Глава 3. Терраса на холме

Тренировка закончилась в десять утра, но Макс остался в зале. Он накручивал километры на велотренажёре, механически вращая педали, пока пот заливал глаза, а пульс поднимался до ста шестидесяти. Брэд стоял рядом, смотрел на показатели, иногда бросал короткие команды: «Выше темп», «Держи ритм», «Ещё минуту». Макс слушал вполуха. Он думал о ней. С момента презентации прошло четырнадцать часов. Он не спал почти ничего— час, может, два, когда сознание провалилось в тяжёлую, липкую дремоту, полную обрывков разговоров и янтарных глаз. Проснулся в пять утра, ещё затемно, и сразу пошёл в зал. Хотелось устать так, чтобы мысли перестали гудеть. Не помогло. — Стоп,— сказал Брэд.— Восстановление пять минут. Макс соскочил с тренажёра, схватил полотенце, вытер лицо. В зеркальной стене напротив отражался чужой человек— мокрый, красный, с горящими глазами. Он не узнавал себя. — Ты какой-то дерганый сегодня,— заметил Брэд.— Случилось что? — Нет. — Ну конечно. Макс промолчал. Взял бутылку с водой, сделал глоток. Горло саднило. — У тебя завтра выходной,— сказал Брэд, сверяясь с планшетом.— Можешь отоспаться. — Нет у меня выходных. — Будут. Я сказал. Макс хотел возразить, но передумал. Брэд прав, тело нуждалось в отдыхе. Но проблема была не в теле. Проблема была в голове. В той её части, где застряло имя, акцент и платиновые волосы. Он принял душ, переоделся, вышел на улицу. Монако дышало полуденным зноем, воздух дрожал над асфальтом, море слепило. Макс нажал кнопку брелока его «Porsche» моргнул фарами. Он сел в машину, завёл мотор, но не тронулся с места. Сидел, сжимая руль, и смотрел в одну точку. В голове крутилась фраза, которую она сказала на презентации: «У всех есть двойники». Она знала. Она знала, кто он, с первой секунды в баре. Знала, что он гонщик, знала его фамилию, знала всё. А он не знал ничего. Просто Лили, дочь Павла Разумовского. Зачем ей бар? Зачем дешёвая работа, если отец— архитектор с состоянием в несколько нулей? Зачем эти сигареты из кармана, этот дешёвый браслет, эта усталость под глазами? Он не понимал. И от этого непонимания хотелось разбить кулаком стекло. Телефон завибрировал. Сообщение от Хорнера: «Ужин у Разумовского завтра, 19:00. Адрес скину. Костюм не обязателен, но будь приличен. Жду». Макс перечитал три раза. Потом набрал в поиске: «Павел Разумовский дочь». Выскочило несколько статей— светские хроники, интервью, фото с благотворительных вечеров. Не интересно. Лили везде была разная: то в вечернем платье, то в джинсах на яхте, то с книгой в руках на фоне какого-то университета. Везде она улыбалась. Везде была идеальной. Нигде не было бара. Нигде не было дыма «Dunhill» и усталых теней под глазами. Он выключил телефон, завёл мотор и выехал на трассу. Просто гнал. Без цели. Без маршрута. Пока спидометр не показал сто шестьдесят, а ветер не выдул из головы все вопросы. Вопросы не выдувались. Они только крепли. ... Особняк Разумовского стоял на склоне холма, выше всех вилл, выше старых сосен, выше облаков в пасмурные дни. Макс поднимался по серпантину, и с каждым поворотом Монако раскрывалось перед ним, как карта: порт, яхты, крыши, море— всё уменьшалось, превращалось в игрушечное, нереальное. Дом был именно таким, каким он его представлял. Стекло и бетон. Минимализм, который стоит миллионы. Горизонтальные линии, огромные окна без рам, крыша с зелёными насаждениями— дом вписывался в холм, как часть ландшафта. Ничего лишнего. Ни одной случайности. Парковка— отдельная, под землёй. Макс оставил «Porsche» между «Mercedes-Benz» и «Tesla», поправил воротник рубашки, пиджак он всё-таки надел тёмно-синий, без галстука, и пошёл к входу. Дверь открылась автоматически. Внутри было просторно, прохладно, почти стерильно. Белые стены, серый мраморный пол, панорамные окна, за которыми открывался вид на море. Мебель дорогая, дизайнерская, но неудобная: острые углы, холодные поверхности, кресла, в которых хочется сидеть прямо, а не расслабляться. Хорнер уже был там. И Марко. И несколько инженеров. Они стояли у стойки с шампанским, о чём-то говорили, смеялись. Павел встречал гостей— в тёмных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами, без пиджака. Выглядел моложе, чем на презентации. Домашнее, почти расслабленное лицо. — Макс!— он протянул руку, пожал крепко, по-мужски.— Рад видеть. Проходи, чувствуй себя как дома. «Как дома» было невозможно. В этом доме даже стены пахли порядком и контролем. Макс взял бокал с подноса, сделал глоток. Шампанское было тем же, что и на презентации— сухое, дорогое, без души. Он огляделся. Лили не было. Он не спрашивал о ней. Не оглядывался демонстративно. Но краем глаза сканировал каждую дверь, каждую лестницу, каждую тень. — Ищешь кого-то?— спросил Хорнер, подходя ближе. — Нет. Просто рассматриваю архитектуру. — Ага,— усмехнулся Кристиан.— Конечно. Архитектуру. Ферстаппен не ответил. Через десять минут она спустилась по лестнице. Макс увидел её первым— из всех в зале. Он не мог бы объяснить, как это вышло. Просто взгляд сам нашёл её в полумраке лестничного пролёта, за секунду до того, как она вошла в свет. Чёрное платье. Простое, без выреза, без блёсток, длиной чуть выше колена. Волосы распущены, падают на плечи, те же платиновые пряди, что и в баре. Никаких украшений, кроме браслета. Того самого— потускневшее серебро. Она не улыбалась. Не смотрела по сторонам с вежливым интересом. Просто спустилась, взяла бокал с водой и встала у окна, глядя на море. Акцент. Макс вдруг понял, что ждал этого— её голоса. Того мягкого, тянущегося «р», той музыки, которой не было у других. Как на презентации, она говорила с той забавной интонацией... Он подошёл не сразу. Дал себе время допить шампанское, перекинуться парой фраз с Марко, сделать вид, что ему не терпится. Но внутри всё кипело. Она стояла у окна, и свет заходящего солнца подсвечивал её профиль— скулы, ресницы, изгиб шеи. Макс подошёл сбоку, встал на расстоянии вытянутой руки. — Вид впечатляет,— сказал он. Она повернулась. Их взгляды встретились и снова этот электрический разряд, от которого по коже побежали мурашки. — Да,— ответила она.— Я люблю смотреть на закат с этого балкона. Море становится розовым. Как будто кто-то размешал в нём кровь. — Поэтично для психолога. — Психологи тоже люди.— Она чуть приподняла бровь.— Или ты думаешь, мы только болтаем? — Не знаю. Я с психологами дел не имел. — Зря. Тебе бы не помешало. Макс усмехнулся. Она улыбнулась в ответ— той самой усмешливой улыбкой из бара, которая превращала её из светской барышни в опасную девчонку. — Ты не изменилась,— сказал он. — А должен был кто-то измениться за четыре дня? — Я не про дни. Я про…— он запнулся.— Ладно. Неважно. Лили посмотрела на него внимательно, прищурившись. — Ты злишься. — Нет. — Врёшь. Он хотел возразить, но передумал. Потому что она была права. — Почему ты не сказала?— спросил он тихо, чтобы не слышали остальные.— В баре. Почему не сказала, кто ты? — А кто я?— она пожала плечом.— Дочь архитектора? Богатая наследница? Это ничего не меняет. — Меняет. Ты притворялась. — Я не притворялась. Я была собой.— Она сделала глоток воды, поставила бокал на подоконник.— Слушай, Макс. В баре я была Лили. Просто Лили. Без фамилии, без денег, без отца. Ты разговаривал со мной, потому что я тебе… ну, не потому что я чья-то дочь. Это было честно. А здесь…— она обвела рукой зал, гостей, люстры,— здесь я «дочь Разумовского». И люди смотрят на меня сквозь эту призму. Я устала от этого. Поэтому я ушла в бар. — Ради интереса? — Ради жизни.— Она повернулась к нему всем телом.— Ты не представляешь, как мне скучно. Всё предсказуемо. Люди улыбаются, но хотят твоих денег. Друзья— только пока ты нужен. А в баре… там всё по-настоящему. Люди дерутся, плачут, влюбляются, теряют. Они живые. И для психолога это бесценный опыт. — И ты уволилась, потому что… — Насытилась.— Она сказала это просто, без вызова.— Получила всё, что хотела. Увидела достаточно. Поняла, как работает эта механика. Дальше только повторение. А мне нужен новый вызов. Макс смотрел на неё, и постепенно злость уходила. Потому что она не врала. Она говорила правду— ту, которую он мог понять. Ему тоже было скучно. Ему тоже надоело, что люди видят в нём только гонщика, а не человека. — Ты знала, кто я,— сказал он.— С самого начала. — Да. — И не сказала. — А зачем?— она наклонила голову.— Чтобы ты начал играть роль? «Макс Ферстаппен, пилот Формулы-1, приятно познакомиться».— Она передразнила его голос, чуть ниже, чуть пафоснее.— Нет уж. Мне нужен был человек. Просто человек. Который пьёт виски и смотрит в стакан, как будто там ответы на все вопросы. Он замолчал. Потому что нечего было ответить. — Ты на меня злишься?— спросила она тише. — Не знаю,— признался он.— Должен бы. Но почему-то нет. — Это нормально. Злость часто маскирует другие чувства.— Она улыбнулась уголками губ.— Профессиональное, не обращай внимания. — Ты всегда анализируешь? — Всегда. Это тоже профессиональное. Они стояли у окна, и закат окрашивал море в розовый, как она и сказала. Гости гудели за спиной, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону, официанты разносили закуски. А здесь, у стекла, был свой мир. Только они вдвоём. — Пойдём на террасу,— сказала Лили.— Здесь слишком душно. ... Терраса оказалась продолжением дома— бетон, стекло, минимализм. Но здесь был ветер, солёный, живой, и пахло морем, а не дорогим парфюмом. Внизу, далеко внизу, мерцали огни Монако, похожие на россыпь бриллиантов. Лили оперлась о перила. Ветер трепал её волосы, бросал пряди на лицо. Она не убирала их. — Ты куришь?— спросил Макс. — Иногда. Но здесь нельзя. Отец не любит запах. — А в баре можно было. — В баре я была не здесь,— она повернулась к нему.— Ты так и не спросил главного. — Чего? — Зачем я тебе это рассказываю. Зачем вообще с тобой разговариваю. Зачем вышла на террасу. — Думал, ты сама скажешь. Лили посмотрела на него долго. Её глаза в сумерках стали темнее— не янтарные, а медовые, почти коричневые. В них отражались огни города. — Потому что ты интересный,— сказала она. — Не как гонщик. Как человек. Ты… сложный. Сломанный. Я хочу понять, как ты устроен. — Коллекционируешь пациентов? — Нет.— Она шагнула ближе.— Ищу того, кто поймёт меня без слов. Повисла тишина. Ветер стих, будто тоже затаил дыхание. — Расскажи мне об отце,— попросила Лили. — О моём?— Макс усмехнулся.— Долгая история. — У нас есть время. Он помолчал. Потом заговорил нехотя, по кусочкам, как будто вытаскивал из себя занозы. Рассказал, как Йос возил его по картодромам с четырёх лет. Как заставлял тренироваться, когда другие дети играли. Как оставлял на заправке в Италии, потому что Макс проиграл. Как молчал после неудач и это было хуже криков. Он сам не понимал, как мог рассказать настолько личное незнакомой девушке, но... Лили слушала. Не перебивала. Не давала советов. Просто стояла рядом и кивала. Иногда её пальцы касались его руки— легко, как случайно. — А мать?— спросила она, когда он замолчал. — Ушла. Когда мне было четырнадцать. Не выдержала. — Ты её видишь? — Редко. Она в Бельгии. Новая семья, новая жизнь. — Ты злишься на неё? — Нет.— Он помедлил.— Она сделала правильный выбор. Оставаться было хуже. Лили ничего не сказала. Только сжала его руку— на этот раз не случайно, а осознанно. — Ты сильный,— сказала она.— Сильнее, чем думаешь. — Это не сила. Это привычка терпеть. — Одно другому не мешает. Они стояли на террасе, глядя на море. Внизу, где-то в порту, загудел корабль— низко, протяжно, как живое существо. Макс чувствовал тепло её пальцев на своей руке. Не хотел убирать. — Ты тоже сломанная?— спросил он. — Все мы сломанные,— ответила она.— Просто у одних трещины видны, а у других нет. Он хотел спросить о её трещинах, но не успел. — Лили,— голос Павла разорвал тишину, как нож.— Вы здесь. Отец стоял в дверях террасы, с бокалом в руке. Его лицо было спокойным, но глаза холодные, изучающие. Он перевёл взгляд с дочери на Макса, на их руки, которые всё ещё касались друг друга. — Папа, мы просто разговаривали,— сказала Лили, но не убрала руку. — Я вижу,— Павел шагнул на террасу.— Макс, не составишь мне компанию? Хочу обсудить кое-что по контракту. Наедине. Это не было приглашением. Это было приказом. Лили посмотрела на отца, потом на Макса. В её взгляде мелькнуло что-то... тревога? предупреждение? Но она промолчала. Убрала руку. Сделала шаг назад. — Я в гостиной,— сказала она.— Позови, когда закончите. Она ушла, не оборачиваясь. Разумовский указал на кресла в углу террасы. Два бетонных блока с подушками, за которыми никто не ухаживал, они выцвели на солнце, стали серыми, почти незаметными. — Садись,— сказал Павел. Макс сел. Разумовский— напротив. Некоторое время он молчал, рассматривая Макса, как рассматривают чертёж перед тем, как сказать «переделать». — Ты хороший пилот,— начал он.— Я видел твои гонки. Ты талантлив, амбициозен, у тебя есть характер. Это редкость в вашем мире. «Формула-1»— это престиж. Я хочу, чтобы моё архитектурное бюро ассоциировалось со скоростью, инновациями, победой. Спонсорство «Red Bull»— это реклама моего бренда на мировой арене. Я плачу деньги, чтобы логотип моей компании был на болидах, на форме механиков, на всех пресс-конференциях.Чистый маркетинг. — Ясно. — Я не заканчивал.— Павел поставил бокал на подлокотник кресла.— Я уважаю твои достижения. Но это не даёт тебе права приближаться к моей дочери. Макс напрягся, но не подал виду. — Мы просто разговаривали. — Я видел, как вы «просто разговаривали».— Павел усмехнулся.— Я не слепой. И не наивный. Моя дочь взрослый человек, она сама принимает решения. Но я обязан предупредить: если ты с ней играешь— будет плохо. Не для неё. Для тебя. — Я не играю. — Тогда что ты делаешь?— Разумовский подался вперёд.— Ты гонщик. У тебя контракты, перелёты, гонки по всему миру. У тебя нет времени на отношения. И нет стабильности. Лили нужен человек, который будет рядом. А не тот, кто появляется раз в месяц между этапами. — Вы меня совсем не знаете,— сказал Макс.— Не знаете, что я могу дать. И что не могу. — А ты знаешь?— Павел посмотрел в упор.— Ты вообще знаешь, чего хочешь? Или ты просто реагируешь на красивое лицо и таинственный взгляд? Макс промолчал. Потому что вопрос попал в точку. — Я не запрещаю вам общаться,— продолжил Павел, откинувшись на спинку.— Это бесполезно. Запретный плод сладок, я помню. Но я прошу тебя подумать. Лили не игрушка. Она прошла через многое. Больше, чем ты можешь себе представить. И если ты сделаешь ей больно— я сотру тебя в порошок. Не как спонсор. Как отец. В его голосе не было угрозы. Было холодное, спокойное обещание. Макс знал таких людей, они не блефуют. — Я понял,— сказал он. — Надеюсь,— Разумовский взял бокал.— А теперь иди. Лили ждёт. И пожалуйста, не задерживайся допоздна. Ей завтра рано вставать. Он не сказал «к чему», но Макс понял— это мягкая форма выдворения. Он встал. Сделал шаг к двери, но остановился. — Вы спросили, чего я хочу.— Он повернулся к Павлу.— Я хочу того, чего у меня никогда не было. Не скорости, не титулов. А просто… кого-то, кто видит во мне не гонщика. Павел посмотрел на него долго. Потом кивнул— один раз, едва заметно. — Тогда докажи. Не словами. Делом. Макс ушёл в дом. ... Лили сидела в гостиной, на диване у камина. Огонь не горел. Дето, зачем? Но она смотрела на пустую топку, как будто видела там что-то важное. Макс сел рядом. Не близко. На расстоянии. — Он тебя напугал?— спросила она, не глядя. — Нет. Но он прав. — В чём? — В том, что я не знаю, чего хочу. Лили повернулась к нему. В её глазах не было осуждения, только любопытство. И что-то ещё, тёплое, почти нежное. — Это нормально,— сказала она.— Никто не знает. Те, кто говорят, что знают— врут. — А ты знаешь? Она помолчала. Потом покачала головой. — Я думала, что знаю. Бар, психология, наблюдение за людьми— я думала, это даст мне ответы. Но чем больше я узнаю, тем меньше понимаю. Особенно…— она запнулась. — Что? — Особенно после встречи с тобой. Макс почувствовал, как сердце пропустило удар. Или не пропустило, а ударило сильнее — так, что зазвенело в ушах. — Что ты во мне увидела?— спросил он.— В баре. В первый раз. — Твою пустоту,— ответила она честно.— Она была похожа на мою. Я узнала её. Они смотрели друг на друга. В гостиной было тихо, гости разошлись, Хорнер уехал полчаса назад, Марко тоже. Остались только они, камин без огня и далёкий шум моря. — Лили,— сказал Макс.— Я не умею в отношениях... не умею говорить красиво. Я умею только гонять по кругу, пока не кончится бензин. Если ты ждёшь от меня чего-то… романтичного, не жди. — А если я не жду?— она наклонила голову.— Если я просто хочу быть рядом? Без обязательств. Без ярлыков. Просто… быть. Макс не ответил. Он протянул руку не к ней, нет, к браслету на её запястье. Коснулся потускневшего серебра. — Что это? — Память,— сказала она.— О человеке, которого больше нет. Он не спросил, о ком. Не время. — Я пойду,— сказал он.— Уже поздно. — Да,— она не стала удерживать. Он встал. Сделал шаг к выходу. Потом вернулся. Наклонился и поцеловал её в уголок губ, легко, почти не касаясь. Просто оставил тепло. — Спокойной ночи, Лили. — Спокойной ночи, Макс. Он ушёл. Она смотрела ему вслед, сидя на диване, и её пальцы касались губ там, где он поцеловал. ... Макс вёл машину по серпантину, спускался вниз, к огням Монако. Руль слушался идеально, но руки дрожали. Не от страха. Не от холода. От того, что внутри что-то перевернулось, сдвинулось, встало на новое место. Он не знал, что это. Любовь? Влюблённость? Интерес? Может быть, просто узнавание чужой пустоты, которая эхом отозвалась в его собственной. Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Спасибо, что приехал. И спасибо, что не стал играть роль. Л.» Он улыбнулся. Первый раз за долгое время по-настоящему. И набрал в ответ: «Спасибо, что не стала играть. М.» Где-то на холме, в доме из стекла и бетона, Лили смотрела на его сообщение и тоже улыбалась. Она знала, что это только начало. И знала, что финал может быть разным. Но сейчас, в эту минуту, ей было не страшно.