Глава 2. Стекло и бетон

Физически он был здесь. Спина прижата к скамье, ноги упираются в платформу, руки сжимают рукояти тренажёра. Жим от груди. Сто десять килограммов. Третий подход. Тренер Брэд стоит рядом, с секундомером в одной руке и планшетом в другой, и бубнит что-то про фазу восстановления, про микроповреждения мышц, про то, что нужно беречь связки. Макс не слушал. Он выжимал штангу вверх, медленно, с контролем, как учили. Выдох на усилии. Вдох на расслаблении. Механически. Тело работало само— натренированное, выверенное до миллиметра, подчинённое режиму, который расписан по минутам с двенадцати лет. Но мысли были в другом месте. В баре «У Джорджа». На высоком табурете. В дыму «Данхилла». В янтарных глазах, которые смотрели так, будто видели его насквозь. — Макс. Макс! Он моргнул. Штанга замерла в верхней точке. — Я сказал, заканчивай,— Брэд нахмурился. — Восьмой повтор был на два сантиметра ниже, чем нужно. Ты не выкладываешься. Что с тобой? — Ничего.— Макс опустил штангу на стойку. Сел. Потянулся за полотенцем.— Недосып. — Недосып?— Брэд скептически поднял бровь.— Ты спишь по восемь часов, я проверял данные с часов. Не ври мне. Макс вытер лицо. Швырнул полотенце на скамью. — Тогда не знаю. Просто… день тяжёлый. Брэд посмотрел на него долго, с прищуром, как смотрят на механизм, который вдруг начал работать с перебоями. Он работал с Максом три года и знал: если Ферстаппен говорит «не знаю», значит, он знает, но не скажет. — Ладно,— Брэд сунул планшет под мышку. — Завтра кардио. Восемь километров в аэробной зоне. Не вздумай срывать пульс. И спи нормально. — Спасибо, доктор. — Я не доктор, я твой кошмар,— буркнул Брэд и вышел из зала. Макс остался один. Он смотрел на свои руки. Мозоли на основании ладони— там, где руль врезается в кожу на длинных дистанциях. Лили заметила это. За одну минуту. Никто до неё не замечал. Или замечали, но молчали. «По рукам. У пианистов— на подушечках, у скалолазов— на пальцах. А у тебя— на основании ладони и на запястьях. От руля». Он усмехнулся. Одна ночь. Один разговор. А она въелась под кожу, как заноза. Макс встал, потянулся к шкафчику, достал телефон. Экран засветился: три пропущенных от Хорнера, два сообщения от инженера по настройкам, одно— от матери. «Как дела, милый?» Он ответил всем одним движением: «Нормально. Позже». Потом открыл карты. Вбил адрес. «George’s Bar». Он сохранил его в тот первый раз, когда шёл домой, ещё не зная, зачем. А теперь знал. Чтобы вернуться. ... Он вернулся через четыре дня. Время было то же, около часа ночи. Монако спало, но по-другому, без огней Гран-при, без туристов, без суеты. Город сворачивался в кокон, затягивался тьмой и тишиной, и только редкие машины проносились по набережной, оставляя за собой шлейф света и бензина. Макс шёл по знакомому переулку. Стены всё так же облупились, кондиционеры капали на голову, пахло рыбой и дешёвым табаком. Вывеска «George’s Bar» горела всё так же тускло, две лампочки из трёх. Он толкнул дверь. Внутри было почти пусто. Только старик в углу— тот самый, который спал в прошлый раз, теперь сидел с кружкой пива и смотрел в одну точку. За стойкой стоял парень. Лет двадцати пяти, небритый, в грязной футболке, с лицом, которое видело слишком много похмелий. Макс сел на тот же табурет. — Лили здесь?— спросил он без предисловий. Парень поднял на него мутные глаза. Протёр стакан, хотя стакан был чистый. — Лили?— он скривился, будто вспоминал.— А, та, светленькая и наглая... — Да. — Уволилась. Макс замер. Внутри что-то ёкнуло, не больно, но глухо, как удар под дых на тренировке, когда не ждёшь. — Когда? — Неделю назад. Может, две.— Парень пожал плечом.— Сказала, учёба и личные дела. Адреса не оставила. Созваниваться не предлагала. — А куда пошла? В другой бар? — Понятия не имею.— Парень поставил стакан на полку.— Ты будешь что-то? Макс хотел сказать «нет». Хотел встать и уйти, забыть эту чёртову дыру, эту девчонку с её янтарными глазами и дорогими сигаретами. Но вместо этого сказал: — Виски. Двойной. Парень налил. Дешёвый, «Jameson», не тот «Macallan», который она доставала из-под стойки. Макс сделал глоток. Горько. Дёшево. Вкус другой и дело было не в виски. — Она говорила, где учится?— спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Не-а. Она вообще немного говорила. Работала и всё. Иногда курила с чёрного хода.— Парень зевнул.— Слушай, чувак, если ты её ищешь, я не помощник. Даже фамилии её не знал. Макс кивнул. Допив виски, он положил на стойку двадцать евро. — Сдачи не надо. Вышел на улицу. Ночь ударила в лицо— влажная, липкая, как чужая кожа. Он постоял с минуту, глядя на потрескавшуюся вывеску. Потом достал телефон и стёр заметку. «George’s Bar». «Лили. Бармен». Осталось только имя. Без лица. Без места. Без надежды найти. ... Дни потянулись однообразной чередой. Тренировки. Встречи с инженерами. Симулятор. Прессконференции. Интервью. Вопросы одни и те же: «Как оцениваете свои шансы в следующем Гран-при?», «Что скажете о новом регламенте?», «Соперники становятся сильнее не боитесь?» Макс отвечал заученными фразами. Улыбался, когда нужно. Хмурился, когда все бесили. Играл роль, которую от него ждали. Но внутри было пусто. Не от депрессии. От того, что он вдруг осознал: в его жизни нет ничего, кроме гонок. Ни увлечений, ни друзей, а если и друзья— это пилоты, с которыми ты соревнуешься, ни места, куда можно прийти не для того, чтобы что-то сделать, а просто чтобы побыть. Только гостиницы. Только боксы. Только бесконечный перелёт из одной страны в другую. Он не жаловался. Он сам выбрал эту жизнь. Но иногда, особенно по ночам, когда в отеле не работал кондиционер или за окном шумела чужая улица, ему хотелось… чего-то ещё. Чего— он не знал. Однажды, после тяжёлого дня на симуляторе, он забрёл в бар при отеле. Заказал виски. Двойной. Бармен мужчина лет сорока, с аккуратными усами и накрахмаленной рубашкой налил «Macallan» и спросил, не хочет ли он лёд отдельно. Макс посмотрел на него. — Откуда вы знаете, как я пью? Бармен улыбнулся профессиональной улыбкой. — Вы в прошлый раз так заказывали. Неделю назад. Макс не помнил. Неделя назад он был здесь? Был. После пресс-конференции. Один. Пил, смотрел в стену и думал о… О ком? Она не приходила. Он не вспоминал её специально. Но когда в разговоре с кем-то мелькало имя «Лили», он вздрагивал. Когда по телевизору показывали рекламу сигарет, он отворачивался. Когда видел платиновые волосы в толпе то всматривался, хотя знал, что это не она. Идиот. Он выпил виски залпом. Заказал второй. Бармен приподнял бровь, но промолчал. — У вас есть «Данхилл»?— спросил Макс. — Простите, не понял? — Сигареты. «Данхилл Интернешнл». Бармен покачал головой. — Мы не продаём такие дорогие сигареты. Только табак для трубок. Но могу предложить сигары подешевле. — Не надо. Макс допил второй стакан. Почувствовал, как алкоголь ударил в голову— непривычно, быстро, почти мерзко. Он не любил пить. Он вообще не любил терять контроль. Но сейчас хотелось. Чтобы перестать думать. ... Прошёл месяц. Сезон набирал обороты. Середина лета, перерыв между Гран-при, время, когда гонщики разъезжаются по домам, набираются сил, тренируются, встречаются с семьями. Макс уехал в Монако, не в отель, а в свою квартиру, которую почти не видел. Большую, стерильную, с видом на порт. Он проснулся в семь утра, как по будильнику. Пробежка вдоль набережной. Завтрак— строго по плану, взвешенный до грамма. Тренировка. Обед. Встреча с физиотерапевтом. Ужин. Сон. День за днём. Йос прилетал на два дня. Посмотрел тренировки, поговорил с Брэдом, проверил статистику. Ни слова о гонках, результаты были хорошие. Ни слова о личном— это никогда не обсуждалось. Вместо ужина они сидели в гостиной, смотрели записи прошлых гонок, разбирали ошибки. Йос указывал на повороты, где Макс терял десятые, на точки торможения, которые можно было сместить. Холодно. Профессионально. Когда отец уехал, Макс почувствовал облегчение. А потом— стыд за это облегчение. Он включил телевизор, переключая каналы, пока не наткнулся на документальный фильм об архитектуре. Какой-то старый британец рассказывал о соборах, об арках, о том, как свет падает на камень. Макс смотрел без звука, убаюканный движением теней на экране. Телефон завибрировал. Сообщение от Хорнера: «Завтра в 19:00 презентация нового спонсора. Отель «Эрмитаж», парадный зал. Костюм обязателен. Представят крупного архитектора— Разумовского. Хороший контракт, будь вежлив». Макс отписал: «Ок». Архитектор. Подумаешь. Он выключил телевизор и лёг спать. ... Отель «Эрмитаж» сиял. Люстры из чешского хрусталя отражались в мраморных полах, золотые лепнины вились по стенам, как каменные лианы. Официанты в белых перчатках разносили шампанское на серебряных подносах. Женщины в вечерних платьях, мужчины в смокингах, весь цвет формулического Монако собрался в этом зале, чтобы поприветствовать нового человека с большими деньгами. Макс ненавидел такие мероприятия. Он стоял у колонны, в тёмно-синем костюме, который сидел идеально, портной приезжал из Милана специально, чтобы снять мерки. Но Макс чувствовал себя не в своей тарелке. Галстук душил, туфли жали, улыбка застыла на лице, как маска. Хорнер подошёл, положил руку на плечо. — Расслабься. Ты не на трассе. — Я всегда на трассе,— ответил Макс. — Сегодня нет. Сегодня ты пьёшь шампанское и улыбаешься людям, которые платят нам деньги. Это тоже работа. Макс взял бокал с подноса. Сделал глоток. Шампанское было сухим, дорогим, с привкусом зелёного яблока. Мерзость. Хорнер поднялся на небольшую сцену, взял микрофон. — Дамы и господа, благодарю, что вы здесь. Сегодня важный день для команды «Ред Булл Рейсинг». Мы рады представить вам нового партнёра, человека, чьи проекты меняют облик современных городов. Встречайте — Павел Разумовский. Зал захлопал. Из-за кулис вышел мужчина. Лет пятидесяти, подтянутый, с сединой на висках, в безупречном костюме цвета антрацита. Он двигался плавно, с той лёгкостью, которую даёт привычка к камерам и большим сценам. Лицо спокойное, даже немного аскетичное, с высокими скулами и твёрдой линией губ. Но глаза живые, быстрые, они сканировали зал, отмечая лица, оценивая реакцию. Павел Разумовский. Макс слышал эту фамилию раньше. В новостях. В журналах об архитектуре, которые он листал в самолётах, когда не мог заснуть. Русский— не помнил, построивший состояние на небоскрёбах в Дубае, на аэропортах в Азии, на культурных центрах в Европе. Сейчас его проекты добрались до Монако— новый комплекс на набережной, что-то футуристическое из стекла и бетона, что должно было стать символом города. Разумовский взял микрофон. Говорил по-английски, с лёгким акцентом— тем самым, который Макс уже слышал. — Спасибо, Кристиан. Дамы и господа, я рад быть здесь. Скорость и архитектура... на первый взгляд, разные вещи. Но и там, и там важны линии, важна динамика, важно ощущение полёта.— Он улыбнулся.— Я давно хотел работать с командой, где ценят риск и совершенство. «Red Bull»— идеальный партнёр. Зал снова захлопал. Макс слушал вполуха, механически улыбаясь. Его мысли были далеко. — И сегодня я хочу представить вам не только себя,— продолжал Разумовский.— Этот проект стал возможен благодаря вдохновению, которое я получил от самого близкого человека. Позвольте представить вам мою дочь— Лили Даниэлла Разумовская! Макс не расслышал имени. Он услышал его нутром. Кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно, ударив в виски с такой силой, что зашумело в ушах. Он поднял глаза. Из-за спины Разумовского вышла она. Макс не узнал бы её, если бы не знал. Платье цвета слоновой кости, длинное, с открытыми плечами, облегало фигуру, как вторая кожа. Волосы— те же, платиновые, почти белые, были уложены мягкими волнами и падали на одно плечо, открывая тонкую линию шеи. Никаких теней под глазами или макияж скрывал их. Фарфоровая кожа сияла в свете люстр. Она держалась прямо. Улыбалась вежливой, отстранённой улыбкой. Никакой «усталой красоты», никакой небрежности. Теперь она была леди. Холодная. Идеальная. Незнакомая. Она не смотрела на него. Прошла мимо, пожимая руки Хорнеру, Марко, инженерам. Её движения были плавными, выверенными— как будто она всю жизнь только и делала, что ходила по таким мероприятиям. Макс стоял как вкопанный. Он смотрел на неё и не верил своим глазам. «Лили». Та самая. Бармен из «Джорджа». Девушка с дорогими сигаретами и дешёвым браслетом. Которая сказала: «Приходи ещё, если захочешь темноты». Которая уволилась неделю назад, не оставив адреса. Она была здесь. И она была дочерью спонсора. Миллиардера. Архитектора. Человека, который мог купить половину паддока. Макс почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не потому что он был влюблён. Не потому что он скучал. А потому что он ничего не понимал. Зачем ей было работать в дешёвом баре? Зачем курить «Dunhill» из кармана, если у неё отец— Павел Разумовский? Зачем врать? Или она не врала? Она просто не говорила. Она просто была и всё. Лили подошла к группе инженеров, обменялась парой фраз, улыбнулась. Потом её взгляд скользнул по залу и остановился на нём. На секунду. Макс видел, как дрогнули её ресницы. Как на мгновение исчезла светская улыбка, обнажив что-то другое... Удивление? Узнавание? Страх? А потом снова наделась, как маска. Она отвела глаза. Продолжила разговор, как ни в чём не бывало. Макс стоял у колонны, сжимая бокал так, что пальцы побелели. В голове билась одна мысль, навязчивая, как пульс: «Она знала. Она знала, кто я. С самого начала». И ничего не сказала. Потому что ей было всё равно. Или потому что не всё равно? Он не знал. Он ничего не знал. Хорнер подошёл снова, хлопнул по плечу. — Пойдём, познакомлю с Разумовским. Хороший мужик. И дочка у него красивая, да?— он усмехнулся.— Ты свободен, между прочим. Можешь попробовать. Макс посмотрел на Кристиана. Хотел сказать что-то едкое. Не сказал. — Пойдём,— ответил он. Они пересекли зал. Разумовский увидел их, развернулся, улыбнулся широко, по-деловому. — А вот и наш юный чемпион!— он протянул руку.— Макс Ферстаппен. Рад познакомиться лично. Я слежу за вашими гонками. Невероятная техника. Макс пожал руку. Ладонь сухая, тёплая, уверенная. — Спасибо. Я слышал о ваших проектах. Впечатляет. — О, комплимент от гонщика— это дорогого стоит.— Разумовский повернулся к дочери. — Лили, познакомься. Это Макс Ферстаппен. Наш новый друг. Лили подняла глаза. Теперь они смотрели друг на друга в упор. Три метра. Стекло и бетон. — Приятно познакомиться,— сказала она. Голос ровный, с тем же акцентом. Но чужая интонация. — Взаимно,— ответил Макс. И добавил, глядя ей прямо в янтарные глаза.— Вы невероятно похожи на одну девушку, которую я знал. Повисла пауза. На секунду, только на секунду. В её взгляде мелькнуло что-то незнакомое. — Бывает,— сказала она улыбнувшись. — У всех есть двойники. Разумовский засмеялся, не поняв подтекста. — Макс, вы ещё и шутник! Лили, ты только посмотри, какой у нас остроумный пилот. Лили улыбнулась. Той самой вежливой, пустой улыбкой. — Да, папа. Очень остроумный. Макс не сводил с неё глаз. Она отвела взгляд первой. — Извините, мне нужно поправить макияж,— сказала она и вышла из зала. Макс смотрел ей вслед. Он не знал, что делать. Бежать за ней? Игнорировать? Сделать вид, что ничего не произошло? Он не сделал ничего. Просто стоял и смотрел на дверь, за которой она скрылась. Хорнер что-то говорил про контракты, про процент отчислений, про рекламные интеграции. Разумовский кивал, улыбался, жестикулировал. Мир вокруг гудел, как мотор на холостых оборотах. Макс слышал только тишину. Ту самую, которую она обещала. И понял, что темнота, которую он искал в том баре, была не в помещении. Она была в ней.