Эти руки

      У Шарля очень красивые руки.              Макс знал об этом задолго до того, как тот вошёл в его жизнь не только как сосед по боксам, болидам на трассе или жилому комплексу в центре Монако. Макс знает эти руки наизусть. Буквально до каждой родинки, морщинки, заусенца, который Шарль постоянно ковыряет на одном и том же указательном пальце — чуть выше, чем носит кольцо. Если бы понадобилось, Макс мог бы нарисовать подробнейшую карту этих рук, разложить их на атомы и собрать обратно, ничуть не ошибившись. Настолько часто и внимательно он смотрел на них.              У Шарля тонкие жилистые запястья и невероятно длинные пальцы. Не зря тот бренчит на фортепиано почём зря. Говорят, у музыкантов всегда красивые руки, но Максу это не интересно. Во-первых, потому что Шарль не музыкант. Он — гонщик, пилот Формулы-1, и руль в его руках бывает куда чаще, чем под пальцами — клавиши инструмента. Во-вторых, Максу попросту наплевать на всех музыкантов этого мира вместе с их руками и другими конечностями. Его интересует только Шарль — его руки, пальцы и прочие части невероятно привлекательного тела, которое с некоторых пор он имеет возможность наблюдать в живую в собственной спальне, на кровати, желательно без одежды.              Но в данный момент Макс смотрит на фото. Незатейливый рекламный пост в аккаунте Леклера, который с лёгкостью подкидывает ему "умная" лента. Макс частенько сомневается в истинной разумности искусственного интеллекта, но сейчас не время об этом думать. Потому что всё его внимание приковано к рукам Шарля на этих фотографиях — с широкими браслетами на запястьях, они смотрятся ещё более тонкими на фоне массивных украшений, его длинные пальцы, обвитые несуразными, по мнению Макса, кольцами, от которых при этом невозможно оторвать взгляд.              Ребристая поверхность украшений блестит на фоне загорелой кожи. И Максу кажется, что он ослепнет, если продолжит и дальше прожигать взглядом экран смартфона с этими несчастными фотографиями. Но что поделать? Он всегда был слаб в своих желаниях, когда дело касалось Леклера. Привыкший реагировать однозначно организм и сейчас не подводит. Даже не смотря на довольно активную в последнее время сексуальную жизнь, Макс не может сдержаться, чтобы не приблизить фото, не проследить знакомые очертания тыльной стороны ладоней взглядом. Тем более, когда на его собственном теле ещё горят фантомные прикосновения этих самых рук. Он чувствует, как в нижней части живота начинает зарождаться знакомое приятное возбуждение. Кажется, он так часто дрочил на фото рук Шарля, что его мозг выработал условный рефлекс, теперь так некстати сработавший.              Со щелчком дверь из ванной открывается, и оттуда в облаке горячего пара в спальню шагает Леклер. Он мокрый после душа, с волос стекает несколько капель, и Макс не может отказать себе в удовольствии, чтобы не проследить, как те скатываются по раскрасневшейся коже груди. Шарль шагает к постели, где всё ещё лежит Макс, одновременно поправляет завязанное на бёдрах полотенце и успевает перехватить скользнувший по его телу взгляд любовника.              — Что там смотришь? — спрашивает он и падает на кровать, почти наваливаясь сбоку на Макса, пока тот тщетно пытается отстраниться и прикрыть рукой ленту в одном известном приложении.              — Ничего, — бурчит Макс, изо всех сил стараясь сохранить нарочито равнодушное лицо, но чем больше прикладывает усилий, тем быстрее Шарль чувствует, что что-то здесь не так.              — Эй, покажи! — он смеётся, когда тянется к смартфону Макса, желая выхватить его из рук и посмотреть, что же скрывает Ферстаппен. — Я же видел, там открыт мой профиль в Инстаграм!              Макс лишь фыркает на это абсурдное заявление, хоть и понимает, что смысла спорить с Шарлем никакого нет. С ним вообще никогда не имело смысла спорить, Макс понял это так же давно, как и осознал своё влечение к этому невозможному человеку. Шарль мог бы вить верёвки из Макса, пользоваться им во всех возможных смыслах, но, к счастью, либо сам не до конца осознавал своей над ним власти, либо попросту был достаточно порядочным, чтобы не оборачивать слабости Макса против него самого.              Шарль всё-таки выхватывает телефон в неравной борьбе, когда отвлекает Макса, прижавшись к нему горячим телом и захватив его губы в плен недолгого поцелуя. Этого достаточно, чтобы рука Макса расслабилась, опустила смартфон на постель и потянулась к желанному телу с объятием. И это его роковая ошибка — Леклер хватает телефон и с победным вскриком разворачивает экран на себя.              — О! — говорит он, и его брови ползут вверх в некотором удивлении. — Это новая коллекция, выложили только сегодня.              И он начинает говорить. Рассказывает Максу о бренде, с которым заключил контракт, объясняет, почему выбрал именно его и чем так привлекательны все эти украшения. Он нахваливает модели, материалы и технологии изготовления, при этом активно жестикулируя свободной от смартфона рукой, и даже успевает бросить пару фраз, как именно проходила эта фотосессия, когда вдруг замолкает и поднимает на Макса любопытный взгляд. Рука резко замирает прямо перед лицом Ферстаппена, и тот ничем не может себе помочь, когда сглатывает, глядя на эти самые тонкие пальцы, ставшие причиной его неуместного в данный момент возбуждения, облизывает пересохшие губы и неловко ёрзает на постели, надеясь прикрыть свой стояк.              — Ферстаппен... — тянет Шарль, и его губы растягиваются в ухмылке. — Признавайся, у тебя кинк на ювелирку, или ты возбудился от фото моих рук?              Макс вздрагивает и с усилием отводит глаза. Шарль убирает руку, отбрасывает в сторону смартфон и придвигается ближе. Но Макс уже взял себя в руки. Он собрался, уже почти пришёл в себя и подавил возбуждение. Почти... Потому что Шарля этим не обмануть. Он ловко перекидывает ногу через бёдра Макса, отчего его полотенце развязывается и сползает, тогда как сам Леклер наклоняется ближе, поднимает руки и медленно проводит пальцами по тыльной стороне другой ладони. Глаза Макса расширяются. Он почти не способен сопротивляться, не может перестать смотреть, как Шарль нарочито медленно поглаживает себя, как пальцы очерчивают знакомые родинки на загорелой коже, как от этих лёгких прикосновений приподнимаются тонкие волоски на знакомых до боли запястьях. Максу хочется рвануться вперед, схватить эти самые руки, что есть силы, сжать пальцы, а потом притянуть к себе и расцеловать каждый из них. Он готов вылизывать пальцы Леклера, готов гладить ладони, ласкать его запястья всеми известными способами. Он мечтает кончить на эти руки, чтобы потом размазать собственную сперму по нежной коже и смотреть, как она впитывается и высыхает, навсегда оседая тонкой плёнкой, призрачный след которой останется даже тогда, когда Шарль пойдёт в ванную и смоет это всё с себя.              Кажется, Макс задыхается. Он прерывисто дышит, его зрачки, должно быть, расширяются, потому что Шарль так внимательно следит за его реакциями, а потом опять улыбается и смещается по его бедрам чуть выше, ровно туда, где под одеялом надёжно укрыт возбуждённый член.              — Тебя и правда это возбуждает? — с явным удивлением, но одновременно с каким-то странным восторгом в голосе выдыхает Леклер, когда чувствует знакомую твёрдость под своими ягодицами.              Он продолжает ласкать себе руки, одновременно двигая бёдрами, и Макс не может ему противостоять. Он выгибается, чувствуя, как член трётся об грубую ткань одеяла, но Шарль продолжает двигаться на нём, а его руки ложатся Максу на грудь, нарочито медленно поглаживая.              — О чём ты говоришь? — севшим голосом шепчет Макс, когда до его мозга запоздало доходит, что Шарль вообще-то задал вопрос.              — Тебя это возбуждает, — Шарль больше не спрашивает, он утверждает. — Может, ты и дрочишь на мои руки? Мм?              Хитрая улыбка опять расцветает на губах Леклера, а в его глазах восторг первооткрывателя, который только что разгадал очередную загадку человечества. И пусть его человечеством оказывается один только Макс, этого достаточно, чтобы Шарль тоже завёлся. Он слишком радуется всякий раз, когда находит очередную слабость в обычно сдержанном и до одури контролирующем себя Ферстаппене. Он слишком счастлив, если получает очередное доказательство своей для него исключительности, и обычно Макс недолго держится, чтобы признаться, как на самом деле ему нравится та или иная черта в любовнике.              Но это... Это слишком личное. Слишком тёмное. Это то, что было тайной Макса всегда — его болезненная реакция на руки Шарля. Если бы он мог, то заставил бы того носить перчатки каждый долбаный день. Позволил бы снимать их лишь по вечерам в постели, чтобы только он сам мог любоваться этими красивыми руками и тонкими пальцами, только он мог бы видеть их, трогать, касаться и целовать. Ни один человек на свете, и уж тем более — ни один дурацкий бренд с фотосессиями и рекламными кампаниями по всему миру не был бы допущен до лицезрения этих прекрасных рук.              Макс тяжело дышит, когда с явным усилием отворачивается и закрывает глаза.              — Нет, — говорит он и качает головой для пущей убедительности. — Просто так совпало. Твои руки, обычные руки, меня совсем не интересуют.              Он слегка толкает Шарля, чтобы тот съехал с его бёдер на постель, после чего хватает ещё влажное полотенце Леклера, неловко прикрывается им, когда встаёт, и направляется в душ, бросив напоследок:              — Собирайся, нам ещё ехать в клуб, друзья ждут.              Макс скрывается в ванной.              Он не видит загадочный взгляд Леклера, каким тот провожает его, оставшись в одиночестве лежать поперёк кровати. Не видит ухмылку, скользнувшую по губам монегаска. И, конечно, он не может знать, что у Шарля в буйной голове уже зреет план, как заставить Ферстаппена признаться в своих тайных желаниях.       

***

             В лаунж-зоне клуба, куда их пригласили друзья, царит привычная атмосфера. Приглушенная музыка почти не мешает разговаривать, а мягкий полумрак неоновых светильников позволяет расслабиться и забыться за бокалом джина с тоником, кажется, уже третьим по счёту.              Макс сидит за столиком на удобном диванчике. Рядом с ним, конечно же, Шарль. Никого из присутствующих давно не удивляет, что на все тусовки они с Шарлем приходят вдвоём — на правах живущих в одном доме приятелей они вообще могут делать почти всё что угодно. Вместе приходить куда-либо, сидеть рядом, тесно прижавшись бёдрами, разговаривать между собой, словно никого больше нет рядом, уходить на танцпол, не замечая направленные в их стороны любопытные взгляды, а потом уезжать вместе на одном такси, по случайности забыв прихватить с собой Ландо, который вообще-то тоже живёт поблизости. И нет, дело совершенно не в том, что в машине им, как правило, приходится с трудом сдерживаться, чтобы не начать целоваться прямо на заднем сиденье. Просто так получается, извините, пожалуйста.              Обычно за двоих извиняется Шарль. Максу это попросту не интересно.              Но этот вечер только начинается. Ещё никто не уходит домой, они ещё даже не выпили и не пообщались как следует. Вся компания сидит за столом, даже Ландо держится, чтобы не утащить Карлоса в ближайший туалет перекурить, как он сам это называет. Чем они там на самом деле занимаются, потому что никто из них, конечно же, не курит, Макс не хочет знать. Шарль однажды обещал ему показать, что могут делать двое очевидно испытывающих друг к другу сексуальное влечение мужчин, запершись в кабинке туалета, но хвала всевышнему, Макс сумел его переубедить, что вполне способен обойтись без этой информации. Шарль тогда лишь хитро улыбнулся, как, впрочем, делал довольно часто, но настаивать ни на чём не стал. И Макс за это был ему премного благодарен.              Помимо них двоих и Ландо с Карлосом, за столиком присутствуют Алекс и Пьер. В общем-то, это и была идея Гасли собраться вместе в свободный от формульных дел вечер субботы. Ночь едва вступила в свои права, и в клубе ещё даже не очень-то многолюдно, так что есть время выпить и поболтать с друзьями.              Алекс что-то рассказывает, Пьер поддакивает ему, тогда как Ландо, как ему кажется, незаметно липнет к Карлосу, но никто уже давно не обращает на это внимания. Шарль внимательно слушает Алекса, его бедро прижимается к бедру Макса под столом, и это уже почти не кажется чем-то необычным. Необычно на этот раз совсем другое.              Макс смотрит на друзей по другую сторону стола, мысленно радуясь, что способен не возбуждаться, как подросток, от одного лишь соприкосновения с ногой Леклера. Было время, когда это доставляло некоторое неудобство, одновременно даря и самые яркие ощущения. Но теперь он, кажется, почти привык к близости с Шарлем. Почти, потому что боковым зрением Макс замечает, как тот поглаживает свой бокал с Маргаритой. Нарочито медленно ведёт пальцами по хрустальной ножке, затем обводит округлые стенки, задерживаясь на секунду, чтобы смахнуть капельку конденсата. Макс старается не реагировать, однако голова сама поворачивается в сторону, глаза помимо воли опускаются к бокалу и рукам, которые оглаживают его так, словно ласкают.              Нить повествования в рассказе Алекса безвозвратно теряется, когда Шарль отпускает наконец бокал и, поставив локти на стол, начинает гладить уже собственные ладони. Со стороны это почти не кажется странным. Он как будто разминает суставы, но затем слегка задирает рукава светлого джемпера — такого же, как на тех дурацких фото, и теперь взгляду Макса открываются его запястья, украшенные широкими браслетами, возможно, теми самыми, что и в рекламной кампании.              Макс не уверен, такие ли это браслеты, но какая разница? Шарль ведёт себя так, будто дразнит его. Он прекрасно выглядит, великолепно смотрится с этими своими украшениями, нарочито небрежно демонстрируя их и обвитые ими руки. Когда осознание прошибает мозг, Макс резко отворачивается. Он старается вернуть всё внимание к Алексу и Пьеру. Те о чём-то смеются, и все подхватывают. Макс тоже старается улыбаться, хотя суть истории уже давно упустил. Он прикладывает все силы, чтобы не вернуться взглядом к Шарлю, не дать тому возможности втянуть себя в эту заведомо проигрышную для себя игру.              Но у Шарля, конечно же, свои планы. Ему хватает нескольких минут, чтобы заметить, как Макс отстраняется. И тогда он медленно снимает локти со стола и, одной рукой вернувшись к бокалу, делает большой глоток прохладной Маргариты, тогда как вторая его ладонь медленно скользит под стол, безошибочно находит рядом бедро Макса и ложится на него, слегка сжимая пальцы.              Макс вздрагивает. Улыбка, и без того не самая искренняя, маской застывает на его лице, когда он чувствует приятные прикосновения. Шарль медленно скользит ладонью по грубой ткани его джинсов — вверх-вниз, туда-обратно. Едва заметные движения, не выходящие за рамки верхней части бедра. Макс слегка опускает взгляд под стол и видит эту самую руку — горячая ладонь лежит уверенно и твёрдо, прожигает теплом даже сквозь плотную ткань, и это кажется настолько правильным, словно именно там ей самое место. В горле пересыхает, Макс хватает бокал и делает большой глоток. Джин с тоником проходится по языку, обжигает глотку, но это не приносит облегчения. Ощущения от алкоголя лишь обостряются, и он уже жалеет, что вообще этим вечером пил.              За столиком тем временем продолжается живое обсуждение какой-то очень важной темы. Карлос что-то говорит, Ландо шутит в ответ, и все взрываются очередным приступом хохота. Шарль тоже смеётся и будто бы случайно наклоняется в сторону Макса, облокачивается на него, словно ему действительно требуется опора, чтобы не упасть со смеху. В этот момент его рука скользит немного дальше, и вот он уже сжимает внутреннюю сторону чужого бедра. Макс резко выдыхает, поворачивается к Леклеру и встречается взглядом с дьявольскими омутами зелёных глаз. Они слишком близко, Шарль почти прижался к его плечу, он продолжает улыбаться, но во взгляде, прикованном к Максу, танцуют пьяный танец все черти ада. Не разрывая зрительный контакт, Шарль снова ведёт рукой, но теперь уже в опасной близости от промежности Макса.              — Что ты делаешь? — одними губами спрашивает Макс, и Шарль его, конечно же, понимает.              — Ничего, — глупо смеётся тот и не торопится отстраняться; наоборот, облокачивается на Макса всем своим весом, едва ли не ложится на него. — Просто устал, а так удобнее.              Макс лишь вздыхает. На самом деле он не может жаловаться. Были времена, когда он и мечтать не смел о такой близости с Шарлем. Ему слишком нравится то, что происходит между ними. Но сказать в открытую — значит предоставить Леклеру ещё один рычаг давления. А он и так уже слишком от него зависим. Максу хочется оставить себе хоть немного воздуха, хоть какого-то личного пространства, куда не сможет с ноги ворваться этот чёртов монегаск, переворачивая всё вверх дном на своём пути. Но у Макса нет сил сопротивляться. Он всего лишь человек в конце концов. В отличии от Шарля, в которого вселился накачанный текилой демон.              Официант обновляет напитки. Макс не хочет больше пить, но Шарль пододвигает к нему стакан и одними губами приказывает:              — Пей.              И Макс не может ослушаться. В особенности, потому что одновременно с этим рука на его бедре окончательно сдвигается выше — туда, где под молнией прижат уже слегка возбуждённый член. Шарль также берёт свой бокал с очередной Маргаритой, легко касается им стакана Макса и припадает губами к стеклянной поверхности, жадно делая несколько глотков. Макс тоже выпивает, вместе с тем не переставая следить за Шарлем, и отмечает, как у того краснеют щёки, слегка косят глаза, а рука с бокалом немного подрагивает. И тут Макс понимает, что Шарль тоже возбуждён не меньше, а может, даже больше, него самого. Вся эта игра, призванная вывести Макса из равновесия, поставить в зависимость от Леклера, выведать его тайные тёмные стороны на самом деле точно так же работает и по другую сторону. Возможно, из них двоих Шарль кажется более отчаянным, смелым и безрассудным. Но всё, что они делают, доставляет им двоим удовольствие в равной степени.              Осознание этого окатывает Макса какой-то невероятной волной облегчения и возбуждения одновременно. Возможно, также действует и алкоголь, всё больше размывая границы и рамки дозволенного. Потому что он вдруг улыбается Шарлю такой же пьяной дурной улыбкой и сводит ноги под столом, намеренно сдавливая чужую руку между своих бёдер, а затем делает едва заметное движение, толкаясь чувствительной плотью прямо в так удобно подставленную ладонь.              У Шарля на лбу выступает испарина, когда он видит, что Макс тоже включился в игру. Он облизывает губы, бегает глазами, оценивая обстановку вокруг, пока вновь не возвращается взглядом к Ферстаппену, наклоняясь к нему и горячо шепча в ухо:              — Пойдем со мной...              И Макс кивает. Разве есть у него выбор? Конечно, нет. Любой каприз, любой призыв, любая просьба монегаска — и он готов на всё.              Шарль встаёт из-за стола, напоследок с силой проводит рукой по бедру Макса и оборачивается, словно ждёт, что тот может не пойти за ним. Но Макс поднимается и делает шаг, надеясь, что длины его футболки хватит, и никто не заметит беспорядок у него между ног.              — Мы пойдём перекурим, — бросает Шарль сидящим за столиком друзьям и отворачивается, утягивая Ферстаппена за собой.              Макс успевает заметить удивлённый взгляд Карлоса и сдавленный смешок Ландо, но сам ничего не говорит. Лишь следует за Шарлем в сторону бокового коридора, туда, где расположены туалеты. И как только за ними запирается дверь одной из уборных, он тут же оказывается в кольце сильных рук.              Шарль врывается в его рот поцелуем, и Макс чувствует дурацкий привкус Маргариты — такой же приторный, как и сам Леклер. Слишком навязчивый, дразнящий, слишком желанный. Он не может сдержать стон, когда язык Шарля проникает в его рот, грубо тянет того на себя и загнанно дышит, как будто бы пробежал марафон.              — Макс... — выдыхает Леклер где-то между рваными попытками нормально поцеловаться и вдруг отстраняется, поднимает руки с плеч Макса и обхватывает его лицо.              Пальцы Шарля скользят по щекам, очерчивая скулы, касаются губ, и Макс стонет, не в силах больше сдерживать себя. Он открывает рот в попытке поймать неуловимые прикосновения, и Шарль позволяет ему — направляет средний палец чуть глубже, касается кромки зубов, и у Макса совсем сносит крышу. Он смыкает челюсть, несильно, но ощутимо прикусывая фалангу, тут же облизывает её, прикрывает глаза и вновь стонет, когда чувствует, как палец толкается дальше в глубину его рта.              — Боже мой, — слышит он размытый шёпот Шарля, когда тот начинает размеренно водить пальцем туда и обратно, когда добавляет второй, и чуть ли не трахает рот Макса этими длинными невозможными пальцами.              Кольцо на указательном стучит по эмали зубов, кончики ногтей царапают нежную слизистую горла. Это неприятно, но Максу плевать. Он больше себе не принадлежит. Теперь он — раб рук Леклера, и ниже падать ему уже некуда. Он хватается за руку Шарля, едва тот пытается отстраниться, и покрывает поцелуями чужую ладонь, не сдерживая сдавленный стон.              — Значит, я был прав, — с довольной улыбкой заключает Леклер, и это немного приводит Макса в чувства, заставляет поднять глаза и встретиться взглядом с зелёными дьявольскими омутами.              Макс уже готов ответить что-нибудь около остроумное, съязвить на тему, какой же Шарль молодец, что довёл его почти до края, заставив практически вылизывать себе руки в туалете ночного клуба. Но Леклер не даёт его мыслям оформиться окончательно. Вместо этого он толкает Макса к стене, прижимается к нему всем телом и резко дёргает застёжку его джинсов, только чтобы скользнуть ладонью под бельё и сжать до крайности возбуждённый член.              Его рука влажная от слюны Макса, она отлично скользит по стволу, ласкает головку, и Макс готов биться затылком об стену, потому что это невозможно греховно хорошо. Если бы ад существовал, он бы разверзся прямо сейчас под его ногами и поглотил их вместе с Леклером, просто чтобы там, на самом дне преисподней этот зеленоглазый демон мог продолжать мучить его до скончания времён.              Но Шарль на самом деле не чёрт и не дьявол. Он всего лишь человек со своими слабостями и желаниями. А потому, когда Макс открывает глаза, то видит, как тот тянется и к своим брюкам тоже. Слишком светлые, под цвет джемпера, они легко впускают его руку, и вот уже Шарль занят тем, чтобы сделать хорошо не только Максу, но и себе. Наверное, у него почти не остаётся сил, когда он прижимается к Ферстаппену, ложится головой на его плечо, что-то шепчет на дурацком французском, заставляя Макса шипеть от непонимания и одновременно горячей волны возбуждения. Это запрещённый прием — французский нужно заблокировать на международном уровне, чтобы этот чёртов монегаск не мог взрывать ему мозг в самый острый момент удовольствия, бормоча непонятные слова этим страстным картавым шёпотом. Макс не понимает ни черта, только чувствует прерывистое загнанное дыхание Шарля на своём плече, опускает взгляд и тянется рукой, чтобы помочь тому доставить взаимно удовольствие.              — Не трогай, — сквозь бессвязную французскую речь шипит Шарль на английском. — Ты хотел мои руки, вот и смотри...              И Макс не спорит. Его собственные ладони возвращаются на спину Шарля, обнимая, поглаживая, пока тот продолжает ласкать их двоих своими невозможно ловкими пальцами. На пике удовольствия Макс всё-таки стукается головой об стену, когда кончает одновременно с Шарлем — удивительная синхронность, которая у некоторых не приходит и с годами, а им и стараться для этого не пришлось. Он смотрит, как сперма брызгает на чужие ладони, как несколько капель попадают на кольцо, после чего скатываются по ребристой поверхности.              "Это красиво", — думает Макс и, кажется, говорит об этом вслух, потому что Шарль поднимает на него глаза и искренне смеётся.              — Что? — Макс хмурится, не понимая причин его веселья.              — Ничего, — Шарль смотрит, продолжая улыбаться, в его глазах странный коктейль из эмоций, которые Макс не в силах разгадать, особенно, когда чёртов Леклер поднимает испачканные в сперме руки, пальцами одной касается своих губ, а второй тянется к лицу Макса, и тот не может сдержаться, хватает губами чужие пальцы и вновь облизывает их, навсегда запоминая солёный, как Маргарита, вкус их острого удовольствия. — Ты чертов фетишист, Ферстаппен.              И Макс тоже смеётся. От абсурдности ситуации, от некоторой неловкости, от того, где они с Шарлем находятся, и что теперь им нужно как-то вернуться к друзьям, чтобы те не поняли, чем именно они только что занимались. Шарль улыбается, и Макс уверен, что их мысли сейчас практически одинаковые. Он тянет монегаска на себя, пока тот тщетно пытается отвести подальше перепачканные руки, и целует его в такие же солёные, как и его собственные, губы.              — Может, к чёрту этот клуб? — выдыхает Шарль, когда слегка отстраняется и смотрит на Макса тем самым особенным хитрым взглядом. — Поехали домой? У меня есть ещё украшения и браслеты. Я покажу, тебе понравится...              И Макс не в силах отказаться. Ну, а когда бы он мог? Это же Шарль, и с ним невозможно спорить, невозможно сопротивляться и невозможно, конечно же, просто невероятно глупо было бы его не любить.