Глава 4. Браслеты

Три недели после ужина у Разумовского прошли как в тумане. Макс летал из Монако в Англию, из Англии в Австрию, из Австрии в Бельгию. Гонки, симулятор, пресс-конференции, встречи с инженерами, бесконечные перелёты, где время сжимается до размеров кресла в бизнес-классе и пластикового стакана с водой. Он привык к этому ритму. Он жил в нём с семнадцати лет. Но сейчас что-то изменилось. Телефон всегда лежал в кармане. Не потому что он ждал звонков от Хорнера или сообщений от инженеров. Он ждал её. «Как прошла тренировка?»— писала Лили в шесть утра, когда он уже был в зале. «Не спишь?»— в час ночи, когда он возвращался в отель. «Сегодня видела твою гонку по телевизору. Ты рисковал на третьем круге. Зря». Она не смотрела гонки раньше, призналась как-то. Начала смотреть после их знакомства. И теперь замечала детали, которые не замечали даже комментаторы. Макса это одновременно радовало и пугало. Кто-то следил за ним. Не за статистикой. Не за титулами. За ним. Они встретились всего дважды за эти три недели. Один раз в кафе на набережной, где он приехал на час между тренировкой и вылетом. Она ждала его с двумя чашками кофе— чёрный без сахара для него, капучино для себя. У неё были тени под глазами— сессия, сказала она, зачёты, бессонные ночи. Он хотел спросить, почему она не спит, но не спросил. Побоялся показаться навязчивым. Второй раз у неё дома. Он не был там раньше. Знал только, что она живёт отдельно от отца, в районе Ла-Русс, недалеко от старого порта. Дом оказался очень примечательным из-за своего строения. Она встретила его в дверях, босиком, в длинном сером свитере, который сползал с плеча. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни грамма косметики. Уставшая, домашняя, настоящая. — Проходи,— сказала она.— вот тебе тапочки. Макс хмыкнул, когда она проткнула ему комнатные тапочки в виде огромных медвежьих лап. Он вошёл в гостиную. Просторная гостиная в серых тонах, стены цвета мокрого асфальта, такой же диван, стеклянный стол на тонких ножках. Высокие потолки, панорамные окна, с которых открывался вид на крыши и кусочек моря. Никакой вычурности, никакой безвкусицы. Дорого, но со вкусом. Минимализм, который стоил целое состояние, но выглядел так, будто здесь просто живут, а не выставляют напоказ. Что не сказать про внешнюю часть дома. На стенах чёрно-белые фотографии. Архитектура. Городские пейзажи. Одно семейное фото: она, мужчина и женщина, и мальчик лет двенадцати. Все улыбаются. Макс узнал Павла, но женщина и мальчик были незнакомыми. — Хорошо здесь,— сказал он, садясь на диван. — Спасибо. Отец помог с ремонтом. У него хороший вкус, ты видел. — Видел. Но его дом холодный. А здесь нет. Лили посмотрела на него с интересом. — Ты наблюдательный. Это комплимент? — Просто факт. Она улыбнулась и ушла на кухню, чтобы заварить чай. Макс остался в гостиной, рассматривая фотографии. Женщина на снимке была красива— тёмные волосы, мягкие черты лица, та же улыбка, что и у Лили. Мальчик светловолосый, с веснушками, держал в руках футбольный мяч. Макс почувствовал, что смотрит на что-то личное, почти запретное, но не мог отвести взгляд. — Это моя мама,— голос Лили раздался за спиной.— И брат. Миша. Он обернулся. Она стояла с двумя кружками в руках, и её лицо изменилось. Стало тише, серьёзнее, старше. — Их нет?— спросил он. Не «они умерли», а «их нет». Мягче. — Нет,— она поставила кружки на стол.— Уже больше года. Макс не знал, что сказать. В его мире люди не умирали— они уходили. Мать ушла. Отец уходил каждый раз, когда Макс проигрывал. Но чтобы вот так навсегда, без возврата... он не сталкивался. — Авария,— сказала Лили, садясь на диван. Поджала под себя ноги, обхватила кружку руками.— Они ехали из Питера в Москву. Лёд, встречка, грузовик. Водитель грузовика выжил. Она говорила спокойно, будто читала лекцию. Но пальцы сжимали кружку так, что костяшки побелели. — Мне тогда было восемнадцать. Я только поступила в университет, переехала в Монако к отцу, думала, что жизнь только начинается. А потом звонок в четыре утра. И всё. — Лили… — Не надо,— она подняла руку.— Не надо меня жалеть. Я справилась. Просто… иногда бывает тяжело. Он смотрел на неё— на её руки, на браслет, который она носила не снимая. Потускневшее серебро, почти незаметная гравировка. — Это его подарок?— спросил он, кивнув на браслет. Она провела пальцами по металлу. — Миша подарил на моё шестнадцатилетие. Он тогда копил на новый телефон, но купил мне это. Сказал: «Ты всегда будешь со мной, даже если я потеряюсь».— Она усмехнулась, но глаза остались сухими.— Потерялся он. А браслет остался. — Можно?— Макс протянул руку. Она кивнула. Он осторожно коснулся браслета, тонкая цепочка, крошечная подвеска в виде звезды. Тёплый от её тела. — Я не сниму его никогда,— сказала Лили.— Пока жива. Они сидели молча. Чай остывал в кружках. За окном темнело, и огни Монако зажигались один за другим, превращая город в сверкающую карту созвездий. — Ты поэтому пошла в психологию?— спросил Макс. — Поэтому.— Она подняла глаза.— Хотела понять, как работает боль. Как люди с ней живут. Как не сломаться. — И поняла? — Поняла, что универсального рецепта нет. Все справляются по-разному. Кто-то пьёт, кто-то работает без выходных, кто-то…— она посмотрела на него,— кто-то гоняет на бешеной скорости, рискуя жизнью каждый уик-энд. Макс замер. — Ты про меня? — А ты думаешь, я не заметила?— она наклонила голову.— Твоя работа— это не просто спорт. Это способ забыть. Отключиться. Перестать чувствовать. На скорости ста километров в час не думаешь об отце. На двухстах— не думаешь ни о чём. Он хотел возразить. Сказать, что она не права. Что он любит гонки, что это его жизнь. Но она смотрела на него своими янтарными глазами, и он понимал: она видит правду. Ту, которую он прятал даже от себя. — И что мне делать?— спросил он. Голос сел, стал чужим. — Ничего,— она пожала плечами.— Я не твой терапевт, Макс. Я просто… рядом. Если ты хочешь говорить— говори. Если нет— молчи. Я не давлю. — Ты уже давишь,— усмехнулся он. — Нет. Это ты давишь на себя сам. Я только смотрю. Они замолчали. Чай остыл окончательно. Лили встала, забрала кружки, ушла на кухню. Макс смотрел ей вслед. На серый свитер, который сползал с плеча. На босые ступни. На то, как она двигалась— плавно, бесшумно, будто не касалась пола. Он вдруг понял, что хочет остаться здесь. Не на ночь. Не на час. Просто остаться. В этом доме, где пахло чаем и чем-то ещё— сухими цветами, что ли, или старыми книгами. Где было тихо и не нужно было ничего доказывать. Она вернулась, села рядом. Ближе, чем раньше. — Расскажи о себе,— попросила она.— Не о гонках. О себе. — А что рассказывать?— он пожал плечами.— Я с четырёх лет за рулём. Школы не было — только картинги, тренировки, перелёты. Друзей не было, только соперники. Дома не было, только гостиницы. — А сейчас? Сейчас есть дом? — Квартира в Монако. Большая, пустая, стерильная. Как в отеле. Я там почти не бываю. — А хотел бы бывать? Макс задумался. Никто никогда не спрашивал его, хочет ли он возвращаться домой. Дом был местом, где он спал между гонками. Не больше. — Не знаю,— признался он.— Наверное, да. Лили ничего не сказала. Просто взяла его за руку. Сплела пальцы. Он не отстранился. — Можно, я останусь сегодня?— спросил он.— Не для того… Просто… не хочу возвращаться в пустоту. — Оставайся,— ответила она.— У меня есть свободная комната. Но я предупреждаю: я готовлю так себе и пью чай из пакетиков. — Я не привередливый. — А я проверю. Она улыбнулась, и в её глазах зажглись искры— те самые, из бара, когда она смеялась над его заказом. Макс почувствовал, как внутри отпускает. Та гайка, которую он закручивал годами, вдруг ослабла. И стало легче дышать. ... Он не спал в свободной комнате. Они сидели на диване до трёх ночи, пили чай, она— с бергамотом, он— чёрный, слушали джаз, который она включила на колонке. Говорили о всякой ерунде— о книгах, о фильмах, о том, как странно, что в Монако почти нет нормальных парков. А потом она спросила: — Ты когда-нибудь влюблялся? Макс помолчал. В его жизни были девушки. Модели, актрисы, дочери спонсоров. Красивые, удобные, ненастоящие. Они появлялись и исчезали, как тени. Ни одна не задерживалась дольше пары месяцев. — Не знаю,— ответил он честно. — Не разрешаешь себе? — Какая разница? — Разница есть.— Она отставила кружку.— Не умеешь— можно научиться. Не разрешаешь— придётся разбираться, почему. — Ты сейчас серьёзно? Говоришь как психолог? — Нет. Как человек, которому не всё равно. Он посмотрел на неё. В полумраке гостиной, при свете торшера, её лицо казалось ещё более хрупким, чем днём. Тени под глазами, бледная кожа, янтарный блеск. Она ждала ответа. — Я боюсь,— сказал он наконец.— Привязаться. А потом потерять. Как мать. — Это не про потерю, Макс. Это про страх. Он живёт в тебе, но это не значит, что он прав. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже боюсь.— Она взяла его за руку.— Каждый день. Каждый раз, когда выхожу из дома. Каждый раз, когда кто-то мне нравится. Но если не пробовать, то зачем всё? Макс сжал её пальцы. Она не отняла. — Лили,— сказал он.— Я не умею быть хорошим парнем. Я эгоист, я закрытый, я всё время в разъездах. Я не смогу дать тебе то, что дают нормальные мужчины. — А мне не нужен нормальный мужчина,— ответила она.— Мне нужен ты. Такой, какой есть. Сломанный, закрытый, эгоистичный. Потому что я тоже сломанная. И закрытая. И эгоистичная. Он не знал, что на это ответить. Поэтому наклонился и поцеловал её. Не в уголок губ, как в прошлый раз, а по-настоящему. Медленно, осторожно, спрашивая разрешения каждым движением. Она ответила. И в этом поцелуе не было страсти. Было обещание. Не громкое, не на всю жизнь— простое: «Я здесь. Я не уйду. Пока ты меня не прогонишь». Они отстранились. Лили коснулась его лица кончиками пальцев. — Не прогоню,— сказала она.— Если ты не прогонишь меня. — Не прогоню,— ответил он. Это была ложь. Он знал это. Она, наверное, тоже. Но в ту минуту им хотелось верить. ... Неделю спустя Макс уезжал на Гран-при Сингапура. Ночная гонка, духота, влажность, риск ошибки выше, чем где-либо. Он ненавидел Сингапур— за жару, за узкие улицы, за то, что там почти невозможно обгонять. Но в этот раз он улетал с лёгким сердцем. Лили провожала его в аэропорту. Не в здании, они договорились встретиться у выхода на посадку, чтобы не привлекать внимания. Она стояла у колонны, в джинсах и белой футболке, с рюкзаком за плечами, только что с лекции. — Привези мне победу,— сказала она, улыбаясь. — Постараюсь. — Не старайся. Просто сделай. Она обняла его. Крепко, по-настоящему, уткнувшись носом в плечо. Он чувствовал её запах— что-то цветочное, лёгкое, непохожее на те духи, которыми пользовались другие девушки. — Держи,— она отстранилась и протянула ему маленький свёрток. Макс развернул. Браслет. Тонкая кожаная нить с серебряной застёжкой. Простой, почти аскетичный, но красивый. — Чтобы ты помнил, что есть место, куда ты можешь вернуться,— сказала она.— И человек, который ждёт. Он надел браслет на левую руку. Покрутил, привыкая. — Я не сниму его,— сказал он.— Даже во время гонок. — Спрячешь под формой? — Спрячу. Она улыбнулась. Счастливо, но с грустинкой — той самой, которая появляется, когда знаешь, что расставание будет долгим. — Лети,— сказала она.— И возвращайся. Он поцеловал её в лоб, развернулся и пошёл к выходу на посадку. Не оглядывался. Знал, что если оглянется не улетит. Лили стояла у колонны, пока он не скрылся за стеклянными дверями. Потом достала телефон, открыла чат и написала: «Браслет— это не просто украшение. Это мой способ сказать, что я рядом. Даже когда тебя нет». Ответ пришёл через минуту: «Я знаю. Спасибо». Она спрятала телефон в карман и пошла к выходу. В наушниках играл джаз, за окном аэропорта садился самолёт, и в её голове крутилась одна мысль: «Ты даже не представляешь, как сильно я хочу, чтобы ты вернулся». В самолёте Макс смотрел на браслет и улыбался. Рядом спал его физиотерапевт. Где-то в хвосте инженеры обсуждали настройки. Стюардесса разносила воду. Он чувствовал тепло её рук на своей коже. И знал, это только начало. Что бы ни случилось дальше, эта нить уже связала их. Тонкая, кожаная, с серебряной застёжкой. И он не собирался её рвать.