил в бурях этой жестокой жизни? Много раз вокруг него плелись интриги — либо им, либо от его имени, но никогда не для саботажа напарника. Тот факт, что ему удалось остаться в команде, даже в те времена, когда его гоночное мастерство ещё не стало мифом, каким оно стало после нескольких чемпионских титулов, не должен восприниматься как злой умысел. Это определённо кажется несправедливым, особенно глубокой ночью, когда он не может успокоить свой разум. Тесты начинаются завтра. Ему следовало бы читать новое руководство, сосредоточиться на путешествии этого года. Или использовать это драгоценное время, чтобы расслабиться и поспать. Если бы только. Вместо этого он сдаётся внезапному приступу апатии и готовится к долгой, мёртвой ночи. — Нильс, к чему это всё? — спросил Макс, когда Нильса отозвала команда Шарля для быстрого разбора полётов. Безумные фразы, которые он вывалил на интервью, прокручивались в его голове, как раздражающая, позорная песня. Нильс остановился, явно улавливая неуверенный тон Макса. Он отмахнулся от Анны, сказав ей, что будет с ними через секунду. Макс стоял там, чувствуя себя маленьким, как никогда, тревожная реакция давно прошла. — Насколько серьёзно всё это с Леклером? — спросил Нильс серьёзно. Макс недооценил, насколько он не готов к этому вопросу. — Я, э-э... Это не, я... — он пожал плечами, потому что, что тут скажешь. Они переспали пару раз. Ну и что. Но если читать между строк — это путь в ад. Он не смог закончить предложение. Нильс посмотрел на него, сочувственно и, в отличие от Макса, спокойно. Будто у него действительно были ответы. Он говорил без тени сомнения в своём намерении. — К тому — чтобы, когда ты снова поднимешься на высшую ступень подиума, люди не оглядывались в поисках твоего напарника, жалея, что это был он, а не ты. Даже в тот момент Макс знал, что эта фраза будет звенеть в его ушах неделями. — Мне плевать на то, что они думают, — ответил он на автопилоте. Нильс просто усмехнулся. — Макс, это неправда, и ты это знаешь. Оставь эту херню для тех, кто в неё действительно поверит. Люди винили Макса в уходе Дэниела из команды. Нильс полностью поддержал это и подлил масла в огонь с такой силой, что Максу потребовался добрый год, чтобы восстановить дружбу с Дэниелом. Когда у Макса были свои посредственные связи с Пьером, Нильс делал всё, чтобы подорвать Пьера, как только мог. Несмотря на то, что якобы работал на них как на команду. Люди, которые любят свою работу немного слишком сильно, могут навредить во имя избегания неудач. Нильс — такой человек. И Макс, и Шарль — тоже. Ты не оказываешься на вершине случайно. Как бы долго Макс ни смотрел в потолок, это не помогает найти ответов. Чёрт, даже не правильные вопросы, которые нужно задать. «Насколько серьёзно всё это с Леклером?» Факты говорят сами за себя. Это не так. «Мы могли бы вместе пройтись по руководству... Это могло бы быть полезно, знаешь?..» — спросил Макс с надеждой предложить новый способ быть напарником, и Шарль дал чёткий ответ: «Не сейчас, Макс». Единственный раз, когда Макс готов признать это, — только себе, глубокой ночью, в тишине, — он слишком раним для этого мира. Под твёрдой, защитной оболочкой мужчины лежит душа, жаждущая быть любимой, ценной и обожаемой. Под «мне плевать» — тихий голос, который пробивается. «Я хочу заботиться. Но когда я это делаю, всё заканчивается болью». Он ворочается в кровати, обдумывая всё и проклиная небеса за то, что сделали его живым клише неудачника. Раздражающе предсказуемо. Настолько, что Макс удивлён, что Нильс, кажется, единственный, кто его раскусил. Убийца напарников. Может быть, это неизбежно. В этот раз, однако, Макс хочет попытаться. И не исправить это, когда всё уже сломано, а попытаться предотвратить. Когда их время закончится, он хочет иметь возможность смотреть на воспоминания с как можно меньшим сожалением. Конечно, он никогда не сдастся и не позволит Шарлю пройти во время гонки. Но он настраивается на новый тип мышления. Теперь он учится играть в PR-игру, чтобы Шарль не выигрывал в ней так легко, как мог бы ещё несколько лет назад. Но всё равно, глубоко внутри, он просто хочет быть рядом с тем, кто понимает. Даже если это означает просто вращаться на орбите, когда ему позволяют.

***

Каждый рассвет — это возможность облажаться новыми, ранее невиданными способами. Макс просыпается с чётким намерением выжать максимум из этого дня. Подойти к нему с позитивным настроем. Чтобы от него исходила хорошая энергетика и вся эта херня. Это более-менее работает. Он входит в комнату с отрепетированной улыбкой, заговаривает с механиками — хотя обычно он бы просто прошёл мимо. Вдруг, если он сделает это, вселенная его вознаградит? Все, с кем он говорит, кажется, охотно отвечают ему. Кроме одного человека, который несёт этот «свет» над своей головой, эту ауру, окружающую его, настолько громкую, что Макс не может не смотреть. Краденые взгляды то там, то здесь, ненужные повороты головы, когда Шарль проходит мимо, и надежда, что если он поймает его взгляд дольше, чем на вежливую секунду, что-то отзовётся. Но человек, кажется, настроен избегать Макса настолько, насколько это возможно. Будто Макс уже совершил преступление, будто он столкнул их машины и испортил его заезд, а затем ушёл, притворяясь, что это была случайность. Это довольно унизительно. Утро окончательно летит к чертям — по-бахрейновски. Свет отключают, как будто кто-то решил пошутить. И это до того, как они вообще успели сесть в машины. Инженеры собираются снаружи гаража, медийная команда празднует, а Макс пинает банку Red Bull, брошенную рядом с мусорным баком, в тёмный угол гаража. Будет ли у них вообще шанс нормально протестировать этот грёбаный новый двигатель? Он может практически чувствовать машину, стоящую там, такую бесполезную. Он бродит, ища какую-то цель. Собственные ноги несут его к Шарлю автоматически. В отличие от Макса, он, кажется, полностью в зоне подготовительного дня, несмотря на то, что он оказывается малополезным. — Привет, — говорит Макс, и даже для его собственных ушей это звучит резче, чем он намеревался. Шарль делает паузу на секунду дольше, чем нужно, чтобы ответить. — Привет. Никакой улыбки, едва признавая его присутствие, давая понять, что бы ни было на его планшете, оно в десять раз интереснее, чем его напарник. Макс чувствует, как его ладони потеют, поэтому он прячет руки за спину, размышляя, остаться или уйти. Ему следует уйти и оставить его в покое. Но его мозг, бесполезно, напоминает ему, что он обещал себе новый подход сегодня. Что-то беспокоит Шарля. Он так далёк от своего обычного «я», что это должно быть сигналом для Макса, чтобы действовать и исправить это. Никаких побегов. Никакой тоски. Попытаться, хоть раз, сделать что-то правильно. — Так, э-э... — пытается он снова, но он тянет слишком долго. — Тяжёлое утро, да? Шарль хмыкает, выключает планшет и вздыхает. Он не отвечает, вместо этого переминается с ноги на ногу, всё ещё игнорируя Макса, и отводит взгляд. Глаза устремлены на что-то вдалеке. Макс борется с желанием помахать рукой перед его лицом и буквально закричать: «Посмотри на меня!» Вместо этого он держит руки надёжно на бёдрах. — Свет отключили, — выпаливает Макс очевидное. Лицо Шарля принимает глубоко невпечатлённый и незаинтересованный нахмуренный взгляд. — Ага, заметил, — вставляет он после щедрой паузы. Этот момент займёт почётное место в кабинете кошмарных воспоминаний Макса. О, если бы земля провалилась под его ногами прямо сейчас. Было бы славно. Он делает шаг назад, будто готовясь к тактическому отступлению. Но что-то в нём щёлкает, прежде чем он успевает уйти. — Ненавижу ждать, — говорит Макс, сам не зная зачем, слегка покачиваясь на пятках, притворяясь, что ему всё равно. В таких обменах есть свой ритм. Обычно Макс — тот, кто выстраивает стены. Тот, кто отпускает односложные фразы, избегая. Быть на другом конце этого ощущается как странное наказание, на которое он не подписывался. Это не та игра, в которую они играют. Шарль всё ещё не смотрит на него. — Рад знать. Макс резко выдыхает через нос и по какой-то причине продолжает, борясь с желанием буквально встать в его поле зрения. — Это как «возбудим, но не дадим». А ты знаешь, как я к этому отношусь. Он бросает это небрежно, сдавшись в ожидании нормальной реакции. О, каким ошибочным оказывается это предположение. Наконец Шарль поворачивается и одаривает его этим взглядом. И, надо признать, Макс был на принимающей стороне многих его снисходительных взглядов и усмешек, но этот поистине и уникально ядерный. Глаза Шарля расширяются, его челюсть слегка отвисает, и если Макс хотел внимания всего секунду назад, то теперь он глубоко желает, чтобы Шарль снова уставился вдаль. Но нет, это озадаченное, сбитое с толку и почти брезгливое лицо полностью сосредоточено на Максе. — Что? Он никогда не оправится от этого. Это конец. Пожимание плечами. — Шутка, — преуменьшает он и сглатывает, оставляя всё своё достоинство в прошлом. Какое бы «крутое» преимущество Макс ни мог бы иметь в глазах Шарля благодаря годам тяжёлой работы над чудесами в мире гонок, оно потеряно. И потребовалось всего несколько предложений. Шарль всё ещё не отвёл взгляд. Это даже не взгляд, скорее кто-то смотрит на место аварии, пытаясь понять, что произошло. Не то чтобы у Макса были какие-то ответы на его нелепое поведение, кроме как истерика из-за того, что его игнорируют. — Знаешь, если ты злишься из-за того интервью, — говорит Макс, меняя тон, — я не собираюсь извиняться за то, что существую в медиа. Они задают вопросы, я отвечаю. Это буквально моя работа. Можно было бы подумать, что невозможно, чтобы Шарль выглядел ещё более озадаченным, но мы чертовски ошибались. Это похоже на то, как будто Макс говорит с ним по-голландски. — Я не злюсь, — говорит Шарль, зажимая переносицу и позволяя загадочной улыбке остаться на его лице. — Я не злюсь и вообще ничего такого, — тихо говорит Шарль. — Понятно, — отвечает Макс. — Конечно, нет. — Он скрещивает руки. — Так ты просто решил, что разговаривать со мной не стоит. — Это не... — Шарль замолкает, челюсть сжимается. — Пожалуйста, — умоляет он удивительно честным тоном. — Просто забудь. Ты слишком много думаешь. — Он говорит это без всякой злобы, слова несут с собой беспрецедентную доброту. Внезапно кажется, что Шарль пытается сказать ему что-то без использования реальных слов. Услышав это, тревога Макса поднимается на новый уровень. Потому что нет, это не случай чрезмерных размышлений. Шарль вёл себя по-другому с самой пресс-конференции. Исчезла его раздражающая привычка провоцировать Макса или любые попытки вступить в разговор. Так же, как после лондонского провала. Вот когда приходит осознание — это первый раз с тех пор, как они стали напарниками, когда Макс хочет пойти и буквально умолять о его внимании. И это ужасная потребность, с которой нужно жить. Миссия «делать всё по-другому» сегодня прервана. — Ага, ну да, кто-то из нас должен— бормочет Макс, слишком горько, чтобы брать слова обратно, но Шарль снова молчит. Он разворачивается на пятках и уходит. Идёт прятаться в свою комнату пилота до последней возможной секунды, прежде чем его снова позовут в гараж. Неважно, что в здании нет электричества. На самом деле он убеждается, что шторы опущены, чтобы он мог сидеть в темноте и, возможно, наконец, исчезнуть из реальности.

***

Глядя в зеркало тем утром, он переживает особенно сложный опыт. Хочет ли Шарль видеть лицо того, кто дрочил на мысли о домашнем блаженстве со своим главным соперником, который теперь также стал напарником? Нет. Нет, не хочет. Безжалостно, лицо смотрит в ответ, пока он чистит зубы, и трудно сказать, изменилось ли что-то. Вырезано ли это болезненно в его улыбке? Смогут ли люди видеть сквозь любое фальшивое оправдание, которое он может предложить? Насколько толстой должна быть маска, чтобы он мог её носить? Ему нужно бороться с желанием ворваться в номер Макса и довести его до смерти. Или, что предпочтительнее, до каких-то других, более чувственных занятий. Пойти и нажать на все его кнопки, чтобы он завёлся и потерял контроль. Он представляет, как врывается в комнату Макса и делает что-то агрессивное — толчок, поцелуй, вызов. Всё, что заставило бы другого мужчину поднять взгляд и ответить ему. Он ненавидит себя за оба варианта. И вот оно. Снова хихиканье. Шарль. Надо закругляться! Сегодня день, требующий полной сосредоточенности. Так что всё то смятение, которое его разум смешал за ночь, нужно запихнуть глубоко и надолго. Он говорит себе, что будет занят. Сизифов труд. Отзывы о двигателе — он хочет проверить это с Максом. О том, чтобы сначала поставить средние шины — интересно, что бы подумал Макс. Настройка давления тормозов — Макс, должно быть, тоже её ненавидит. Макс, Макс, Макс, Макс. Снова и снова. На повторе, как заезженная пластинка, его мозг возвращается к единственному и неповторимому, такому, какого не было и не будет... Максу Ферстаппену. Так что он делает единственное логичное, что приходит в его затуманенный мозг. Пытается прожить день как можно дальше от Макса. Намеренно пропускает утреннюю встречу, выбирает более длинный путь в гараж паддока и слишком увлекается детальным брифингом со своими новыми инженерами всякий раз, когда Макс проходит мимо. Почему? Потому что его пальцы дрожат, когда Макс и он в одной комнате. Потому что его тело, кажется, разворачивается в его сторону само по себе, заставляя Шарля впервые в жизни проверять, куда направлены его плечи. Потому что он перестаёт слышать кого-либо ещё, когда голос Макса раздаётся где-то рядом. Поведение окончательного неудачника. Затем случается отключение света, и вся суета гаража замирает. Будто Макс услышал, что Шарль наблюдает за ним, он направляется прямо к нему. Шарль, в панике, открывает первый попавшийся график на планшете и притворяется самым занятым человеком на планете. Шутки Макса часто бывают не к месту — как сейчас, когда второе предложение, которое он говорит Шарлю, — это глупый, не смешной, совершенно неуместный комментарий об игре на грани. В любом рациональном мире — гротескный и неуклюжий способ разговаривать с напарником. Шарль чувствует, как мир наклоняется на секунду, старый рефлекс подколоть его застревает в глубине рта. Он думает о достоинстве, дисциплине и профессиональной границе, а затем замечает то, как искажается лицо Макса. Эта мальчишеская стыдливость после глупой шутки. Это где-то между унижением для Макса и обезоруживанием для Шарля. Он не хочет, чтобы это было обезоруживающе. Боже, как он ненавидит, что это так. Как можно находить кринж таким милым? Эта мысль — непристойна, непроизвольна и абсолютно правдива. В том, как Макс пытается скрыть своё смущение холодным взглядом, есть что-то болезненно искреннее. Макс, возможно, худший напарник, которого Шарль мог бы пожелать. Он раздражитель и искусство, и по какой-то причине один его вид заставляет грудь Шарля ныть от нелепого, нежного раздражения. Когда Макс отворачивается, Шарль чувствует тяжесть упущенного шанса и жар чего-то более глубокого — глупого, опасного тепла, которое настаивает на том, чтобы оставаться зажжённым, даже когда он говорит себе не подпитывать его. Он смотрит, как Макс уходит, и на мгновение рассматривает возможность последовать за ним. Не для признания, не для требования, не для драки. Просто чтобы стоять рядом с ним, достаточно близко, чтобы чувствовать выдох другого мужчины. У Макса получается один приличный заезд, у Шарля — два жалких, а затем снова темнеет. Кровь начинает закипать в венах Шарля. В этот раз, когда он выходит из машины, гнев начинает накапливаться, потому что почему, чёрт возьми, никто не может заставить эту тестовую сессию быть полезной? Ещё один потерянный час, возможно, даже больше, ждёт его впереди. Больше времени размышлять и гадать, теряя любой фокус, который ему удалось в себе выработать. Он пытается опередить события, избегая более неловких разговоров со своим напарником, потому что ему нужно серьёзно перегруппироваться в голове. Должно быть, именно так чувствуешь себя, когда сходишь с ума. Итак, он делает то, что, вероятно, должен был сделать уже давно. Ищет своего ближайшего друга, единственного, кто может дать дельный совет или посмотреть на ситуацию под другим уколом. Пьер. Он тоже сегодня на тестах. Чёрт, может быть, это решение. Поговорить об этом, признаться Пьеру, что он спит с Максом, и как только Пьер отчитает его за такую глупость в зрелом возрасте двадцати семи лет, он очнётся. Да, это кажется хорошим планом. Макс живёт в его голове бесплатно, потому что Шарль позволяет этому случиться. Определить проблему, попытаться решить её и перейти к следующей катастрофе. Очень по-феррариевски. С каждым шагом к гаражу Alpine его уверенность растёт. Он репетирует речь, устанавливая границы заранее. Говорить только о физическом, оставить всё ментальное смятение за скобками. Пьер поможет. Он всегда помогает. Правда? Прежде чем кто-то успевает его выгнать, он оттаскивает Пьера от гаража, к ближайшим барьерам, в место, которое не вызывает подозрений, но и не заполнено любопытными глазами и ушами. Тем не менее, он говорит по-французски, просто как дополнительный уровень предосторожности. — Мне нужно поговорить с тобой, — выпаливает Шарль, взволнованный и вообще на взводе. Пьер, кажется, забавляется. — И тебе привет. Давно не виделись. Решил наконец ответить на мои звонки? — Что? — Шарль глотает, подготовленная речь, которую он репетировал, начинает исчезать в тумане его мозга. Он говорит это, как всегда — наполовину дразня, наполовину обеспокоенно. — Приятель, ты не брал трубку несколько недель. Шарль потирает затылок — привычное маленькое уклонение. Он не может ничего сказать в свою защиту. Он объективно игнорировал почти всех. Непрочитанные сообщения накапливаются, как крошечные капли дождя, со временем образуя огромное озеро. — Извини. Я был занят. — Ну, приятно тебя видеть, но давай поболтаем позже, я сейчас немного занят, так что... — Пьер смотрит на часы над воротами гаража, и остаток его предложения исчезает. — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Срочность в груди Шарля заставляет его почти выкрикнуть это. — Сейчас или никогда. Теперь он завладел полным вниманием. Веселье смывается с лица Пьера. Он выпрямляется, лёгкая усмешка исчезает. — Шарль, это что-то серьёзное? — Он смотрит на Шарля с внезапным, прямым вниманием человека, который знает разницу между шуткой и проблемой. — Или какое-то дерьмо, за которое мне придётся тебя ударить? Он чувствует, как его руки дрожат, и его губы складываются в самую маленькую, кривую улыбку, прежде чем ответ покидает его. У Пьера есть уникальная способность выводить Шарля на чистую воду почти во всём его дерьме. — И то, и другое. — О Боже, что ты опять натворил... — он замолкает, глядя куда-то за спину Шарля. В тот же момент Шарль чувствует руку на своём левом плече. Ему даже не нужно поворачиваться, чтобы знать, кто это. Не только потому, что он мог бы определить это по одному прикосновению, нет. Потому что, конечно, это Макс. Никто другой не обладает таким острым чутьём на вторжение в ситуацию, в которую он меньше всего подходит. Шарль, должно быть, разгневал какие-то действительно могущественные силы, чтобы страдать через сегодняшний день. — Привет, Пьер. Как дела? — спрашивает Макс тоном, который даёт понять, что его абсолютно не интересует ответ. Шарль почти поражён этой резкостью. Пьер хмурится, а затем неловко улыбается, застигнутый врасплох внезапностью. — Хорошо... Хорошо. — Как там помолвка? — снова стреляет Макс, прямо в точку, явно не собираясь уходить в ближайшее время. Это поражает Шарля прямо сейчас — это первый раз, когда они все разговаривают с тех пор, как случилась вечеринка в Монако. С тех пор, как он узнал об их прошлой связи. И внезапно всё, чего он хочет, — это прервать то, что здесь происходит. Воссоединение Макса и Пьера вызывает клаустрофобию. Его лучший друг, к сожалению, не из тех мужчин, кто боится изменить своей невесте. Учитывая тот факт, что Шарль теперь знает на собственном опыте, каково это — спать с Максом, всё становится ещё хуже. Все катится на санях с горы в ебеня. Примерно. — Всё отлично, — слышит он свой собственный ответ, несмотря на то, что вопрос был обращён не к нему. — Мы как раз планируем мальчишник Пьера, — говорит он Максу, стараясь не поворачиваться к нему лицом. Пьер, кажется, не совсем уверен в этом. — Да? — переспрашивает он. — Да, — говорит Шарль и наклоняется, чтобы обратиться к Максу. — Но, вероятно, это будет очень скромно, в узком кругу, — он смотрит на Макса, надеясь, что тот понимает, что приглашение ему не светит. Ни за что на свете Шарль не позволит этому случиться. Последнее, что ему нужно, — это чтобы Макс оказался сюрпризом Пьера в полночь. — Я слышу об этом в первый раз. Но, эй, я люблю вечеринки! Спасибо, Шарль, ты лучший шафер, — говорит Пьер, и в обычный день Шарль оценил бы этот жест. Но Пьер говорит ещё что-то, и это портит всё. — Все пилоты приглашены, без вопросов — не смей пропускать, Ферстаппен, — шутит Пьер добродушно. Улыбка Макса. — Все пилоты? — повторяет он медленно, будто пробуя предложение на вкус. Затем, со смехом, который пытается быть лёгким, но проваливается: — Хорошо. Я позабочусь, чтобы было шумно. Он полностью заручился поддержкой пилота Alpine. — Как в старые добрые времена, приятель, — говорит Пьер, не подозревая, что Шарль вот-вот потеряет сознание. — Правда, Шарль? Рука Макса всё ещё на его плече. Глаза Пьера мелькнули туда три раза. О Боже. — Я думаю, нам стоит сосредоточиться на будущем, не? — говорит Шарль, не уверенный, что сам понимает, что имеет в виду. Пьер говорит Максу, смеясь: — Шарль всегда думает, что он самый умный в комнате, да? Макс выпаливает прежде, чем успевает остановить себя: — В большинстве случаев — да. Комплимент от Макса — это, вероятно, последнее, что гиперактивному мозгу Шарля нужно было услышать сегодня. Его горло пересыхает, и он даже не может посмотреть в сторону Макса, потому что боится, что на его лице расползается розовый румянец, яркий, как фары посреди ночи. Неправильно истолковав молчание Шарля, Пьер ухмыляется и толкает момент дальше. — Я вижу, ты уже применяешь свою магию, Шарль! Хорошо, я боялся вас двоих вместе, — добавляет Пьер, ухмыляясь этим безумно беззаботным образом. Это затыкает обоих пилотов Red Bull. Никто не дышит добрую долгую секунду. Макс переводит взгляд на Шарля, тысяча вопросов в его глазах, бесстыдно. Пьер, кажется, наконец-то сбит с толку этим разговором, что, честно говоря, Шарль считает единственной адекватной реакцией. Помимо состояния «я нахожусь в сексуальном страхе». Тем не менее, он продолжает говорить с Максом так, будто это судьбоносный момент для него. — Ну, я не знаю, что ты с ним сделал, — Пьер жестом показывает на Шарля, — но он игнорирует мои звонки с тех пор, как перешёл в Red Bull. Периферийно Шарль видит, как Макс пожимает плечами. — Сам знаешь, как это бывает, новая команда, он был очень занят, — отвечает Макс, будто Шарля нет рядом и он вполне способен говорить за себя. Естественную паузу снова прерывает Пьер. — Так что ты хотел мне сказать? — он сосредотачивается на Шарле. Под палящим солнцем Бахрейна Шарль наконец тает. — Ничего. Извини, мне нужно идти, — шипит он сухо и выходит так же, как пришёл Макс. Идёт так, будто за ним гонятся. Неужели действительно нет способа поймать чистый глоток воздуха? Закончить хотя бы одну ясную мысль? Он даёт дёру. Шарль должен сделать паузу от них обоих, потому что это всё слишком. Он смотрит на бесконечную синеву своей комнаты пилота, не осознавая, как он вообще сюда попал. Дыхание тяжёлое, сердце бешено колотится, паника полностью охватывает его. Боже, что, если это действительно, действительно очевидно? Слова, которые Фред пытался вбить в него много раз, эхом отдаются в его мозгу. «Шарль, не переусердствуй. В большинстве случаев самый лёгкий ответ — правильный». Что, если они все правы, и единственный человек, которого ему удалось обмануть, — это он сам? Вместо того чтобы возвращаться к мысленной жвачке, он лихорадочно вытаскивает телефон. Входит прямо в свой тайный аккаунт, в сохранённые видео. В его сохранённых видео около двадцати нарезок с лестаппенами. Он смотрит их все. Каждую. Одну. За. Другой. В некотором смысле это даже забавно. Он кусает губу, опускается на диван и кладёт руку на подлокотник. Нехарактерно откидывает голову и снова пересматривает свою любимую нарезку. Правда смотрит прямо на него. Это так очевидно. И, как ни странно, он смотрит не на Макса. Обычно он изучает лицо Макса — для исследовательских целей, конечно. Сейчас он смотрит на себя. Потому что, по иронии судьбы, ответ на вопрос, который он никогда не осмеливался задать, лежит на его собственном лице. Шарль не великий актёр, посредственный, в лучшем случае. Он осознаёт это и живёт в мире с этой информацией. Это первый раз, когда это знание отправляет его в ступор. «Очевидно» — недостаточное слово. Это ясно как день. Как пытаться отрицать существование солнца, когда оно выжигает тебе сетчатку. Падение с горы иллюзий быстрое и жёсткое. Он откладывает телефон и трёт глаза. Они влажнее, чем обычно, и обвинить во всём стресс он мог бы ещё вчера. Но нет, сегодня он проснулся, и правда, очевидно, постучалась в дверь. И как будто в ответ на зов, раздаётся стук в дверь. Шарль не знает, что делать. Потому что если это Макс, а это, вероятно, так, он не может открыть дверь. Стук продолжается, сопровождаемый зовом. — Шарль! Открывай! И этот срочный, обыденный и нетерпеливый зов — вероятно, самый сладкий звук, который Шарль когда-либо чувствовал, слыша своё имя. Фирменный голландский акцент, чужеродная интонация и всего лишь крошечный намёк на неисправленный прикус. С этого дня Шарль будет навсегда уверен в двух вещах. Если кто-то когда-либо осмелится исправить речь Макса, им придётся пройти через него сначала. Он пойдёт на преступления, чтобы остановить их. Ах да. И второе. Второе. — Шарль! Ты там? Второе — Боже, как неловко. Это сворачивается где-то низко в его животе, разворачиваясь медленно, как клубок тепла, и он ненавидит, что это приятно. Ненавидит ещё больше, что это чувствуется правильным. Неизбежным. — Шарль? Второе — он влюблён в него. Не в той вежливой, управляемой, держись-на-расстоянии манере. Даже не так, как говорят «я люблю», потому что так менее неловко, чем сказать «я не уверен». Нет. Это полная, нерегулируемая, неудобная версия. Та, которую ты не выбираешь. Шарль смотрит на дверь, застыв, и время, кажется, искажается вокруг него — будто даже молекулы в воздухе задерживают дыхание. Макс стучит снова, на этот раз более настойчиво, и звук отдаётся прямо в центре груди Шарля. — Серьёзно? — снова голос Макса, громче. — Ты теперь игнорируешь меня? Что я на этот раз сделал? Он звучит наполовину раздражённо, наполовину шутливо, весь такой ... Макс. Шарль издаёт дрожащий выдох и откидывает голову назад, глаза закрыты, плечи прижимаются к подушке за ним, будто она может удержать его в этом абсолютном кошмаре момента. Он не может позволить Максу увидеть его таким. Не может позволить ему увидеть эту растрескавшуюся версию, грубый край, который обычно похоронен под сарказмом, острой элегантностью и годами глупого, эпического и запутанного соперничества. Но Макс есть Макс. Что означает, что он уже возится с дверью. — Ты не запер её, — бормочет Макс, когда дверь приоткрывается. Конечно, не запер. Конечно, не запер, блять. Потому что больная, мазохистская часть его хотела именно этого. Чтобы Макс ворвался. Шарль не двигается. Может быть, если он останется абсолютно неподвижным, Макс примет его за предмет мебели и уйдёт. Не тут-то было. — Ты в порядке? — спрашивает Макс, явно озадаченный видом. Шарль усмехается и поднимает голову. Какой глупый вопрос. «В порядке?» Как можно быть в порядке, когда — Господи, он даже не может вынести этой мысли, когда перед ним Макс. Как раз когда он думает, что хуже уже быть не может, становится хуже. Будто он видит Макса впервые. Его — реального и абсурдно человеческого в дверях. Шарль понимает, с ужасом, что мог бы перечислить тысячу мелочей о нём. Все эти годы кружения друг вокруг друга, каждая их версия за все эти годы. Он мог бы описать, что именно в его лице изменилось за последние десять лет. Не составило бы труда указать, как изменились его руки, как повзрослело лицо и когда именно слово «красивый» стало к нему применимо. Он мог бы назвать каждый оттенок Макса Ферстаппена. И был бы одержим каждым из них. Приподнятые брови смотрят на него, ожидая ответа. — Да. Всё нормально. Просто немного нервничаю. Вот и всё, — бормочет он, и никогда прежде это предложение не вызывало такого падения в животе. Давай, Макс. Спровоцируй меня, как всегда. Он абсолютно уверен, что если Макс спросит снова, он признается прямо на месте. Но Макс не спрашивает. Затем он произносит слова, уверяя его, что он отлично справляется, что он горд и рад быть его напарником. Добрые слова даже не долетают до ушей Шарля. У него какой-то астральный опыт. Парализованный, он не сможет сказать, как долго говорит Макс. Когда он заканчивает, он задерживается на секунду, и когда Шарль не реагирует, он воспринимает это как сигнал уйти. С обидной улыбкой он закрывает дверь на выходе и оставляет Шарля сидеть там, ошеломлённого. Кондиционер гудит в тишине. Именно тогда Шарль замечает, что свет снова включили, и внезапно желает, чтобы отключение продлилось дольше. И чтобы он был смелее, когда это действительно имеет значение. Тем вечером Шарль смотрит глубоко в зеркало, размышляя. Ищет любые признаки сомнения. Что-то, что вытрясло бы его из этого временного безумия и заставило сделать то, что любой взрослый его возраста должен сделать — найти Макса, поговорить об их ситуации открыто и, возможно, даже признать своё новое, но давно назревающее осознание. Видите ли, но именно это он сделал бы с любым другим. Перейти к делу и добраться до веселья и, если повезёт, до нежной части. Это не погоня, которой он жаждет. В его воображении формируется цель. Но это Макс. И Шарль не хочет посредственности, скуки или предсказуемости ни для одного из них. Ни для себя, ни для Макса. Вместо каких-либо реальных сомнений в его глазах появляется это странное озорство. Он слишком стар для этого. Он делал это давно, когда его лобные доли ещё не были полностью сформированы. Для его незрелости сейчас нет никаких оправданий. И всё же отражение смотрит на него в ответ, бросая ему вызов поддаться последней прихоти. Пластиковая бутылка в номере отеля не служит своей первоначальной цели. Шарль выливает каждую каплю переоценённой воды в раковину. Это не должно быть так волнующе. Это за гранью глупости. Прошло несколько лет с тех пор, как он делал это в последний раз, но это сработало в прошлый раз. Не тот человек, другое время, та же погоня. Невинный тест на преданность Макса. Шарль не может быть с кем-то, кто не соответствует его уровню безумия. Это он знает точно. Он узнал это, когда согласился на зрелые отношения и получил очень посредственный и неубедительный провал своих предыдущих замков в голове. Если он собирается рискнуть и запятнать их историю ещё больше, он должен быть уверен, что Макс влюбится в настоящего его. Он откидывает голову назад ровно настолько, чтобы была видна ложбинка у основания горла. Скромное, личное место, которое легко не заметить, если не присматриваться. Место, легко скрываемое воротником, интимное, только если кто-то удосужится посмотреть. Бутылка касается его кожи. Обе руки сжимают середину, пластик трещит, воздух выходит быстрым потоком. Как только давление меняется, он позволяет ему втянуть кожу. Он замирает, дыхание поверхностное. Его кожа протестует, жар поднимается под этим всасыванием. Он ждёт на секунду дольше, чем нужно, затем отпускает. След проявляется, слишком слабый. Поэтому он повторяет, четыре или пять раз. Медленная боль распространяется, затем облегчение, когда он отпускает. Синяк теперь краснеет, именно там, где он хотел — скрытый, но не невидимый. Достаточно, чтобы Макс заметил, если он обращает внимание. Шарль наклоняется ближе к зеркалу, пальцы касаются нежного места. Его пульс бьётся быстрее, чем должен. Глупо, по-юношески, безрассудно. И всё же это ощущается более чистым, чем сказать слова вслух. Если Макс посмотрит, если Макс задержится хотя бы на полсекунды, Шарль узнает. Называйте это незрелым. Шарль не послушает.