ночь искусства

Идея пришла в голову Горе в среду, на истории. Учительница что-то рассказывала про Возрождение, а Лиза смотрела в окно и думала о Жене. Точнее, думала о том, что хотела сделать что-то. Не просто проводить до дома, не просто сидеть на переменах. Что-то, что Женя запомнит. Не потому что Горели была романтиком – она им не была. Просто хотелось. После урока она зашла в туалет, достала телефон и начала листать. Искала «выставки», «события», «куда сходить». Ничего не цепляло. Пока в одной из групп не наткнулась на афишу. «Ночь искусства. С 21:00 до 6:40. Уличные музыканты, художники, дизайнеры, писатели. Вход свободный». Горе перечитала дважды. Посмотрела дату. Суббота. Через три дня. Она сохранила афишу и убрала телефон. Вечером они сидели у Жени на кухне. Женя учила китайский, выводила иероглифы в тетради, иногда шевелила губами, проговаривая про себя. Лиза рисовала маркером на её черновике – какую-то кривую рожицу с очками. – Жень. – М? – Женя не подняла глаз от тетради. – В субботу. Ночь искусства. С девяти до утра. Хочешь? Женя подняла голову. – До утра? – Ага. Там музыка, картины. Всякое. – Лиз, я не знаю. Родители… – Я хочу тебя туда сводить. На свидание. Женя замерла с ручкой в руке. Посмотрела на неё. – В смысле – на свидание? – В прямом. Не вписка. Не школа. Нормальное свидание. – Ты… – Женя отложила ручку и поправила очки указательным пальцем, привычным движением. – Ты понимаешь, что они скажут? – Поэтому я и пойду к ним. Сама. – Ты? – Женя недоверчиво прищурилась. – А что? – Ничего. Просто… – Женя хмыкнула. – Ты вообще с людьми разговаривать не умеешь. – С твоими нормально поговорила. – Когда? – Тогда. После вписки. Помнишь? Женя помолчала. Помнила. Как Лиза стояла в коридоре, прямая, спокойная, отвечала на вопросы отца без запинки. Как мать принюхивалась, проверяла, а Лиза не отводила глаз. – Ладно, – сдалась она. – Но если они против – я не пойду. – Договорились.

***

В четверг вечером Горели пришла к Жене домой. С двумя пакетами. В одном – торт «Птичье молоко», в белой коробке с золотым бантом. Во втором – маленькая коробочка, завёрнутая в бумагу. Женя открыла дверь и уставилась на пакеты. – Это ещё что? – Подарки. Твоим родителям. – Зачем? – Надо. Они прошли на кухню. Отец сидел за столом с газетой. Мать что-то резала у плиты, обернулась через плечо. Горе поставила торт на стол. – Это вам. Мать вытерла руки полотенцем. – Лиза, ну зачем… – Надо, – Горе села напротив. – И это, – она протянула коробочку отцу. – Вам. Отец отложил газету, открыл. Посмотрел на портсигар – матовый, с тонкой гравировкой. Хмыкнул. – С намёком. – Без намёка. Просто подарок. Отец убрал портсигар в карман и посмотрел на неё внимательнее. – Говори, зачем пришла. Горе выдохнула. Положила руки на стол. – В субботу ночью выставка. Ночь искусства. Я хочу Женю туда сводить на свидание. Мать замерла с ножом в руке. Медленно отложила его. – Чего? – На свидание, – повторила Горе. – Поэтому пришла отпросить Женю. Мать вытерла руки полотенцем. Медленно, не глядя на неё. – Так. Стоп. Ты хочешь сказать, что вы… – она перевела взгляд с Лизы на Женю, обратно. – Что у вас это серьёзно? – Серьёзно. Мы встречаемся. Я её люблю. Мать побледнела. Потом вспыхнула – щёки пошли красными пятнами. – Ты с ума сошла? – голос сорвался. – Ты вообще о чём? Какое свидание? Какие отношения? – Обычные. – Обычные?! – мать шагнула к ней. – Ты девушка! Вы обе девушки! Это не игра! – Я и не играю. – Ты пришла в мой дом, – мать показала пальцем на торт, – принесла это, и думаешь, я вот так возьму и скажу «да»? – Не думаю. – Правильно не думаешь! – Мам! – Женя вскочила, стул отъехал назад с визгом. – Сядь! – Не сяду! – Я сказала – сядь! – Да что ты кричишь-то? – Потому что ты… – мать запнулась, ища слова. – Потому что ты вообще не понимаешь, что делаешь. – Понимаю. – Ничего ты не понимаешь! Горе встала. – Я пойду. Мать обернулась к ней. – И правильно. Забирай своё и иди. И чтоб я тебя тут больше не видела. – Мам! – Женя схватила Лизу за руку. – Отойди. – Не отойду. – Женя. – Нет! Горе осторожно высвободила руку. – Я пойду, – сказала тихо. – Позвони. Она вышла в коридор, натянула кроссовки, не завязывая – как всегда. Закрыла за собой дверь. На лестничной клетке было холодно. Лиза села на подоконник, достала сигарету, закурила. Руки не дрожали. Внутри было пусто и звонко, как после драки. Через минуту дверь квартиры открылась. Женя вышла на площадку, прикрыла за собой. В руках – пакет с тортом и коробочка с портсигаром. – Забери, – сказала она тихо. – Она их не тронет. Горе посмотрела на пакеты. – Оставь себе. – Лиз… – Оставь. Потом разберёмся. Женя постояла, потом кивнула и ушла обратно. Дверь закрылась. Лиза докурила, убрала телефон и пошла домой. По дороге ни о чём не думала. Просто шла. Телефон завибрировал уже на подходе к дому. «Она в спальне скандалит. Папа с ней. Я не знаю, что делать. Прости.» Горели набрала ответ, глядя на экран. «Не извиняйся. Завтра приду.»

***

В пятницу после школы Горели пришла снова. Одна, без пакетов. Женя открыла – глаза красные, но держалась. – Она дома? – Да. И папа. Прошли на кухню. Мать сидела за столом, смотрела в стену. Увидев Горе, поджала губы. – Я тебе сказала не приходить. – Я к Жене. – Всё равно. – Я на минуту. Потом уйду. Мать хмыкнула, но не выгнала. – Ну? Горе села напротив. – Я не отступлю. – Не отступишь, – мать усмехнулась. – Слышали уже. – И не собираюсь уходить. Можете выгонять. Я всё равно буду рядом с ней. – Ты в одиннадцатом классе. – И что? – А то. Год пройдёт – забудешь, как её зовут. – Не забуду. – Все так говорят. – А вы? – Горе смотрела на неё в упор. – Вы тоже так говорили? Мать замерла. Нож, которым она резала хлеб, остановился. – Что? – Ну, когда влюбились. В первый раз. Вам тоже говорили, что забудете? Мать открыла рот. Закрыла. Отложила нож. – Это другое, – сказала наконец. – Почему? – Потому что… – она махнула рукой. – Потому что нормально. Мальчик, девочка. Всё как у людей. – А у нас не как у людей? – Нет. – Почему? – Потому что… – мать запнулась. – Всё, хватит. Я не буду это обсуждать. Свидания не будет. – Мам, – Женя встала. – Ты даже не слушаешь. – Я всё слышала. – Нет. Ты слышишь только себя. Мать обернулась. Посмотрела на дочь долгим взглядом. – Женя. – Что? Это правда. – Женя, сядь. – Не сяду. – Женя смотрела на неё, не отводя глаз. – Ты даже не спросила, что я чувствую. Ты просто решила за меня. – Я твоя мать. Я знаю, что лучше. – Не знаешь. Мать замолчала. Смотрела на неё. Потом медленно села обратно на стул. Отец сидел молча. Газету отложил, но не вмешивался. Только смотрел. Мать вздохнула. Тяжело, как будто воздух из неё вышел. – Ну. Говори. Что ты чувствуешь? Женя сглотнула. Посмотрела на Лизу, потом на мать. – Мне с ней спокойно. Не страшно. Вот это всё – школа, Максим, экзамены – при ней не так давит. Она за меня дралась. Она к вам пришла. Не я. Она. Потому что хочет, чтобы всё честно было. Мать молчала. – Я её люблю, – сказала Женя. – И если ты запретишь – я не перестану. Просто врать начну. Тебе это надо? Мать долго смотрела в стол. Потом подняла глаза на мужа. – А ты чего молчишь? Отец пожал плечами. – А что говорить? Она права. – И ты бы отпустил? – Отпустил бы. Мать уставилась на него. – Серьёзно? – Серьёзно, – отец откинулся на спинку стула. – Тань. Помнишь Володю? Мать вздрогнула. Чашка в её руках звякнула о блюдце. – Какого Володю? – Из универа. Друг мой. – Ну, помню. И что? Отец помолчал. Посмотрел в стол, потом на неё. – Я его любил. Мать замерла. – Чего? – Любил. Не как друга. По-настоящему. – Ты… – мать смотрела на него, не веря. – Ты шутишь? – Нет. – Почему ты мне не говорил? – А зачем? Это было до тебя. – До меня, – повторила мать. – И ты молчал двадцать лет? – А что говорить? Ну было. Прошло. – Прошло, – мать покачала головой. – Господи. – Тань. – Что «Тань»? – она встала, но тут же села обратно. – Ты мне сейчас говоришь, что у тебя был мужик, и я должна что теперь сделать? – Ничего не должна. Просто послушай. – Я слушаю. И что? – Это не болезнь, – сказал отец тихо. – Не порча. Не блажь. Это природа. Кто-то любит мужчин, кто-то женщин. Не выбирают. – И что теперь? Радоваться? – Не радоваться. Просто не ломать. Если ты запретишь – ты их не остановишь. Только сделаешь так, что она врать начнёт. Ты её потеряешь. Совсем. Мать села обратно. Долго молчала. – Ты думаешь, я плохая мать? – Я думаю, ты боишься. Это нормально. Но страх – не причина. Он встал, подошёл, сел рядом с ней. – Отпусти. На одно свидание. К четырём. Посмотришь, что будет. Мать долго молчала. В кухне было тихо. Чайник на плите тихо посвистывал, и пар поднимался к потолку. – Я не разрешаю, – сказала она наконец. – Я просто не запрещаю. Разницу понимаешь? – Понимаю, – сказала Горе. – К четырём. В пять не будет – звоню. – В четыре. Мать на неё даже не посмотрела. Встала и вышла из кухни. Дверь в спальню закрылась с тихим щелчком. Отец обернулся к девушкам. – Скройтесь, пока я не передумала. Горе встала. – Я пойду. Спасибо. Она вышла в коридор, натянула кроссовки. Женя пошла за ней. – Позвони мне, – тихо сказала Лиза. – Ага. – Завтра в девять. Я зайду. – Хорошо. Горе открыла дверь и вышла. Женя закрыла за ней и вернулась на кухню. Мать сидела, глядя в стену. Отец молча убирал со стола. – Я в комнату, – сказала Женя. Никто ей не ответил. Она легла на кровать, лицом к стене. За окном шумел ветер. Телефон завибрировал. «Дома. Всё нормально. До завтра.» Женя набрала: «До завтра.» И убрала телефон под подушку.

***

В субботу вечером Горе стояла у подъезда Жени. Чёрная футболка, олимпийка с застёжками, широкие джинсы. Волосы собрала в хвост, шрам не прятала. Женя вышла через пять минут. Красное худи. Большое, с капюшоном, немного мешковатое, но ей шло. Джинсы тёмные, узкие, с потёртостями на коленях. Кроссовки белые, уже не новые. Очки на месте, волосы распущены – красно-чёрные пряди падали на плечи. Лиза смотрела на неё секунды три. – Ты чего? – Женя одёрнула худи, смутилась. – Не так, да? – Нормально. Даже лучше. – В смысле? – Ты в этом на себя похожа. Не на школьную. Женя улыбнулась и сунула руки в карманы худи. – Пошли. До остановки шли молча. Автобус задержался минут на десять. Женя мёрзла, спрятала руки в рукава, подняла плечи. Горели стояла рядом, спиной к ветру, загораживая её. – Ты как щит, – сказала Женя. – Я и есть щит. Автобус приехал. Мест не было. Стояли у двери. Женя держалась за поручень, Горе – за неё. Выставка была в старом здании фабрики. Кирпичные стены, огромные окна, гирлянды на потолке. Внутри – толпа. Гудели голоса, играла музыка, где-то на сцене выступала группа, в другом зале кто-то читал стихи в микрофон. Женя вцепилась в рукав Лизы и не отпускала. – Много народу, – тихо сказала она. – Хочешь выйти? – Нет. Секунду. Постояли у входа. Горе не торопила. Женя дышала глубоко, как перед прыжком в воду. Через минуту выдохнула. – Всё. Пойдём. Пошли по залам. Картины – яркие, странные, молодые художники. Женя у каждой останавливалась, читала таблички. Горе рядом стояла, смотрела на неё, а не на полотна. – Нравится? – спросила Женя, не оборачиваясь. – На тебя нравится смотреть. Женя покраснела и отвернулась к следующей картине. Но улыбнулась. Потом был внутренний двор. Музыканты – скрипка и гитара. Играли что-то тихое. Горе нашла свободную лавочку, сели. Женя положила голову ей на плечо. – Холодно. Лиза сняла олимпийку, накинула ей на плечи. – Замёрзнешь. – Я сибирячка. Женя фыркнула, но олимпийку оставила. Красное худи выглядывало из-под синей олимпийки – смешно и уютно одновременно. Мимо прошла компания парней – человек пять, громкие, с бутылками. Один толкнул Женю плечом, даже не обернулся. Горе встала. – Эй. Парень обернулся. Посмотрел на неё – на шрам, на олимпийку, на сжатые кулаки. Хмыкнул. – Чего тебе? – Извинись. – С чего бы? Женя схватила Лизу за руку. – Лиза. Не надо. Парень шагнул ближе. За ним – ещё двое. – Проблемы? Горе не ответила. Просто смотрела на него. Спокойно, как перед дракой. Парень постоял секунду, потом сплюнул в сторону и пошёл дальше. – Психованная, – бросил он через плечо. Компания ушла, гогоча. Женя дёрнула Лизу за руку. – Сядь. – Он тебя толкнул. – Я в порядке. Сядь, пожалуйста. Горе села. Женя прижалась к ней крепче. – Ты обещала не драться. – Я не дралась. – Почти. – Почти не считается. Женя вздохнула, но улыбнулась. Ближе к полуночи забрели в книжный угол. Небольшой стеллаж, букинисты, мягкий свет лампы. Женя сразу зацепилась взглядом за тонкую книгу в мягкой обложке, с иероглифами на корешке. Взяла. Замерла. – Что? – спросила Горе. – Сборник китайской поэзии. Оригинал. Я её искала везде. Нигде не было. – Дорогая? – Очень. Горе посмотрела на цену. Дорого. Для неё – очень. Но были деньги, отложенные с лета. – Бери. – Нет, Лиз, она стоит… – Бери, – Лиза взяла книгу из её рук и пошла к продавцу. Женя догнала её. – Лиза, подожди. – Помолчи, – беззлобно сказала Горе, протягивая деньги. – Это подарок. Продавец упаковал книгу в бумажный пакет. Горе вручила его Жене. Женя стояла, смотрела на пакет в руках. В глазах блестело. – Ты… – Не плачь, – Горе нахмурилась. – Не здесь. – Я не плачу, – Женя шмыгнула носом. – Просто никто мне такого не дарил. – Теперь я буду дарить. Пошли, на крышу пускают. На крыше было холодно и тихо. Город лежал внизу, в огнях. Лиза прислонилась к перилам, закурила. Женя стояла рядом, прижимая к груди пакет. – Свидание наверное, не такое, как ты себ представляла, – слегка запинаясь произнесла Лиза. Женя тихо рассмеялась. – А ты думаешь у всех свидания по шаблону: дорогой ресторан, парк или что-то такое? Нет. Твое свидание мне понравилось больше, чем те, что я видела в сериалах. Женя помолчала пару минут, потом сказала, смотря в глаза девушки: – Люблю тебя очень сильно. Горе замерла с сигаретой в руке. Женя впервые сказала это первой. Стояла, чуть щурясь без очков – очки она сняла, чтобы протереть, и держала в руке. – Скажи ещё раз. – Я тебя люблю. – Ещё. – Лиза! – Ладно, – Горе улыбнулась и выбросила окурок в урну. – Я тебя тоже. Пошли, до четырёх надо успеть. Вернулись в три сорок. Мать ждала в коридоре, в халате, с припухшими глазами. Увидев их, выдохнула – тихо, почти беззвучно. – Как обещала. До четырёх. – Спасибо, – мать посмотрела на Женю. – Нормально всё? – Да, мам. Правда. Мать взглянула на неё – на красное худи, на пакет с книгой, на разрумянившееся лицо. Ничего не сказала. Только кивнула. – Я не спала, – добавила она тихо. – Думала о вашей гулянке. – Мам… – Идите. Утром поговорим. Ушли в комнату. Горе рухнула на кровать. Женя легла рядом, прижалась. Горе обняла её и закрыла глаза. – Спасибо за сегодня, – прошептала Женя. – Спи.

***

Проснулись около одиннадцати. Солнце светило в окно, за шторой кто-то чистил снег лопатой. Женя лежала, уткнувшись носом в плечо Лизы, и не хотела шевелиться. – Жень. Мать встала. – Ну и пусть. – Она сказала, утром поговорим. Женя вздохнула и открыла глаза. – Ладно. Идём. Вышли на кухню. Мать сидела с чашкой чая и газетой. Увидев их, отложила газету. – Доброе утро. Выспались? – Да, – Женя села напротив. Горе встала у плиты, поставила чайник. – Ну? – мать смотрела на дочь. – Как? Женя улыбнулась – широко, открыто, как дома, без школьной сдержанности. – Мам, это было лучшее, что со мной случалось. Мать подняла бровь. – Ну-ка. – Фабрика старая. Гирлянды, кирпич, окна от пола до потолка. Мы картины смотрели. Одна – огромное поле, фигура одна. Я минут десять стояла. Лиза не торопила. Горе наливала кипяток, слушала, не оборачиваясь. – Потом музыканты. Скрипка, гитара. На лавочке сидели, я замёрзла. Лиза олимпийку отдала. Сама в футболке осталась. – Я сибирячка, – буркнула Горе. Мать усмехнулась. – Дальше. – Потом книжный угол. И я нашла её, мам. Ту самую. – Какую? – Сборник китайской поэзии. Оригинал. Я год искала. Нигде не было. – Женя смотрела на мать, глаза горели. – А Лиза купила. Просто взяла и купила. Дорогая, мам. Я говорю «не надо», а она купила. Мать перевела взгляд на Горе. – Правда? – Правда. – Сколько отдала? – Неважно. – Лиза. – Много. Но у меня были. С лета отложены. Мать помолчала. Посмотрела на Женю. – Рада? – Очень. – Ну и хорошо, – вздохнула. – Спали-то сколько? – Часа три, – честно сказала Горе. – На крышу ещё поднимались. – На крышу? – Пускают. Легально. Мать покачала головой. – Ладно. Покажи книгу. Женя убежала и вернулась с пакетом. Достала книгу – тонкую, с иероглифами на обложке, с потёртыми уголками. Мать взяла, полистала, не понимая ни строчки. – Красивая. Ты правда её искала? – Год. – Тогда хороший подарок, – мать вернула книгу и посмотрела на Горели. – Спасибо, Лиза. Горе кивнула, не зная, что сказать. – Завтракать будете? – мать встала. – Сырники есть. – Будем, – Женя улыбнулась. Мать достала сковородку, поставила на плиту. Женя сидела с книгой, гладила корешок пальцем. Лиза села рядом, взяла свою чашку. – Довольна? – тихо спросила она. – Очень, – Женя повернулась к ней. – Ты лучшая. – Я знаю. Женя рассмеялась и толкнула её плечом. Мать у плиты делала вид, что не слышит. Потом обернулась. – Я всё ещё не в восторге, – сказала она ровно. – Но книгу она выбрала хорошую. Горе кивнула. – Запомню.