Глава 5. Домой

Сингапур встретил его стеной влажного воздуха, как только трап коснулся взлётной полосы. Макс вышел из самолёта, и в ту же секунду рубашка прилипла к спине. Он ненавидел этот город. Не за небоскрёбы, не за жару, не за то, что здесь никогда не темнеет по-настоящему, огни горели круглосуточно, выжигая ночь. Он ненавидел Сингапур за то, что здесь невозможно дышать. За то, что трасса петляла по улицам, как змея в тесной клетке. За то, что каждый поворот таил в себе ошибку. И за то, что отец всегда прилетал сюда. Йос не пропускал Сингапур. Говорил, что эта гонка разделяет мужчин и мальчиков. Макс знал: отец приезжает, потому что здесь легче всего увидеть слабость. В духоте, в усталости, в давлении стен, которые приближаются на скорости двести пятьдесят. Они встретились в отеле, за день до квалификации. Йос сидел в кресле у окна, смотрел на город, который не спал. Не обернулся, когда Макс вошёл. — Ты готов?— спросил отец. — Всегда готов. — Не умничай.— Йос повернулся. Лицо спокойное, но глаза холодные, оценивающие.— Третье место в прошлой гонке. Ты потерял две десятых на втором секторе. Я смотрел телеметрию. — Я знаю. — Знаешь, но не исправляешь.— Йос встал, подошёл к окну.— В Сингапуре ошибки не прощают. Если ты снова облажаешься— пеняй на себя. Он не сказал «сын». Не сказал «я верю в тебя». Сказал «пеняй на себя». Макс привык. Но привычка не убирала боль. Она просто прятала её глубже, под мышцы, под кости, туда, где болит, но не видно. — Я справлюсь,— сказал он. — Посмотрим. Отец вышел, не попрощавшись. Макс остался один в номере. Включил кондиционер на полную, сел на кровать, уставился в стену. Телефон лежал рядом. Он знал, что нужно написать Лили. Она прислала сообщение ещё в самолёте: «Когда прилетишь напиши, как будешь в отеле. И не нервничай. Ты справишься». Он не ответил. Не потому что не хотел. Потому что не знал, что сказать. «Мой отец считает меня никчемным»? «Я боюсь облажаться»? «Я устал»? Она бы поняла. Она всегда понимала. Но говорить об этом вслух означало признать, что внутри него есть что-то, что он не может контролировать. А он не умел признавать слабость. Он написал только: «Прилетел. Всё нормально». Через минуту ответ: «Нормально— это не «хорошо». Но ладно. Спи. Завтра важный день». Он усмехнулся. Она всегда раскусывала его. Даже через экран телефона. Макс лёг, выключил свет и долго смотрел в потолок, слушая гул кондиционера. Браслет на левой руке казался тёплым. Он провёл по нему пальцами и закрыл глаза. ... Квалификация прошла лучше, чем он ожидал. Второе место. Не поул, но старт с первого ряда— всё, на что можно было рассчитывать на этой трассе. Макс вернулся в боксы, снял шлем, выдохнул. Механики хлопали по спине, инженеры что-то говорили про настройки, Хорнер улыбался своей фирменной улыбкой. Всё было хорошо. Йос стоял в углу, скрестив руки на груди. Не подошёл. Не сказал ни слова. Только кивнул— один раз, едва заметно. Макс кивнул в ответ. Этого было достаточно. Отец не критиковал— значит, не провалил. В гонке он финишировал вторым. Пропустил Льюиса на первом круге, догнать не смог, трасса не позволяла. Второе место. Подиум. Шампанское, улыбки, фальшивые объятия с соперниками. Всё, как обычно. Но внутри было пусто. Он звонил Лили уже ночью, в номере, сидя на полу у кровати. Спина прижата к тумбочке, голова запрокинута, потолок плывёт. Он не пил, просто устал так, что тело стало чужим. — Второе место,— сказал он в трубку. — Я видела,— ответила Лили. Голос сонный, тёплый.— Ты молодец. — Йос молчит. — Это плохо? — Это хуже, чем если бы он орал. Молчание значит «Ты мог лучше, но я не буду тратить на тебя слова». Она помолчала. Потом сказала: — А что ты сам думаешь? Не Йос. Ты. — Я думаю…— он запнулся.— Я думаю, я выжал из машины всё. Но этого оказалось мало. — Этого достаточно, Макс. Ты на подиуме. В Сингапуре, где обгонять невозможно. Ты пришёл вторым. Это успех. — Для других да. Для меня нет. Она снова замолчала. Надолго. Макс уже подумал, что связь прервалась. — Ты слышишь себя?— спросила она наконец.— Ты требуешь от себя невозможного. Каждый раз. Каждую гонку. А когда не получается— ты себя же и съедаешь. Это не про гонки, Макс. Это про то, как ты относишься к себе. Он не ответил. Потому что она была права. — Приезжай домой,— сказала она.— Отдохнёшь. Поговорим. Не хочешь говорить— просто будем рядом. Домой. Она назвала свой дом, его домом... — Хорошо,— сказал он.— Приеду. — Я буду ждать. Она отключилась. А он остался сидеть на полу, сжимая телефон в руке, и впервые за долгое время подумал: «Может быть, у меня действительно есть дом». ... Он прилетел в Монако через два дня. Самолёт приземлился в шесть вечера. Макс хотел поехать к Лили сразу, но Хорнер настоял на короткой встрече, обсудить следующие этапы, контракты, рекламные съёмки. Макс отмахивался, но Кристиан был настойчив. — Ты стал рассеянным,— заметил Хорнер, когда они сидели в его кабинете.— Это из-за девушки? — Нет. — Врёшь.— Хорнер усмехнулся.— Ладно, не моё дело. Только не теряй голову. У тебя сезон в разгаре. — Я в порядке. — Надеюсь. Макс вышел от Хорнера в восьмом часу. Село солнце, город зажигал огни. Он сел в машину и поехал к Лили, даже не заехав к себе. В багажнике лежала сумка с вещами. Ему было всё равно. Она открыла дверь почти сразу, будто ждала у окна. В лёгком платье, босиком, с влажными волосами— только из душа. Пахло от неё чем-то цветочным и домашним. — Ты голодный?— спросила она. — Нет. — Уставший? — Очень. — Тогда иди в душ. Я постелю. Он хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Просто вошёл, скинул кроссовки у порога и побрёл в ванную. Вода смывала усталость, но не мысли. Он стоял под струями, уткнувшись лбом в кафель, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад он не знал этой женщины. А теперь не представлял, как возвращаться в пустую квартиру, где его никто не ждёт. Когда он вышел, Лили сидела на диване с чашкой чая. Для него тоже— чёрный, без сахара. Он сел рядом, взял чашку, сделал глоток. — Расскажи,— попросила она. — О чём? — О том, что у тебя внутри. Ты выглядишь так, будто нёс мешок с камнями. Макс поставил чашку на стол. Посмотрел на свои руки. На браслет. На мозоли. — Я устал,— сказал он.— Не от гонок. От… всего. От отца, который никогда не доволен. От того, что я должен быть лучшим, но никогда не чувствую себя лучшим. От того, что даже когда побеждаю— внутри пусто. — А со мной? Он поднял глаза. — С тобой не пусто. С тобой… тихо. В хорошем смысле. — Это потому, что я не требую от тебя быть кем-то, кроме тебя самого,— сказала она.— Твой отец требует результата. Твоя команда требует результата. Твои фанаты требуют результата. А я… я просто хочу, чтобы ты был. Живой. Настоящий. — Но я не знаю, какой я настоящий,— признался он.— Я столько лет играл роль, что забыл, кто я без неё. Лили поставила чашку, повернулась к нему всем телом, поджав под себя ногу. — Тогда давай искать вместе,— сказала она.— Не торопясь. Без давления. Просто… будем рядом и смотреть, что получится. Он хотел сказать «да». Хотел обнять её и уткнуться носом в её волосы, как делал в последние недели. Но внутри что-то щёлкнуло— тот самый механизм, который всегда включался, когда кто-то подходил слишком близко. — А если не получится?— спросил он.— Если я не смогу быть тем, кого ты ищешь? — А если я не смогу быть тем, кого ищешь ты?— ответила она вопросом на вопрос. — Мы не знаем будущего, Макс. Никто не знает. Но мы можем выбирать, бояться или пробовать. Я выбираю пробовать. Он посмотрел в её янтарные глаза. Увидел в них то, чего никогда не видел у других— отсутствие страха. Не потому что она была бесстрашной. А потому что она уже пережила самое страшное— потерю. — Я тоже выбираю пробовать,— сказал он. Она улыбнулась. Обняла его. Он закрыл глаза и выдохнул. Впервые за несколько дней. ... Через два дня был благотворительный вечер в отеле «Эрмитаж». Макс не хотел туда ехать. Усталость после перелётов, встреча с Хорнером, бессонная ночь, ему хотелось только лежать на диване у Лили и смотреть глупые фильмы. Но контракт обязывал. Спонсоры платили деньги, и за эти деньги нужно было улыбаться, пожимать руки и делать вид, что тебе не всё равно. Лили осталась дома, готовилась к экзамену по нейропсихологии, который должен был быть через два дня. Она поцеловала его в щеку, сказала: «Не скучай» и уткнулась в учебник. Макс надел костюм, поправил браслет под манжетой и уехал. В зале было шумно. Люди в дорогих платьях и смокингах толпились у столов с шампанским, смеялись, говорили о деньгах, о политике, о том, кто с кем спит. Макс взял бокал, отошёл в угол и приготовился скучать. — Опять ты с кислым лицом,— раздался голос за спиной. Он обернулся. Келли Пике стояла в двух шагах, с бокалом в руке, и улыбалась. На ней было красное платье с открытой спиной, волосы собраны в низкий пучок, на шее— тонкая платиновая цепочка. Она выглядела элегантно, дорого и… легко. Как будто этот вечер был для неё игрой, а не обязанностью. — Я не кислый,— ответил Макс.— Я сосредоточенный. — Это одно и то же,— она подошла ближе.— Как Сингапур? Второе место весьма неплохо. — Неплохо... это проигрыш. — О, боже,— она закатила глаза.— Ты всегда такой пессимист? — Я реалист. — Реалист, который считает подиум провалом.— Она покачала головой.— Знаешь, Макс, иногда полезно радоваться тому, что есть. А не страдать о том, чего нет. Он хотел огрызнуться, но передумал. Потому что она была права, он редко радовался. Даже победа приносила облегчение, а не счастье. — Ты сегодня без Даниила?— спросил он, меняя тему. — В командировке,— Келли пожала плечами.— Так что я предоставлена самой себе. Не составишь компанию? Макс посмотрел на неё. Она не кокетничала— просто предлагала скоротать время. Наверное. — Ладно,— сказал он.— Компания так компания. Они проговорили около часа. О гонках, о путешествиях, о том, как странно, что в Монако почти нет мест, где можно просто посидеть и выпить кофе без риска попасть на фото в жёлтой прессе. Келли шутила, Макс улыбался, впервые за вечер по-настоящему. — Ты неплохой собеседник, когда не ноешь,— сказала она, когда они вышли на террасу подышать. — Я не ною.— Он достал сигарету и прикурил.— Будешь? — Нет, спасибо. Я не курю и тебе не советую... Знаешь, Макс, я тебя давно знаю. Ты всегда был таким... закрытым, напряжённым, будто на плечах у тебя весь мир. Но сегодня ты другой. Расслабленнее. Влюбился, что ли? Макс помолчал. Потом ответил: — Может быть. Келли посмотрела на него с любопытством. — Счастливая девушка. Не каждая может растопить лёд Ферстаппена. — Она не растопляет,— сказал Макс.— Она просто… сидит рядом. И мне становится теплее. Келли ничего не сказала. Только улыбнулась. Грустно, как показалось Максу. Но он мог и ошибаться. — Береги её,— сказала она. Они вернулись в зал. Ещё через час Макс попрощался и уехал к Лили. .... Она сидела на диване, уже без учебника, смотрела какой-то старый фильм. Увидела его, улыбнулась. — Ну как? — Скучно,— он сел рядом, поцеловал в висок.— Но я говорил с Келли Пике. Ты её знаешь? Лили чуть напряглась. Совсем чуть-чуть, Макс заметил бы, только если бы знал её так хорошо. — Слышала. Дочь Нельсона Пике, девушка Квята. Красивая. — Да,— согласился Макс.— И умная. — Ты долго с ней говорил? — Около часа. Мы стояли на террасе, курили. Точнее, она курила. Я просто стоял рядом. Лили кивнула. Не спросила больше ничего. Но Макс почувствовал, что-то изменилось. Как будто тень пробежала по её лицу. Он не придал значения. Или не захотел придавать. — Я устал,— сказал он.— Можно, я останусь? — Ты всегда можешь остаться,— ответила она. Но голос был тише, чем обычно. Он лёг на диван, положив голову ей на колени. Она провела пальцами по его волосам. Фильм шёл своим чередом. За окном гудел город. — Макс,— сказала она через некоторое время. — М-м-м? — Кто она? Келли. Для тебя? Он открыл глаза. Посмотрел на неё снизу вверх. — Никто. Просто знакомая. — Просто знакомая, с которой ты провёл время. — Лили,— он приподнялся на локтях.— Мы говорили о гонках. О погоде. Ни о чём серьёзном. — Я верю,— сказала она.— Но… — Что? — Ничего. Забудь. Она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. Макс не стал спрашивать больше. Он подумал: «Она ревнует. Это пройдёт». И лёг обратно, закрыв глаза. Лили смотрела на его браслет, на свои пальцы в его волосах, на экран телевизора, где шёл чёрно-белый фильм. И думала о том, что в голосе Макса, когда он произносил имя «Келли», было что-то, чего он сам не замечал. Лёгкость. Свобода. Отсутствие груза. Ей захотелось спросить: «А со мной ты так же лёгок? Или я— твой груз?» Она не спросила. ... Через месяц Лили впервые приехала на гонку. Павел пригласил её— сказал, что пора повнимательнее посмотреть на мир, который крутится вокруг Макса. Лили колебалась. Ей не нравилось быть «дочерью спонсора» в паддоке, где все смотрят на тебя сквозь призму денег и связей. Но она хотела увидеть Макса там, где он был настоящим. Или там, где он притворялся настоящим, она ещё не решила. Это был Гран-при Италии. Монца. Храм скорости. Лили стояла в гостевой зоне, с бокалом просекко в руке, и смотрела, как механики готовят машины. Гул толпы, запах бензина, крики фанатов, всё это казалось ей чужим, почти враждебным. Разумовский стоял рядом, комментировал, показывал на боксы, рассказывал о стратегиях. Она кивала, не слушая. Она искала его. Макс появился из боксов за час до старта. В гоночном комбинезоне, с шлемом под мышкой, с лицом, которое она не узнала. Холодное, собранное, непроницаемое. Он не улыбался. Не смотрел по сторонам. Шёл, опустив голову, будто просчитывал каждый шаг. Лили поймала себя на мысли: «Это не мой Макс. Это чужой человек». Он поднял глаза, увидел её. На секунду, только на секунду, его лицо дрогнуло. Но тут же снова застыло. Он кивнул вежливо, как кивают знакомым и прошёл мимо. Не подошёл. Не улыбнулся. Не сказал ни слова. Лили замерла. Внутри что-то оборвалось— не больно, а глухо, как падает тяжёлый предмет на ковёр. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся в боксе. — Он сейчас не может отвлекаться,— сказал Павел, заметив её состояние.— Перед гонкой все пилоты такие. Не принимай на свой счёт. — Я и не принимаю,— ответила Лили. Но это было ложью. Гонку Макс проиграл. — Пятый,— сказал Павел, когда клетчатый флаг упал.— Не его день. Лили ничего не ответила. Она искала взглядом Макса. Она видела, как он вылез из машины— никаких подиумов, никакого шампанского. Механики хлопнули его по плечу, кто-то сказал пару слов, но он не слушал. Просто снял шлем, провёл рукой по мокрым волосам и посмотрел в сторону боксов. Внутри неё боролись два чувства: гордость за то, что он вообще доехал, и обида. Обида за то, что даже здесь, после неудачи, он не впускал её в эту часть своей жизни. После гонки она ждала его у боксов. Среди толпы журналистов, инженеров, спонсоров. Он вышел, взъерошенный, потный, уставший. Увидел её, шагнул было к ней, но кто-то схватил его за руку, что-то спросил, и он отвлёкся. Потом ещё кто-то. Потом Кристиан. Потом Марко. Лили стояла в стороне, невидимая, ненужная. Он бросил на неё быстрый взгляд и отвернулся. Она не стала ждать. Взяла такси, уехала в аэропорт, купила билет на ближайший рейс до Ниццы. В самолёте выключила телефон и смотрела в окно, небо таяло в облаках. ... Макс приехал к ней в тот же вечер. Уже поздно, уже темно, уже сонный Монако притих у моря. Он не звонил, просто сел в машину и поехал, зная, что она будет дома. Не мог иначе. Лили открыла дверь. Глаза сухие, лицо спокойное. Но он видел, она плакала. Не тогда, не при нём. Раньше. Следы слёз ещё не высохли на её щеках. — Ты уехала,— сказал он.— Почему? — Зачем я там была, Макс?— спросила она.— Чтобы смотреть, как ты делаешь вид, что мы незнакомы? — Я не… — Ты не подошёл. Не улыбнулся. Даже не кивнул по-человечески.— Она шагнула в сторону, пропуская его в квартиру.— Заходи. Нечего стоять в дверях. Он вошёл. Остановился посередине гостиной, не зная, куда сесть. Она села на диван, обхватила себя руками. — Я понимаю, что гонка— это важно,— сказала она.— Понимаю, что ты должен быть сосредоточен. Но ты мог хотя бы посмотреть на меня. Не как на пустое место. — Я был в режиме,— ответил он.— Я не могу переключаться, когда рядом… когда на меня смотрят. Там были камеры, журналисты, спонсоры. — А я кто?— она подняла глаза.— Я тоже спонсор? Или журналист? Или просто девушка, у которой ты спишь, но не хочешь, чтобы об этом знали? — Лили… — Нет, Макс. Ты ответь. Кто я для тебя? Он молчал. Потому что не знал, что ответить. «Любимая»? Он не говорил этого слова никому. «Девушка»? Слишком просто. «Дом»? Он сказал это однажды, но тогда это было легко. Сейчас— тяжело. — Я не хотел делать тебе больно,— сказал он наконец. — Не хотел, но сделал.— Она покачала головой.— Я не прошу тебя кричать о наших отношениях на каждом углу. Я прошу тебя не делать вид, что меня не существует. Это разные вещи. — Ты права,— сказал он.— Я облажался. Она посмотрела на него. Долго. Потом её лицо смягчилось. — Садись,— сказала она.— Ты выглядишь так, будто сейчас упадёшь. Он сел рядом. Не близко, на расстоянии вытянутой руки. Она сама подвинулась, взяла его за руку. — Я не хочу ссориться,— сказала она.— Я хочу понять. Как мне быть рядом с тобой там, где ты— гонщик? Как не чувствовать себя лишней? — Я сам не знаю,— признался он.— Я никогда раньше не впускал никого в эту часть жизни. Никого. — Тогда учись,— сказала она.— Ошибайся. Но не отворачивайся. Пожалуйста. Он кивнул. Обнял её. Уткнулся носом в её волосы. — Прости,— сказал он. — Прощаю,— ответила она. Но в её голосе не было лёгкости. Было что-то другое— усталость, может быть. Или знание, что это не последний раз. ... Он уехал на следующий этап через два дня. Лили провожала его в аэропорту, как всегда, у выхода на посадку. Обнял, поцеловал в лоб, сказал «Скоро вернусь». Она улыбнулась. Сказала: «Жду». Но когда он скрылся за стеклянными дверями, она не пошла к выходу. Села в кресло у окна, смотрела на взлетающие самолёты, достала телефон. Написала: «Ты в порядке?» Ответ пришёл через десять минут: «Да. Скучаю». Она улыбнулась. Грустно. Потому что знала: он скучает не по ней. Он скучает по версии себя, который может быть с ней. Тому, который смеётся, лежит на диване, пьёт чай и не думает о гонках. Тому, который остаётся здесь, в её квартире, в серых стенах, в тишине. А когда уезжает, надевает на себя броню. Становится чужим. Она провела пальцами по браслету. Подумала: «Долго ли я смогу ждать? Долго ли я смогу делить его с тем, другим Максом?» Ответа не было. Она встала, поправила сумку на плече и пошла к выходу. За окном садился самолёт. Её самолёт? Его самолёт? Не важно. Важно было то, что она всё ещё ждала. И боялась, что однажды устанет.