Вернутся к фанфику

Часть 8

18 июня 2026, 11:33

Pulling your face close,

wanting the inmost. Show me.

***

Хёнджин выходит из комнаты и прислоняется спиной к холодной стене коридора. В голове — обрывки фраз, чужие упрёки и собственный сорванный голос. Он трёт переносицу и на секунду прикрывает глаза. Тишина в коридоре давит сильнее, чем любой шум. Пара глубоких вдохов. Не помогает. Он отлипает от стены и плетётся по коридору до комнаты близняшек. Наверняка там Майк и Минхо — эти двое вечно ошиваются у девчонок, когда нужно спрятаться от уроков или от собственных мыслей. Хёнджин толкает дверь без стука и сразу заваливается на свободную кровать, закидывая руку за голову. Пружины жалобно скрипят. — Так и знал, что вы двое тут, — голос у него уставший, почти равнодушный. — А как же твой ненаглядный? — Майк отрывается от телефона и вопросительно дёргает бровью. — Меня френдзонят, отшивают и посылают, — Хёнджин пожимает плечами, изображая безразличие, но пальцы нервно теребят край пододеяльника. — Где близняшки? — Тусуются у Джихе, их комната временно нами оккупирована, — Минхо перебирается на сторону к Хвану, садится, скрестив ноги, и внимательно смотрит на друга. — Что нам делать с Фелом? — издалека начинает Майк, откладывая телефон в сторону. — Не называй его так, звучит ужасно, — морщится Хёнджин. — А что нам делать? Будем жить дальше, и всё. Он склоняет голову и принимается разглядывать носки собственных кроссовок. Они с Феликсом абсолютно разные. Для Ли всегда были важны разговоры, диалоги, книги — в них он искал истину. А Хёнджин истину находит в тишине, прикосновениях, искусстве и сигаретах. Они из разных миров. Может, именно поэтому его так тянет к этому парню — как тянет смотреть на море, в котором никогда не искупаться. — Феликс копает под нас, — голос Минхо разрезает тишину. — У него есть знакомые в полиции, которые ему всю информацию по делу на блюдечке подают. — Минхо, хватит, — Хёнджин резко садится, и кровать снова скрипит. — Вы думаете, я это и без вас не знаю? Мне по этому поводу отец уже всё проел! Значит… надо разорвать все связи между Феликсом и полицией. Без них он никто, ничего не накопает. А без Феликса полиция затянет дело. Всё просто. Он сам слышит, как жёстко звучит собственный голос. И ему это не нравится. — Как знаешь, — начинает Майк, но Хёнджин перебивает. — Конечно, как знаю, ведь это я спасаю ваши задницы, пока вы спокойно развлекаетесь с отбросами. — он подаётся вперёд, и в глазах загорается злой огонёк. — Да ведь, Майк? Как скоро Чонина трахнешь? — Мы просто общаемся, — Майк кривит рот, явно задетый. — Не вы ли мне после их перевода в школу каждый день напоминали, что им не место у нас? Что нам нельзя даже близко ходить с ними? А? Что молчите? — Хёнджин окончательно срывается, и его голос звенит от ярости. — Хёнджин, успокойся, — Минхо поднимает ладонь в примирительном жесте, но Майк уже открывает рот. — Мы, в отличие от тебя, не влюблялись, — говорит он и попадает точно в цель. — Вы чёртовы ублюдки, — Хёнджин встаёт и вылетает из комнаты, с грохотом захлопнув дверь. — Бабах, — тихо констатирует Минхо. — Накрылась наша поездка на конюшню. В коридоре Хёнджин встречает близняшек. Они что-то спрашивают — кажется, про уроки, про настроение, про то, почему он такой злой. Он проходит мимо, даже не замедлив шага. Не до них. Ему срочно нужно поговорить с отцом. Он заходит в пустой кабинет на втором этаже и плотно закрывает дверь. Пальцы сами набирают знакомый номер. — Отец. Это я. — Слушаю, — голос старшего Хвана звучит сухо, как шелест бумаги. — Феликс копает под нас. У него есть свои люди в полиции. Нужно перекрыть ему доступ к расследованию. Если его убрать, дело затянется и заглохнет. Без него у них нет оснований продолжать. — Хёнджин чеканит слова, как заученный текст. — Ты предлагаешь надавить на полицию? — уточняет отец. — У тебя есть связи. Пусть кто-нибудь навестит следователя и объяснит ему, что школьникам не место в расследованиях. И пусть проведут обыск в нашем доме — чисто для галочки. Машины там уже нет, улик нет. Они ничего не найдут и закроют дело. Пауза на том конце. Короткая, но тяжёлая. — Разумно. Я свяжусь с комиссаром сегодня же. Но, Хёнджин, держи этого мальчишку при себе. Если он решит мстить, пусть лучше доверяет тебе, чем ищет правду на стороне. — Я понял, — голос Хёнджина падает почти до шёпота. Он сбрасывает вызов и замирает, глядя на тёмный экран телефона. Только что он своими руками перекрыл Феликсу путь к правде. И от этого внутри всё сворачивается в тугой, колючий узел, который не развязать.

***

На телефон Феликса поступает звонок от Чанбина. — Чего это он звонит мне? — бормочет парень, глядя на экран. Сердце пропускает удар и ухает вниз. После всего, что он нашёл в доме Хванов, после той машины на парковке — любой звонок из полиции кажется решающим. — Здравствуйте. — Феликс, здравствуй. Я скинул тебе на почту видео с камер видеонаблюдения из автомастерской, которая находится неподалёку от дома Хван Хёнджина. Так как мы не можем взять запись с частной собственности, мы пошли обходными путями. На записи отчётливо видно лицо Хёнджина. От последнего слова сердце сжимается до боли. Воздуха в лёгких не хватает, и Феликс на секунду забывает, как дышать. — Я понял. Сейчас посмотрю. Он сбрасывает вызов и заходит на почту. Руки дрожат, пальцы не попадают по иконке. Непрочитанное письмо от Чанбина. Вот оно. Сейчас он увидит правду, увидит лицо Хёнджина. Нужно ли ему знать правду? Ради Лии — да, но для себя он бы никогда не хотел видеть виновного в лицо. Феликс нажимает на первое видео и задерживает дыхание. Чёрный Porsche. Тот самый. А в нём — Хван Хёнджин. Лицо видно не идеально, размыто из-за угла съёмки, но этого достаточно. На нём нет страха — только глухой гнев и разочарование, застывшее в уголках губ. Феликс всматривается в каждую чёрточку, в каждый мускул на сжатой челюсти. Что-то внутри него трескается и осыпается осколками. Второе видео длиннее. Камера внутри автомастерской. Хёнджин выходит из машины. Прямая осанка, уверенный шаг, но в глазах — та же печаль. Будто это вовсе не он сделал. Будто он и не виноват. Феликс не досматривает. Выключает телефон и прижимает ладонь ко рту. Он хотел знать правду — и вот она. Теперь не получится сделать вид, что он ничего не видел. И не получится перестать думать о том, что Хёнджин на этих кадрах не похож на хладнокровного убийцу. Он похож на человека, который тащит на себе чужую вину. Но это ничего не меняет. Правда есть правда. Оставаться в общежитии не хочется. Если сейчас вернётся Хёнджин… Ему нужно куда-то деться. Точно. Занятия по тригонометрии. Нужно написать одноклассникам. Через пятнадцать минут Феликс уже сидит в школьной библиотеке. Он надеется, что Хёнджина и Йеджи не будет — иначе просто не сможет сосредоточиться. Он и сейчас не может. Мысли крутятся вокруг одного: лицо Хёнджина на видео, его глаза, его прямая спина. Как он мог? Как он мог смотреть так, будто сам страдает? Феликс трёт виски и открывает книгу, но строчки плывут перед глазами, сливаясь в серые полосы. — Приветик, — раздаётся позади высокий женский голос. Феликс вздрагивает и на секунду зажмуривается. Он не слышал шагов. Внутри всё подбирается, как перед ударом. Он оборачивается медленно, уже зная, кого увидит. — Я думал, тебя не будет, — голос звучит ровно, хотя сердце заходится в груди. — Тригонометрия, сам уже забыл? — Йеджи садится напротив, грациозно закидывая ногу на ногу, и пытается разглядеть книгу в его руках. — «Гордость и предубеждение»? — Мг, — кивает он и снова утыкается в страницу, хотя не понимает ни слова. Буквы расплываются. — Теперь понятно, почему мой брат заинтересовался тобой. — Она наклоняет голову и разглядывает его, как экспонат. — Напоминаешь одну из его бывших. Кстати, она была самой любимой. Он даже сейчас с ней общается. Эх, помню то время… когда он трахал её на этом же столе, пока Лекси читала эту книгу. Тогда слухи по всей школе ходили, но их не осуждали — Хёнджином восхищались. Им всегда восхищаются. Знаешь об этой истории? Хёнджин наверняка уже рассказал. — Мне не интересно это, — уши Феликса заливаются краской. Он держит лицо, но внутри всё сжимается от унизительности её слов. Йеджи получает удовольствие — он чувствует это по её голосу, по затяжной паузе между фразами, по блеску в глазах. — Правда? — она наигранно вскидывает брови. — Неужели хотя бы раз не хотел оказаться под его накаченным телом, содрогаясь в его руках? — Нет. Никогда в жизни, — Феликс отвечает чётко, без колебаний. Голос твёрдый, а пальцы под столом сжимаются в кулаки. — Воу, ребята! Вы долго, — Йеджи поднимается и встречает свою компанию, обмениваясь дружескими объятиями. Потом поворачивается к ним и добавляет тише, но Феликс слышит каждое слово: — Вы помните моё предложение? Такой вопрос не сулит ничего хорошего. Внутри у Феликса всё холодеет. — Ликс, не хочешь поиграть с нами в игру? — Йеджи снова поворачивается к нему, и её кошачьи глазки хищно сощуриваются. — Нет, у нас занятие. Если вы не хотите заниматься, то я пойду по своим делам, — отвечает он строго, но сердце колотится где-то в горле. — Парни, — девушка небрежно поднимает в воздух два пальца. Два крепких парня выныривают из толпы и подбегают к Феликсу. Он не успевает среагировать — его поднимают вместе со стулом, и ноги беспомощно болтаются в воздухе. — Что вы творите? Твари, отпустите! Куда вы несёте меня?! — он хватается за края стула, пытаясь удержать равновесие, но хватка у них железная. — Милый мой, не рыпайся, — Йеджи громко хихикает, и её шестёрки подхватывают смех, разнося его эхом по пустым проходам между стеллажами. — Ты просто сучка. Феликс оглядывается по сторонам — ни одной живой души. Только бесконечные ряды книг и тусклый свет ламп. Как ему выбраться из этого дерьма? Его несут в самую глубь библиотеки, туда, где свет почти не достаёт до пола. Толпа скидывает его со стула, и он падает на холодный кафель. Запах старой бумаги, обычно успокаивающий, сейчас кажется удушающим. — Смешная шутка. Пошутили и хватит, — Феликс чувствует на запястьях сильную хватку. Голос звучит твёрдо, но внутри он дрожит. — Вы что творите? Что, чёрт возьми, происходит? — Я ещё не начинала шутить, — Йеджи достаёт телефон, включает камеру и наводит на него. Красный огонёк записи загорается. — Джеймс, Сону, начинайте. Джеймс оттягивает галстук, заставив Феликса замереть. Сону сдёргивает с него рубашку — пуговицы с треском разлетаются в стороны и стучат по полу, разбегаясь в темноту. Феликсу заклеивают рот малярным скотчем. Он мычит, пытается вырваться, смотрит Йеджи прямо в глаза — в них ненависть пополам с болью. Но лицо он держит. Он не заплачет, не перед ней. Толпа гогочет, наслаждаясь превосходством. С Ли стягивают не только рубашку, но и школьные штаны. На нём остаются только боксеры и галстук. Как пошло и унизительно. Холод пола обжигает кожу. — Хёнджину бы понравилось, — Йеджи присаживается на корточки и двумя пальцами поднимает его лицо за подбородок. — Такой жалкий. — Йеджи, что нам сделать с ним? — Джеймс сжимает запястья блондина, ожидая новых поручений. — Пусть постоит на коленях. Кому минет? Я уверена, что его разговорчивый ротик хорошо сосёт, — она щурит и без того узкий срез глаз и ещё больше походит на лисицу. — Йеджи, Хёнджин идёт в библиотеку! — кто-то из толпы судорожно тычет в телефон. — Близняшки видели его, он уже на входе. Йеджи мгновенно осекается. Улыбка сползает с лица, сменяясь чем-то похожим на панику. Ей от Хёнджина либо конец, либо пора бежать. — Джеймс, привяжите его руки к этим балкам и ноги свяжите. Мы ещё не закончили, мой милый друг, — она снова хитро улыбается, но теперь в этой улыбке сквозит страх. И уходит со своей свитой через второй вход. Шаги затихают. Сону помогает Джеймсу затянуть узлы на балках стеллажа, связывает ноги — и они исчезают. Феликс остаётся один. Совсем один в огромной библиотеке. Он прикрывает глаза и пытается дышать ровно. В тишине слышно только его собственное дыхание и гулкое биение сердца где-то в горле. Страх накатывает волнами — то отступит, то возвращается с новой силой. Он пытается сосредоточиться: считать книги на полках, вспоминать имена авторов. Что угодно, лишь бы не думать о том, что дверь может больше не открыться. А какого спасения он ждёт? Кто придёт? Никто ведь даже не знает, что он здесь. Хёнджина не звали на занятие, Йеджи наверняка ему ничего не говорила. Ладони трясутся, но Ликс пытается выпутаться из узлов. Верёвка впивается в запястья. Он дёргает, трёт о балку — бесполезно. И тут в дальнем конце библиотеки, там, где ещё недавно он спокойно читал любимый роман, раздаются шаги. Тяжёлые, но уверенные. — Феликс? — голос Хёнджина прорезает тишину, и Феликс замирает. Хёнджин здесь. Он пришёл. Страх смешивается с облегчением — и тут же с новой вспышкой ненависти. Почему именно он? Почему всегда он? — Феликс? — Хёнджин подходит к столику, где одиноко лежит «Гордость и предубеждение» и горит тусклая лампа. — Феликс?! А Феликс ответить не может, он лишь мычит сквозь чёртов скотч. Хёнджин слышит этот звук и срывается с места. Идёт вдоль стеллажей, заглядывая в каждую щёлку. Почти в самом конце он натыкается на секцию русской классики. — Феликс?! — Хёнджина бросает в холодный пот. Феликс — почти голый на ледяном полу, привязанный к балкам, с заклеенным ртом. Хван падает перед ним на колени и срывает скотч с губ. Движения быстрые, почти грубые от ужаса. — Отвали, сам справлюсь, — голос Феликса срывается, когда Хёнджин развязывает узлы на запястьях. — Кто это сделал? — Хёнджин смотрит на измученного парня, и в его глазах ярость. — Сам знаешь кто, — Феликс тянется за рубашкой к другому краю стеллажа, но сил буквально нет. Ноги не держат, руки дрожат. — Йеджи? — Хёнджин помогает ему дотянуться до одежды. — Поговори со мной. — Всё нормально, понял? Не лезь ко мне. Между нами никогда ничего не было и не будет, — Феликс забирает рубашку и брюки из его рук, натягивает сначала штаны. Пальцы не слушаются. — Нет, такого не будет. Ты решаешь всё один. Почему? Ты ведь чувствуешь то же, что и я, — Хёнджин перехватывает его кисти, когда тот собирается надеть рубашку. — Может, наконец поговорим? Я не могу видеть тебя в таком состоянии. — Так не смотри! Я не просил спасать меня! Я не просил сближаться со мной! Я не просил рушить мою жизнь, которая изменилась после чёртовой аварии! Не просил… Ты во всём виноват! — срывается Феликс на эмоциях и тут же жалеет. Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. — Феликс… прошу, успокойся, — Хёнджин тянет его на себя, и тот, вопреки всему, не сопротивляется. Прижимает к своей груди. На голую спину блондина накидывает его же рубашку и покачивается из стороны в сторону, как убаюкивают ребёнка. — Ты во всём виноват, — продолжает твердить Феликс и ненавидит себя за эти слова, но не перестаёт крепче сжимать Хёнджина в объятиях. — Ты за всё заплатишь. — Феликс, я умоляю тебя, прекрати, — Хёнджин поглаживает парня по спине, чувствуя, как тот дрожит. — Ты многое не знаешь. — Так расскажи, что я ещё не знаю. Я своими глазами видел тебя за рулём в автомастерской, — по щеке стекают слёзы, оставляя горячие дорожки на коже. — Я достаточно знаю, чтобы ненавидеть тебя. — Феликс, ты ничего не знаешь, — Хёнджин поднимает заплаканное лицо в ладонях и смотрит в стеклянные глаза. — Моя ненависть к тебе такая же большая, как и моя любовь, — шепчет Феликс. И теряет сознание на руках Хвана.

***

Тёплое утро с яркими лучами солнца встречает сонного Феликса. Он в своей комнате, на своей кровати. Что-то не позволяет встать — точнее, чья-то тяжёлая рука. Хёнджин мирно спит, закинув руку на талию, и дышит горячим воздухом прямо в макушку. Феликс пытается подняться, но сил нет. Оглядывается: на тумбочке возле кровати стоит небольшой тазик с водой и мокрое полотенце. Видимо, Хёнджин принёс его в комнату и обтёр холодной водой. Заботился о нём всю ночь. Феликс снова прикрывает глаза. Мысли путаются. «Если Чанбин узнал виновного, то Хёнджина сегодня задержат?» — думает он про себя. С одной стороны, ему этого хочется — он так долго искал обвиняемого по делу Лии. Но с другой… Хёнджин ему нравится. Он ничего не может поделать с этим. И от этого ещё тошнее. — Ещё спит, — голос Хёнджина, сонный и низкий. Тот наблюдает за ровным дыханием Феликса, но ведь он не спит. — Уставший котёнок. Хван проводит кончиками пальцев по очертаниям веснушек. Щекотно. Даёт Феликсу время ещё отдохнуть, выпускает из объятий, встаёт и идёт в ванную. Феликс не спит. Он всё чувствовал, но выдать себя не хотелось. С Хёнджином сейчас лучше вообще не пересекаться — так быстрее забудется. Феликс включает телефон: на циферблате 7:05. Отличное время, чтобы сбегать в магазин за завтраком и посидеть в библиотеке. Хотя вряд ли он когда-нибудь сможет пойти в библиотеку после вчерашнего. Но, к счастью, в этой школе есть вторая — менее большая, но этого достаточно. Феликс надевает школьные брюки и вдруг вспоминает о рубашке. Без пуговиц её не надеть. Значит, придётся позаимствовать у соседа — хоть чем-то будет полезен. Рубашка Хёнджина на размер, а то и на два больше, но сидит довольно неплохо. Парень выбирается из общаги, пропустив мимо ушей расспросы комендантши о вчерашнем вечере. В магазинчике возле школы большой ассортимент, но Феликс всегда берёт одно и то же: кимбап и банановое молоко. Вечная классика. Ликс забирает маленький пакетик с завтраком на кассе и плетётся до школы. На улице прекрасная погода — солнце, свежий ветер, запах мокрой после ночного дождя листвы. Но все пережитые события не дают расслабиться. Он то и дело прокручивает в голове вчерашний вечер: лицо Хёнджина, его голос, его руки. И слова: «Ты многое не знаешь». Что он имел в виду? Что Феликс упустил? Во второй библиотеке почти никогда не бывает учеников — основная намного больше и новее. Феликсу здесь нравится. Полное спокойствие. Столиков немного, он садится за самый последний, в почти кромешной тьме. Завтракает в одиночестве. Даже в родительском доме он завтракал один — родители рано уходили на работу. Он привык к этому. Привык к одиночеству, которое даёт свободу мысли. И снова думает о Хёнджине. В кармане брюк вибрирует телефон. — Здравствуйте, что-то случилось? — Феликс поднимает трубку. — Феликс, я хочу попросить тебя больше не лезть в дело Лии. Я очень благодарен, что ты вспомнил детали аварии, но делом занимается исключительно полиция. Школьники должны заниматься своими обязанностями. Сегодня мы проведём обыск в доме Хёнджина и будем развивать дело дальше, а ты займёшься учёбой, — Чанбин говорит строгим размеренным тоном, будто случилось что-то очень серьёзное. — Но… я вас понял, — Феликс всё же сдаётся. В конце концов, он знает обвиняемого и может довериться полиции. — Я оставлю дело. — Спасибо, — коротко благодарит Чанбин и сбрасывает вызов. Всё становится ещё запутаннее. Йеджи со своей необъяснимой ненавистью, Чанбин с такими заявлениями, да ещё и Хёнджин с фразами «ты многое не знаешь». Да что он такого великого не знает? Он же всё видел своими глазами. Феликс не знал, что накануне вечером в кабинет следователя Чанбина впервые за долгое время вошли сразу двое — Старший генеральный суперинтендант и Генеральный комиссар. Он не видел, как они, не тратя времени на приветствия, велели убрать из расследования постороннего мальчишку. Не знал, что Чанбину пригрозили и что тот согласился. И уж тем более не знал, что Хёнджин сам придумал этот план и сам позвонил отцу, чтобы тот привёл его в исполнение. Для Феликса звонок Чанбина стал просто горькой необходимостью. Он думал, что это обычная процедура. И ошибался.

***

Adrianne Lenker — forwards beckon reboun. Все уроки Феликс проводит будто в тумане. Его ничто сейчас не интересует так, как расследование. У Хёнджина наверняка уже провели обыск. Возможно… Хёнджин уже на допросе у следователя. Он представляет, как тот сидит в кабинете Чанбина, как на него давят вопросами, и внутри что-то сжимается. Не гордость и даже не торжество. Что-то другое, чему Феликс отказывается давать название. После уроков Ликс сразу бежит в общагу и в комнате сталкивается с Хёнджином. — Заявил на меня? Молодчинка, — Хёнджин прижимает парня лопатками к холодной стене. — Герой. — Я не буду молчать. Ты виновен и должен платить за свои действия, — Феликс пытается вырваться из его рук, но хватка слишком крепкая. — Только у тебя ничего не получится. Нет машины — нет и проблем, — Хёнджин усмехается. Эта усмешка — психованная, почти безумная. — Что? — Держись от меня подальше, если хочешь продолжить учёбу здесь, — Хёнджин сжимает в пальцах воротник рубашки, которая, между прочим, его собственная. — Не возвращай рубашку. После тебя я её никогда не смогу надеть. — Да катись ты к чёрту! Ты сам во всём виноват. Если ты в меня влюбился, то я ничем тебе не обязан. Спасать тебя из собственного дерьма я не собираюсь! Ты сбил человека и всё ещё злишься на меня за то, что я тебя сдал? Да ладно, это просто смешно. Ты жалок, — Феликс толкает парня в грудь, отталкивая от себя. Хёнджин злится сильнее. Снова прижимает парня к стене и впивается в его губы. Жадно, грубо, терзая. Пытаясь проникнуть вглубь, но язык не пускают. Феликс, как котёнок, бьётся кулачками и пытается отстраниться. Но Хёнджин целует с отчаянием — будто это в первый и в последний раз. Его ладони скользят по плечам Феликса, поднимаются к шее, зарываются в светлые волосы. Он целует так, словно хочет запомнить каждое движение, каждый отклик. В этом поцелуе — всё, что он не может сказать словами. — Я не виноват, я докажу тебе, и тогда ты простишь меня, — бормочет Хёнджин прямо в поцелуй, не отрываясь. — Ненавижу, — выдыхает Феликс и сдаётся. Он позволяет Хёнджину углубить поцелуй, и собственные руки сами собой окольцовывают шею Хвана. Так приятно, так горько. Так неправильно и так необходимо одновременно. Феликс чувствует, как горячие ладони ложатся на его талию, поглаживают хрупкие косточки, и от этих прикосновений внутри всё дрожит. Он не хочет этого прекращать. Он ненавидит себя за это. Он ненавидит Хёнджина за это. Но он не может остановиться. Он подталкивает парня к кровати. Хёнджин валится на спину, крепко прижимая Феликса к себе. Тело Хвана горячее, и лежать на его груди — безумно приятно. Слышно, как колотится его сердце. Сильно. Быстро. Так же, как у самого Феликса. — Ненавижу тебя, — мычит Феликс, утыкаясь лицом в его грудь. — Котёнок, успокойся, — Хёнджин пытается унять его дрожь, гладит по волосам, но Феликс не перестаёт дрожать в его руках. — Я. Ненавижу. Тебя, — произносит он медленно, по слогам, и поднимается с кровати. Отступает на шаг. Ещё один. — Теперь я ненавижу всё, что связано с тобой. Я переведусь в свою старую школу, чтобы больше никогда тебя не видеть. Ты — самая большая ошибка в моей жизни. Последние слова бьют острым осколком в сердце Хёнджина. Дверь закрывается с глухим щелчком. Хёнджин остаётся на кровати — один, с протянутой рукой, которой только что касался Феликса. Тишина в комнате звенит. Он смотрит на свои пальцы и думает, что никогда ещё не чувствовал себя настолько пустым.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!