Глава 1. Частота, которой не должно быть

Тишина в зале записи никогда не бывает настоящей. Умути знал это лучше других. Стоило погаснуть красной лампочке над пультом, как в ушах всё равно продолжал гудеть тот самый низкий фон — частота, которую не слышат обычные люди, но которую никогда не забывают те, кто работал в студии больше десяти часов подряд. Сегодня они перевалили за двенадцатый. - Чисто. — Звукорежиссёр откинулся в кресле и снял наушники. — Умути, твоя партия готова. Остальное завтра. Умути кивнул, не открывая глаз. Он сидел на продавленном диване в углу, привалившись затылком к холодной стене, и слушал, как постепенно затихает вокальный тракт. Где-то на заднем плане Хён допивал остывший чай, громко шмыгая носом. Хару листал ленту в телефоне, и белый свет экрана делал его лицо ещё более бледным, чем обычно. Руи не было. - Где Руи? — Спросил Умути, не меняя позы. Хён пожал плечами, отставляя кружку. - Вышел подышать. Сказал, что ему нужно на воздух. - Надолго? - Не знаю. — Хён посмотрел на дверь. — Минут двадцать уже. Хару поднял голову от телефона. - Может, позвать? - Не надо. — Ответил Умути, поднимаясь. — Я сам. Он знал этот жест — когда Руи выходил «подышать» посреди ночи, это никогда не было про воздух. Это было про момент, когда танцор, привыкший контролировать каждое движение своего тела, вдруг понимал, что не контролирует ничего. Дыхание. Сердцебиение. Мысли, которые начинали звучать чужим голосом. Коридоры WM Entertainment в час ночи напоминали палубу брошенного корабля. Тусклые лампы под потолком гудели на той же частоте, что и студийное оборудование — белый шум, который со временем начинал казаться голосом. Голосом без слов. Голосом, который говорил: ты всё ещё здесь, ты всё ещё должен работать, ты всё ещё недостаточно хорош. Умути прошёл мимо комнаты отдыха, мимо примерочной, мимо закрытой двери кабинета директора, из-под которой не пробивалось ни полоски света. Ким Джину ушёл три часа назад, бросив на прощание: «Сделайте так, чтобы это звучало как признание, а не как извинение. Никто не хочет слушать слабаков». Запасной выход нашёлся на втором этаже, за металлической дверью с облупившейся краской. Умути толкнул её плечом — она всегда открывалась тяжело, как будто само здание не хотело выпускать своих артистов наружу. Руи сидел на корточках у стены, обхватив колени руками. Он не делал ничего — просто смотрел на асфальт, на трещины, на мокрое пятно от недавнего дождя. Рядом с ним не было ни сигареты, ни телефона, ни даже наушников. Только он сам и холодный ночной воздух, который он вдыхал слишком глубоко, слишком жадно, как будто пытался напиться им вместо кислорода. - Ты как? — Спросил Умути, присаживаясь рядом. - Нормально. - Не похоже. - А на что это должно быть похоже? Руи не поднял головы. Умути заметил, как дрожат его пальцы — мелкая, нервная дрожь, которую Руи обычно прятал в рукавах толстовки. Сейчас рукава были закатаны до локтя, и дрожь была видна. И это было хуже любых слов. - Расскажи. — Тихо сказал Умути. - Нечего рассказывать. — Руи, наконец, поднял голову. В свете уличного фонаря его глаза казались слишком блестящими. — Я просто не справился с первой связкой. На репетиции. Три раза подряд. Хён сказал, что не заметил, но я видел, как он посмотрел на меня в зеркало. - Хён смотрит на всех как на врагов, когда сосредоточен. Это не про тебя. - А про кого? — Руи резко выдохнул, и в этом выдохе было больше отчаяния, чем в любом крике. — Про Хару? Про тебя? Про то, как мы все постепенно сходим с ума? Умути, ты знаешь, что сегодня утром мне пришло пятьдесят семь уведомлений? За один час. Пятьдесят семь сообщений о том, что я «немужчина», что мне «стыдно показываться на людях», что я «должен сдохнуть, раз не знаю, кто я». Умути молчал. Он знал. Потому что ему приходило столько же. - Я удалил приложение. Потом поставил заново. Потом снова удалил. — Руи провёл ладонью по лицу. — Знаешь, что самое смешное? Я действительно не знаю, кто я. Я не знаю, что я должен чувствовать, когда смотрю в зеркало. Я просто танцую. Я всю жизнь только и делаю, что танцую. А теперь мне говорят, что даже моё тело — это политическое заявление. Что я не имею права просто… быть. Он замолчал. В тишине снова зазвучал белый шум — то ли от трансформатора на столбе, то ли в голове у них обоих. - Я не знаю, как перестать дрожать. — Вдруг сказал Руи, и это признание было самым страшным. Потому что Руи никогда не признавался в слабости. Он был главным танцором. Его тело — его оружие. А оружие не имеет права дрожать. Умути снял свою толстовку — серую, мягкую, старую, которую носил ещё до дебюта — и накинул Руи на плечи. - Ты не должен переставать. — Сказал он. — Дрожь — это не слабость. Это значит, что твоё тело ещё пытается бороться. Когда оно перестанет дрожать — вот тогда будет страшно. Руи посмотрел на него с недоумением, потом медленно, неуверенно положил голову на плечо Умути. И ничего не сказал. Умути тоже молчал. Иногда молчание было единственным ответом, который не ранил. Хён не мог уснуть. Это было не в новинку — последние три недели он ложился под утро, а вставал затемно, потому что организм, заточенный под график comeback’а, разучился отличать день от ночи. Но сегодня было что-то другое. Сегодня в груди поселилось неприятное, липкое чувство, которое он не мог описать иначе, как неправильно. Он лежал на верхней койке в комнате, которую делил с Хару, и слушал, как младший ровно дышит во сне. Хару спал как убитый — всегда, даже когда остальные тряслись от тревоги. Хён иногда завидовал этой способности, а иногда боялся за неё. Потому что слишком спокойный сон иногда означал, что человек просто научился отключаться. Полностью. Со всеми проводами. Хён осторожно слез с кровати, стараясь не скрипеть. Нащупал в темноте телефон. Семь новых сообщений. Три от мамы — она волновалась, потому что он не отвечал шесть часов. Остальные — с неизвестных номеров. Он открыл последнее. +82 10-****: "Ты всё ещё поёшь о свободе? А знаешь, что я сделаю с твоей матерью, если ты не заткнёшься? У неё же длинные волосы. Будет жалко их срезать. Вместе с ушами". Хён прочитал сообщение дважды. Трижды. Потом закрыл приложение и уставился в потолок. Он не переслал это менеджеру. Не показал Умути. Не сделал скриншот. Потому что знал: если он начнёт реагировать на каждое такое сообщение, у него не останется времени ни на что другое. Их приходило по двадцать-тридцать в день. Иногда с фотографиями его дома. Иногда с видео, снятыми со стороны, где он идёт по улице. Иногда просто с надписью: «Ты следующий». Хён сжал телефон в руке. Потом открыл тумбочку, достал маленькую бутылку с водой — не той, что пьют днём, а той, что стояла отдельно. Сделал глоток. Поморщился. Вода не была водой уже третью неделю. Он разбавлял, чтобы не так сильно чувствовать вкус. Такой способ засыпать он не одобрял даже в себе. Но других способов больше не осталось. Утро началось с новости, которую им прислали в общую группу в шесть пятнадцать. Ким Джину, директор, собственной персоной: Директор Ким: Сегодня в 10:00 встреча в главном офисе RBW. Явка обязательна. По форме одежды — официально. Вопрос обсуждать не буду. Хару прочитал сообщение первым, потому что проснулся от того, что телефон завибрировал на подушке. Он протёр глаза, перечитал, потом потряс за плечо Хёна, который спал на верхней койке, свесив руку. - Хён, проснись. Нас вызывают к начальству. - А? — Хён открыл глаза с трудом. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, которых ещё пару месяцев назад не было. — К кому? - В главный офис. В десять. - Что за… — Хён сел, потирая лицо. — Сегодня же репетиция хореографии. - Значит, отменят. Хару спрыгнул с кровати и натянул первый попавшийся свитер. На кухне уже заваривался кофе — это Умути вставал раньше всех, потому что считал, что лидер не имеет права просыпаться позже участников. Хару не понимал этой логики, но уважал её. Умути стоял у плиты в старом тренировочном костюме, который помнил ещё их первый миник. Рядомс ним, прислонившись к холодильнику, стоял Руи и пил воду маленькими глотками. Оба выглядели так, будто не спали всю ночь — на Руи всё ещё была серая толстовка Умути, и он, кажется, не собирался её отдавать. - Вы в курсе про встречу? — Спросил Хару, заходя на кухню. - Да. — Коротко ответил Умути. - И что это? - Не знаю. - Ты всегда знаешь. - Не всегда, Хару. — Умути повернулся, и его лицо было спокойным — слишком спокойным, как у человека, который давно научился не показывать страх. — Иногда я просто делаю вид. Хару замолчал. На секунду ему показалось, что он увидел в глазах лидера то, чего раньше не замечал: усталость не физическую, а ту, глубинную, которая копится годами, а выливается за секунду. Но Умути быстро отвернулся обратно к плите, и видение исчезло. - Собирайтесь. — Сказал он. — В главном офисе нас не любят, когда мы опаздываем. Офис RBW Entertainment находился в другом районе. До него было сорок минут на метро или двадцать на машине, если повезёт с пробками. Им не повезло — они застряли, потому что директор Ким, который должен был за ними прислать корпоральное такси, забыл это сделать. - Он специально. — Пробормотал Хён, глядя в окно. — Чтобы мы опоздали. Чтобы у него был повод. - Повод для чего? — Спросил Хару. - Для разговора о нашей «непрофессиональной неорганизованности». Это его любимая фраза. Они опоздали на двенадцать минут. В конференц-зале уже сидели трое мужчин в костюмах и одна женщина с планшетом, которая что-то быстро печатала, даже не поднимая головы. Ким Джину стоял у окна, скрестив руки на груди. Когда группа вошла, он не обернулся. - Садитесь. — Сказал он без приветствия. Они сели. Четыре стула напротив четырёх незнакомцев. Руи занял место рядом с Умути, и их колени почти касались под столом. Умути почувствовал, как Руи слегка дрожит — то ли от холода, то ли от напряжения, но на этот раз он не стал ничего говорить. Просто под столом накрыл его ладонь своей. - Это советники из головного офиса. — Начал Ким Джину, наконец поворачиваясь. — У них есть вопросы к вашей деятельности. - К нашей деятельности? — Переспросил Умути. — В каком смысле? Один из мужчин, самый пожилой, с бейджем «Пак Чжэвон, отдел по связям с общественностью», открыл папку и прочитал вслух. - За последние два месяца группа XLOV получила четыреста семнадцать официальных жалоб от зрительских ассоциаций. Основные претензии: «пропаганда нетрадиционных ценностей», «размытие гендерных ролей», «неподобающее поведение на сцене, оказывающее влияние на несовершеннолетних». Тишина. Хару открыл рот, чтобы что-то сказать, но Хён положил руку ему на колено — не сейчас. - Мы ничего не пропагандируем. — Спокойно сказал Умути. — Мы просто делаем музыку. Концепция гендер-фри — это не политика. Это эстетика. - Для вас — эстетика. — Ответил Пак Чжэвон, не поднимая глаз от папки. — Для общественности — провокация. А для спонсоров — риск. - Какие спонсоры? — Вырвалось у Хёна. — У нас нет спонсоров. У нас даже кофе в студии закончился две недели назад. Ким Джину бросил на него быстрый взгляд — предупреждающий. Хён замолчал, но его челюсть была сжата так сильно, что заиграли желваки. - Суть вот в чём. — Продолжил советник, закрывая папку. — Либо вы меняете концепцию на более… традиционную. Либо мы пересматриваем условия вашего контракта. Вплоть до приостановки деятельности. - Это шантаж. — Сказал Умути. - Это бизнес. Руи сжал руку Умути в ответ — резко, почти до боли. Умути не отдёрнул. Он сжал в ответ и ответил советнику ледяным тоном. - Вы не можете приостановить нашу деятельность. Мы только что выпустили альбом. Контракты с площадками подписаны на полгода вперёд. - Можем. — Улыбнулся Пак Чжэвон. Улыбка была вежливой, как у робота. — Наймём юристов, найдём формулировку. «Моральный вред обществу». Или «несоблюдение внутреннего регламента». Вы даже не представляете, сколько статей можно при желании найти в вашем контракте. Умути хотел ответить, но в этот момент заговорила женщина с планшетом — тихо, почти шёпотом, но так, что все замолчали. - Или вы можете просто… потерпеть. Полгода. Вы же артисты. Терпеть — ваша работа. Она подняла голову, и Хару увидел её глаза — пустые, безразличные, как у человека, который давно перестал видеть в айдолах людей. - Мы не роботы. — Тихо сказал Хару. Голос его дрогнул. Женщина с планшетом ничего не ответила. Просто снова опустила глаза и продолжила печатать. Обратная дорога прошла в полном молчании. В такси Хён сидел у окна и смотрел на мелькающие дома. Хару уткнулся в телефон, но не листал ленту — просто смотрел на чёрный экран. Руи положил голову на плечо Умути и закрыл глаза. Умути сжимал его руку и думал о том, что сейчас, возможно, самое тихое время за весь день. Когда они вернулись в общежитие, в коридоре их встретил менеджер Ли — человек с вечно озабоченным лицом и папкой, из которой вечно что-то выпадало. - Вам тут… — Начал он и запнулся. — Пришло письмо. На почту группы. - Какое письмо? — Спросил Умути. - Без обратного адреса. — Менеджер протянул белый конверт. Бумага была плотной, дорогой, но на ней не было ни марки, ни штампа. Кто-то положил его в ящик лично. Умути взял конверт. Вскрыл. Внутри лежала одна фотография. Она была сделана ночью, с расстояния, и изображала их общежитие. Окна их комнат были подсвечены жёлтым. На первом этаже горел свет на кухне — там, где они пили чай всего два часа назад. А внизу, под ракурсом, кто-то нарисовал красным маркером стрелку, указывающую на дверь. И подпись: «Я уже рядом. Вы меня не видите, но я вас вижу. И мне не нравится то, что вы делаете. Особенно ты, Чэн Куанджуй. Ты слишком красив для мужчины. Это нужно исправить». Руи побледнел. Не так, как бледнеют от испуга, — а так, как бледнеют, когда кровь отливает от лица полностью, и остаётся только белая маска, на которой держатся глаза. - Это шутка. — Сказал Хён, но голос его дрогнул. - Это не шутка. — Ответил Умути. Он перевернул фотографию. На обороте не было ничего. — Это предупреждение. - Надо позвонить в полицию. — Сказал Хару. - И что мы скажем? — Умути посмотрел на него. — Что кто-то прислал нам фотографию нашего же дома? Что кто-то написал, что Руи слишком красив? Они скажут: «Это не угроза, это мнение». И закроют дело. Он сжал фотографию в кулаке, смял её. - Мы сами. Мы сами будем разбираться. В комнате повисла тишина. Белый шум вернулся — на этот раз он исходил из холодильника, который вдруг загудел громче обычного. Или из вентиляции. Или из головы. Руи смотрел на смятую фотографию в руке Умути и не мог отвести взгляд. «Ты слишком красив для мужчины. Это нужно исправить». Он вдруг подумал: а что, если они правы? Что, если он действительно неправильный? Что, если всё, что он делает — своё тело, свои движения, свой взгляд — это ошибка, которую кто-то когда-то должен исправить? Он машинально провёл пальцами по своему запястью — там, где тонкая кожа просвечивала голубоватыми венами. Не порезал. Просто провёл. Как будто проверял, что всё ещё здесь. - Руи. — Позвал Умути. Руи поднял голову. - Ты здесь? - Я здесь. — Ответил Руи, но сам не поверил своим словам. В этот момент телефон Хару завибрировал. Он посмотрел на экран. - Ребята. — Сказал он тихо. — Вы это видели? Он повернул телефон. На экране было сообщение в Twitter — официальный аккаунт группы XLOV, под последним фото, где они стоят в сценических костюмах. Комментарий, оставленный три минуты назад, набрал уже две тысячи лайков. «XLOV — это ошибка. И мы её исправим. Начнём с танцора. Слишком красивый, чтобы быть мужчиной? Значит, перестанет быть красивым вообще». Хён выхватил телефон у Хару. - Это тот же текст. — Сказал он. — Почти слово в слово. - Кто-то координирует кампанию. — Медленно произнёс Умути. — Это не случайные хейтеры. Это организованная атака. Он посмотрел на Руи, который всё ещё сжимал свои запястья. И они выбрали цель.